ГЛАВА ПЕРВАЯ

Моисей и тростник. — Мисс Ватсон. — Том Сойер.

Вы, вероятно, слыхали про известного сорванца Тома Сойера. А если не слыхали — не беда! Вы сейчас познакомитесь с ним. Я — друг и приятель этого самого Тома, про которого написана целая книга. В книге рассказывается, как мы с Томом нашли деньги, спрятанные в пещере разбойниками, и сделались богачами.

Судья Тэчер взял у нас эти деньги и положил их в банк на проценты, дававшие нам ежедневно по одному доллару. Я, право, даже не знаю, что делать человеку с такой кучей денег. Вдова Дуглас взяла меня к себе вместо сына и хочет сделать из меня «культурного юношу», как она говорит. Но это мне совсем не по вкусу: очень тяжело жить с утра до вечера в одной и той же квартире. К тому же вдова ужасно аккуратная и степенная женщина. Я не вынес этой жизни и сбежал. Опять нарядился в лохмотья, влез в бочку из-под сахара — и зажил на свободе в своё удовольствие. Но Том Сойер разыскал меня и заявил, что он скоро сделается атаманом разбойников и примет меня в свою шайку, если я вернусь в дом вдовы и буду жить, как приличные люди. Я вернулся.

Вдова поплакала при моём возвращении, назвала меня бедной, заблудшей овечкой. Впрочем, ничего обидного она не хотела сказать. Опять на мне новый костюм, в котором мне так тесно и неловко. Работать в этом костюме нельзя, а можно только потеть и потеть и потеть. Опять всё пошло по-старому. Когда вдова звонила в колокол, все должны были садиться за стол, но и тогда не смели дотрагиваться до еды. Надо было ещё ждать, пока вдова побормочет над блюдом.^[1] Этим она ничего скверного не хотела сказать про еду, хотя, конечно, мне не слишком-то нравилось, что каждое кушанье было приготовлено отдельно: суп — отдельно, жаркое — отдельно, овощи — отдельно. То ли дело у меня в бочке: всё смешано в одну кучу — гораздо вкуснее!

После ужина вдова брала книжку.

После ужина вдова брала книжку и принималась учить меня про Моисея и толковать что-то такое про тростник.^[2] Уж я потел, потел, чтобы уразуметь это дело! Только раз как-то она проговорилась, что её Моисей давным-давно помер. Тогда я перестал думать о нём: какое мне дело до каких-то покойников!

Захотелось мне покурить, и я попросил у вдовы позволения. Она не позволила. «Это, — говорит, — дурная привычка, и ты должен отучиться от неё навсегда». Бывают же на свете такие странные люди! Рассуждают о вещах, в которых ровно ничего не смыслят. Вот хоть бы вдова: хлопочет о Моисее, который ей не родня и никому не нужен, а находит дурным то, что доставляет человеку удовольствие. Сама-то ведь нюхает табак, — это, небось, ничего!

В это время приехала к ней погостить её сестра, мисс Ватсон, тощая старая дева в очках, и стала донимать меня грамотой. Целый час она мучила меня своим букварём, и я чуть не околел с натуги. Даже вдова сжалилась надо мною и попросила дать мне передышку. Но от этого мне было не легче. Я начал смертельно скучать и завертелся на стуле. Мисс Ватсон стала придираться ко мне:

— Не болтай ногами, Гекльберри!

— Не скрючивайся так, Гекльберри!

— Сиди прямо, Гекльберри!

— Что это ты так вытянулся, Гекльберри? Когда же ты научишься наконец хорошим манерам?

Потом она стала говорить мне про ад, куда после смерти попадут нехорошие люди, а я сказал, что и мне хотелось бы туда же. Она страшно разозлилась, но я не думал ничего плохого: мне только хотелось поскорее уйти от неё, — куда угодно, лишь бы подальше. Но она продолжала вопить, что, должно быть, я очень скверный мальчишка, если могу говорить такие вещи, что она ни за что на свете не сказала бы ничего подобного и что она старается жить так, чтобы попасть прямо в рай, в царствие небесное. Но мне вовсе неохота жить в одном месте с нею, и я решил про себя, что не стоит мне становиться хорошим, а не то я и вправду могу очутиться в раю. Но, конечно, я не высказал этого вслух, потому что пользы от этого всё равно никакой. Только наживёшь неприятности.

