Премьер драматической труппы отдыхал после обеда и курил сигару, откинувшись на диване в угол и вытянув одну ногу. В комнате с претензией на роскошь, безвкусно заставленной мягкой мебелью, столиками и ширмами, густели сумерки. Сквозь шторы пробивался синеватый вечер и доносился смутный гул улицы. Актер лениво пускал дым. Ему дремалось.

В дверь несколько раз постучали осторожно, очень тихо.

-- Можно! -- крикнул он сонно.

Дверь неуверенно скрипнула, и из темноты коридора в комнату заглянула миловидная, почти детская головка.

Актер опустил ногу, встряхнулся, оправился и, поднявшись с дивана, сказал:

-- Войдите, прошу. Пожалуйста, простите... Я, знаете, после обеда...

Вошла молодая девушка с бледным хорошеньким лицом и пышными, очень нежными, светлыми волосами. Они упорно выбивались из-под шляпки и надвигались на большие наивные глаза. Одета была девушка в гимназическое платье и коротенькую жакетку.

-- Пожалуйста, -- повторил он и потер руки. -- Чем могу служить? Она держала в руках цветы, завернутые в бумагу, и смущенно стояла среди комнаты.

-- Пожалуйста, не стесняйтесь. -- Он придвинул кресло. -- Прошу, присядьте.

Она с детской неуклюжестью села и сказала:

-- Простите, я, не будучи с вами знакома, осмелилась...

И прервав себя, скороговоркой, как заученное, выпалила:

-- Простите, будучи поклонницей вашего таланта, я дерзнула преподнести вам цветы. Вот...

Она протянула цветы и покраснела...

-- А!.. Спасибо.

Он поклонился, с любопытством посмотрел на девушку и, взяв протянутые цветы, развернул, понюхал и положил осторожно на книги. Помолчали. У актера на губах появилась загадочная улыбка.

-- Вы меня видели на сцене? -- спросил он, усаживаясь на диване против нее.

-- Да. Я просто очарована... Вы такой гениальный артист!

Он усмехнулся и стал подробно рассматривать гостью.

-- Какая же роль вам нравится?.. -- спросил он, помолчав.

Она назвала пьесу и опять стала восторгаться его игрой.

-- А! М-да... В этой роли я, кажется, имею успех...

"Милая девчурка, довольно хорошенькая", -- подумал он, подавив зевок, и пересел ближе.

-- Вы учитесь?

-- Да, я гимназистка. Последний год.

Она неловко сидела в кресле, и ее малокровное лицо покрылось румянцем. Актер не знал, о чем говорить, его клонило ко сну.

-- У меня к вам просьба, очень, очень большая, -- сказала она, вспыхивая. -- Дайте слово, что исполните. Ну, умоляю, дайте слово!

-- Да в чем дело, говорите.

-- Подарите мне вашу фотографию... С надписью.

Актер пошевелил ногой, поморщился и сказал.

-- У меня нет, честное слово! Я все раздал.

Она стала упорно просить. Он подумал, нехотя порылся в ящике, вынул фотографию и, надписав, протянул ей, стоящей в благоговейном ожидании.

-- Вот. Эта последняя, она мне нужна была, клянусь... И я ее жертвую вам, видите...

-- Спасибо! Спасибо!

Она схватила фотографию обеими руками, вгляделась в нее и вдруг, порывисто прижав к губам, стала ее осыпать поцелуями.

-- Милый, дуся, какая вы прелесть, как я влюблена в вас!..

Актер тонко улыбался и с любопытством поглядывал на нее! "Странная девчонка, психопатка", -- думал он.

В комнате потемнело. Он зажег электричество. Вместе с глубокими сумерками исчезла неловкость. Гимназистка поправила издали перед зеркалом волосы и сказала, уже развязнее:

-- Я вам очень помешала? Может быть, я пришла некстати? Вы никого не ждете?

Он поджал губу.

-- Нет. Особенно не помешали, я очень рад... Хотя, вообще, я сегодня занят...

Он что-то перебирал на столе и, когда поднял глаза, -- увидел, что гимназистка стоит опершись рукой о спинку кресла и смотрит на него с необычайно странным выражением. Лицо пылает, губы полуоткрыты, глаза затуманены. Актер на мгновенье вспыхнул, но, вспомнив прошлую ночь, почувствовал разбитость и усталость во всем теле. Он потянулся, прошелся по комнате и сказал:

-- Да, так я буду очень рад... Вы очень милая... Сегодня я, действительно, немного занят...

Она ушла медленно, что-то ожидая, надолго задержав свою маленькую, влажную ручку в его ладони.

-- Наташа, почему вы не докладываете, когда ко мне приходят! -- крикнул он в коридор,

-- Я не заметила, как они вошли, -- ответила горничная.

* * *

Она тихо постучала и смело вошла в полутемную комнату. Он поднялся к ней навстречу и не узнал -- за это время у него побывало несколько незнакомых девушек. Он сказал:

-- Войдите, чем могу служить? Я извиняюсь за костюм.

-- Вы меня не узнаете! -- воскликнула она. -- Как вам не стыдно! Ну, я уйду... Но я вас безумно хотела видеть.

Он вспомнил.

-- А! Милая гимназистка! Вы долго не заходили... Ну, сядьте, поболтаем.

Она была такая тоненькая и хрупкая в синеватых сумерках. Светлые волосы мягко обрамляли ее детское лицо. Актер оживился.

-- Снимите жакетку и шляпу, -- сказал он и пошел через комнату; но, подумав, не зажег электричества.

-- Ну, снимите. Дайте я вам помогу.

От нее пахло духами и нежной девичьей кожей. Когда он дотронулся до ее худеньких плеч, она вздрогнула и закрыла лицо руками.

-- Ради Бога, оставьте меня... Умоляю вас...

-- Почему? -- удивился он.

-- Умоляю!..

Он посмотрел в ее сумрачное лицо и загадочно улыбнулся.

Постоял в нерешительности несколько секунд и развязно подошел.

-- Ну, это пустяки. Разденьтесь и посидите. Он отколол ей шляпку.

Она прижалась к нему пышной головкой.

-- Умоляю вас! Я не могу, поймите...

-- Что не можете? Ну, сядем на диван. В чем дело? Почему, детка, до вас нельзя дотрагиваться!..

Он усадил ее и обнял. Она закрывала лицо руками.

-- Поймите, я не могу вынести вашего прикосновения... Потому что я... я... уже женщина... Я не владею собой...

Он слегка отстранился.

-- Вот как... Так рано? Сколько же вам лет!

-- Мне уже скоро семнадцать. Но, пожалуйста!.. Я очень много знаю и много пережила. Я уже не девочка...

Она рассказала, что жизнь ее полна приключений. А полгода назад она увлеклась певцом, -- он у них бывал. Ходила к нему слушать его голос (ах, она трепетала, когда он пел!) -- и смотреть открытки. У него было очень много интересных открыток. Боже, как она плакала! Конечно, это смешно... Он каждый день встречал ее у гимназии. Он причинял боль, он был очень сильный... Теперь он ей противен. У него пожилая дама и ребенок... Фи!.. В общем тяжело все это вспомнить. Боже, какие люди эгоисты! Если б узнала мама или брат! Ее убили бы...

Лица смутно различались. Актер близко придвинулся, слушал, и его бритое лицо загадочно улыбалось в темноте. Пышные, очень нежные волосы дотрагивались до его щеки. Она говорила и вздрагивала всем своим тоненьким телом. Он прошелся по комнате, заглянул за ширмы и опять вернулся на диван.

-- Зажечь электричество? -- спросил он вкрадчиво, близко наклоняясь. Она протянула руки и неловко обняла его шею.

-- Милый, дуся, как я люблю вас!

Он принимал ее порывистые, мягкие поцелуи, она задыхалась и шептала:

-- Милый, поцелуй меня крепче... Ну, сделай мне очень, очень больно... Укуси меня...