А мисс Ватсон как начала, так и пошла трещать безумолку про царствие небесное. Там, говорит, только и дела у праведников что слоняться по небу с арфами и петь без конца свои песни. Подумаешь, какое удовольствие! Нет, небесная жизнь мне совсем не по вкусу; но я, конечно, не заикнулся об этом, а только спросил у мисс Ватсон, попадёт ли на небо мой приятель Том Сойер.

— Ну, — отвечала старуха, — на это надежда плоха.

Я, конечно, очень обрадовался: мы с Томом будем, значит, вместе.

Долго ещё мисс Ватсон долбила меня; мне стало нудно и тошно. Потом созвали негров и давай молиться. А потом пошли спать. Я поднялся к себе наверх с огарком сальной свечки, поставил его на стол, сел к окошку и старался думать о чём-нибудь весёлом, но веселье не шло мне на ум. Я чувствовал себя таким одиноким, что мне захотелось умереть. Сверкали звёзды; печально шелестела листва. Издалека доносился крик совы, оплакивающей чью-то кончину. Где-то жалобно завыла собака, предвещая кому-то смерть, и ветер тоже нашёптывал что-то очень печальное, а я не понимал, что он шепчет, и по спине у меня бегали мурашки. Потом из лесу донёсся стон покойника. Так стонут привидения, когда им не лежится в могиле и они хотят сказать что-то такое, что тяготит их совесть, и не могут и должны бродить по ночам. У меня сердце замерло от страха, жутко мне было сидеть одному. Как нарочно, вдруг откуда-то взялся паук и пополз у меня по плечу. Я смахнул его прямо на свечку. И не успел я моргнуть глазом, как он сгорел. Я прекрасно знаю, что это дурная примета, угрожающая мне ужасной бедой. Мигом вскочил я на ноги, потом повернулся три раза на месте, каждый раз крестя себе грудь, а потом взял нитку, перевязал ею несколько волосков на голове, чтобы отогнать нечистую силу. Но всё же не мог успокоиться.

Дрожа всем телом, я присел на кровать и вытащил трубку. В доме все спали, и можно было покурить, не боясь хозяйки. Я сидел и курил. Прошло много времени. Вдали послышался бой часов — бум-бум-бум, пробило двенадцать, и стало ещё тише, чем прежде.

Вдруг в саду хрустнула ветка. Как будто кто-то копошился там внизу.

Я насторожил уши. Внизу раздалось: «Мяу! мяу!..» Ага! Вот в чём дело!

— Мяу! мяу! — отвечал я как можно тише, потушил свечу и вылез через окно на крышу сарая, а потом спустился вниз по столбу и стал пробираться между деревьями, так как знал, что меня поджидает Том Сойер.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мальчишки удирают от Джима. — Шайка Тома Сойера. — Дальновидные замыслы.

Мы крались на цыпочках по тропинке в саду между деревьями, наклоняясь, чтобы не задеть головами за ветки. Но, проходя мимо кухонной двери, я споткнулся о какой-то корень. Мы припали к земле и притаились. Негр Джим, принадлежавший мисс Ватсон, сидел на пороге кухни. Мы отлично могли его видеть, потому что в кухне горел огонь. Он поднялся, вытянул шею, прислушался одну минуту и спросил:

— Кто там?

Опять прислушался, сошёл на цыпочках с крыльца и остановился как раз между нами. Мы могли бы тронуть его рукой. Минуты проходили, ещё и ещё — и не было слышно ни единого звука, а мы лежали так близко. Вдруг у меня зачесалась нога, но я не смел почесать её. Потом зачесалось ухо. Потом спина — как раз между лопатками. Ну, кажется, вот сейчас помру, если не почешусь. И отчего это непременно тогда зачешется, когда нельзя почесаться? Впоследствии я часто думал об этом. Непременно, когда вы среди важных людей, или на похоронах, или отвечаете урок, — одним словом, тогда, когда нельзя почесаться, у вас начнёт чесаться всё тело — то там, то здесь, в разных местах.