Потом он зажег электричество и пошел за ширмы. Она поправляла гребенки и, странно оживившись, болтала без умолку.

Он вернулся, щурясь от света, который делал больно глазам.

-- Когда я вас увидала, я сказала: "Это должно произойти, это он"...

-- Мне нужно будет скоро уйти, -- сказал он и потянулся. -- Вы не обидитесь?..

-- Нет, я тоже не могу, должна домой торопиться. Который час?..

Он мысленно поторапливал ее. Она болтала:

-- ...Брат меня любит, он странный, тяжелый человек. Ужасно за меня боятся и держат меня просто в цепях. Брат даже бьет меня. Как вам это покажется!..

Он терпеливо слушал, откинувшись назад,

-- ...Вместо того, чтобы готовиться, -- щебетала она, -- мы две ночи кутили с офицерами... только вы не подумайте!.. Где мы только ни были! А мама была уверена, что я у подруги занимаюсь. Удивительно, как мы экзамены сдавали!..

...Вот Колесова и Анютина бывают у капитана. Они меня тащили, там собираются... говорят, -- страшно забавно и интересно. Ну, я, конечно, не пошла. Я знаю, в чем там дело...

...По-моему, отчего не принадлежать любимому человеку, если любишь? Любовь должна быть свободной... Женщина имеет такое же право...

Он рассеянно качал ногой, думая о другом. У него появилось дурное настроение. Становилось положительно тоскливо. Он уныло смотрел в окно, где еще синели глубокие сумерки.

-- ...Вы же меня не слушаете! Так слушайте: ну, вот вы знаете артиста К. Так я ее удерживаю, говорю: "Леля, не надо", а она прошла за кулисы, подходит к нему и говорит: "Дарю вам цветы и себя"... Он говорит: "Сегодня после спектакля я вас жду". Я говорю ему: "Стыдно пользоваться доверием глупой девочки, это нечестно"... А он: "Это, Зина, не ваше дело!" Мы, конечно, поссорились. Бедная, -- она совсем пропала. Я ее недавно встретила... А какая она хорошенькая!

Он встал, поцеловал ее в мягкие волосы и сказал:

-- Ну, до свиданья, моя девочка... Мне уже некогда. Приходи, я буду рад... Приходи...

Она ушла. Он еще долго сидел и скверное настроение разрасталось. Он собрался уйти и с неприязнью посмотрел в зеркало на свое бритое, выразительное, уже поблекшее лицо.

Он был очень удивлен, когда увидел на диване маленькую женщину. Она лежала, согнув колени, подложив под голову руки, и спала. На темном диване большим светлым пятном выделялись пышные, мягкие волосы. Он подошел, наклонился и воскликнул:

-- Зина, как вы здесь очутились!?

В нем шевельнулась тревога и досада. Что нужно этой сумасбродной девочке?.. Вот еще навязалась!

-- Зачем вы пришли сегодня? Так поздно...

Она подняла голову, села, очнулась от сна и сказала:

-- Простите, я останусь у вас до утра. Я сегодня убежала из дому.

-- Сумасшедшая! Ведь это безумие. Если дома узнают...

-- Они не узнают, не бойтесь. Но я не могла... Я убежала, меня больно обидели... Боже мой, ведь нельзя же так!

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Он смягчился и погладил ее по волосам.

-- Что же с тобой?

Она плакала и ни за что не хотела рассказать. Он перестал расспрашивать.

Понемногу она успокоилась, посмотрела долго и печально вздохнула.

-- Я вас так люблю... не знаю, что будет... Можно мне остаться?

Она была в этот раз очень привлекательна своей нежной беспомощностью. Глаза блестели печально и влажно.

-- Останься. Куда же теперь пойдешь? Уже час ночи.

Он присел к письменному столу и чем-то занялся. Она все молчала неподвижно на диване, в полумраке, и смотрела, не отрываясь, долгим, задумчивым взглядом. Он пересел к ней и хотел ее обнять. Она отодвинулась.

Он спросил:

-- Ты меня не любишь больше?

Она по-детски порывисто прильнула к нему

-- Посидим так, поговорим, -- сказала она.

Он поцеловал ее, подумал, что у нее кожа от слез имеет какой-то кисленький вкус и, зевнув, сказал:

-- Но ведь уже поздно, Девочка моя. Пора спать...

Он очнулся от усталой дремоты. Начинало светать. За ширмами был тихий полумрак, Он разглядел, что Зина сидит на постели, отодвинувшись, и смотрит на него упорно и задумчиво. Он поднялся и удивленно спросил:

-- Почему не спишь?

Она ничего не ответила и продолжала глядеть неподвижно. Он очнулся совсем и еще раз переспросил:

-- Что же ты, Зина? Что за фантазия!

Она тихо сказала:

-- Мне не хочется спать. Я тебе не мешаю. Спи.

Он лег, но сон исчез и непонятная тревога стала подкрадываться к сердцу. Было очень тихо, сумрачно и странно. В открытую форточку дышал рассвет и долетали редкие звуки утренней улицы.

Он закинул за голову руки и смотрел на Зину. Она сидела понурясь маленькая и хрупкая, сложив голые ручки на коленях, и с худеньких плеч сползала рубашка. Большие нежно спутанные волосы трогательно уменьшали бледное личико.

Он лежал неподвижно, и также неподвижно, устремив на него глаза, сидела Зина. Непонятное чувство поднималось в нем. Какая-то печаль, смутное и тихое воспоминание, жалость. Что же это?

Он подумал: "Зина похожа на кого-то. На кого? -- невозможно вспомнить, но мучительно похожа"...

Странное ощущение заволакивало сердце. Не то воспоминание, не то грусть. Давнее, совсем забытое и стертое. "Весна далекая моя"... -- вдруг подумалось ему. И он туманно и радостно вспомнил маленький, провинциальный город. Давно, в ранней юности, в милые гимназические годы.

Она сидела, поджав ноги и наклонив набок головку. У нее были печальные, печальные глаза, и в них блестели слезинки,

-- Что ты, Зина? -- спросил он незнакомым голосом.

Она посмотрела далеко перед собой и сказала тихо:

-- Ничего... -- потом вдруг прижала голые ручки к груди и с тоской крикнула:

-- Господи, как хочется мне любви! Настоящей, святой любви!..

Что-то знакомое и жуткое было в этом наивном выкрике. "Весна моя светлая!" -- опять шевельнулось в сердце.

Он молчал, посмотрел на Зину, на ее худенькие плечи и вдруг тяжелые, душные слезы подступили и сдавили горло.

Он сел и нежно с глубокой жалостью прижал ее голову к себе:

-- Бедная моя девочка!..

Он глотал слезы, прижимал ее голову и думал: "Что же это такое? Почему? Ведь юность должна быть чистой и радостной. Куда она идет? Какое проклятие тяготеет над нею? Неужели никто не видит, не слышит? Жестокие, безумные, преступные сердца! За что мы обманываем и губим чистую юность?.."

Он охватил ее тонкие руки.

-- Зиночка, прости меня, оттолкни, как гадину. Зиночка, я виноват глубоко, без оправданья!

Она смотрела испуганно и вопросительно:

-- В чем?

-- В том же, что и все. Ты не понимаешь, Зина, бедняжка, ты не понимаешь. Мы все убийцы. Мы убиваем и тело, и душу... Прости!..

Зина сидела вопросительная, с открытыми, худенькими плечами, со спутанными, такими большими и нежными волосами, хорошенькая и печальная, похожая на больной, выращенный в теплице цветок.

Они не спали всю ночь. Утром актер серьезно сказал ей:

-- Зина, не приходи больше ко мне. Не надо. Я советую тебе, -- задумайся над своей жизнью и над всем, что ты делаешь. Ко мне не надо ходить, я ничего не дам тебе, я измятый и вредный человек. Прощай.

Она ушла, молчаливая и бледная. И нельзя было понять, о чем она думает, обижена она или благодарна...

Впервые: журнал " Пробуждение ", 1 912 , No 12 .