Немного спустя Джим опять заговорил:

— Да кто там? Лопни мои глаза, если я не слышал шагов! Но Джим не так глуп! Джим знает, что делать. Джим сядет здесь и будет ждать!

И он преспокойно сел на землю между Томом и мною, прислонясь спиной к дереву и вытянув ноги так, что одна его нога почти касалась моей. Теперь мои муки начались снова. Сперва у меня зачесался нос, и чесался так, что слёзы выступили у меня на глазах. Но я не шелохнулся. Потом зачесалось внутри носа. Потом под носом. Не понимаю, как я мог вытерпеть это. Так прошло пять-шесть минут, — и все они казались длиннее, чем всегда. Я насчитал уже одиннадцать разных мест, где у меня чесалось. Но я стиснул зубы и решил страдать до конца. К счастью, как раз тогда, когда я не мог уже больше терпеть, я услышал громкий храп заснувшего Джима — мы были спасены! И в ту же минуту моя чесотка прошла.

Том тихонько свистнул, и мы поползли на четвереньках дальше. Отойдя шагов на десять, Том шепнул мне, что хорошо бы привязать Джима — просто так, для смеха — к дереву, но я не согласился, потому что Джим проснётся, поднимет шум, и тогда узнают, что меня нет дома. Том вспомнил, что у него нехватает свечей и что недурно бы раздобыть новую свечку на кухне. Я не соглашался и на это, потому что Джим мог проснуться, но Том настоял на своём. Мы прокрались на кухню, взяли целых три свечи, и в уплату за них Том положил на стол пять центов. Я просто умирал от страху. Но Тому непременно хотелось сыграть с Джимом какую-нибудь штуку, и мне пришлось ждать его довольно долго, а кругом меня всё было попрежнему тихо и безлюдно.

Наконец Том вернулся. Мы быстро пошли вдоль забора и взобрались на высокий пригорок позади дома. Том рассказал, что он снял с Джима шляпу и повесил её на сучок и что при этом негр чуть-чуть шевельнулся, но продолжал храпеть. Впоследствии Джим говорил, что будто ведьмы околдовали его и нагнали на него сон и ездили на нём по всему штату, а потом бросили опять под дерево и в знак того, что это именно они проделали над ним все эти штуки, повесили его шляпу на сучок. Но когда Джим рассказывал свою историю в другой раз, то оказалось, что ведьмы ездили на нём уже до Нового Орлеана, и при каждом новом рассказе он ездил всё дальше и дальше, так что в конце концов он уверял, будто ведьмы возили его по всему свету и оттого вся его спина в кровоподтёках и ссадинах. Вообще Джим страшно гордился своим знакомством с нечистою силою и смотрел на других негров свысока. Чтобы послушать историю Джима, негры приходили к нему за несколько миль. Он сделался самым уважаемым негром во всём околотке, и чужие негры смотрели на него, разинув рты, как на диковинку. По вечерам, собравшись у кухонного очага, негры вообще охотно ведут беседы о ведьмах и чертях, но как только кто-нибудь начинал щеголять своим близким знакомством с чертями, вмешивался Джим и говорил: «Ну что вы знаете про нечистую силу!» И оттеснял рассказчика на задний план.

Джим носил у себя на шее пятицентовую монетку, ту самую, которую оставил ему Том, и уверял, что это волшебный талисман, данный ему в руки самим чёртом. Давая Джиму эту монетку, чёрт будто бы сказал ему, что в ней заключается чудесная сила: монета будто бы может вылечивать от всех болезней и вызывать ведьм, стоит только произнести при этом одно волшебное слово, но какое — Джим никогда не говорил. Все негры сбегались к нему и отдавали ему всё, что имели, только бы посмотреть на монетку; но никто не смел к ней прикоснуться: ведь она побывала в руках у самого дьявола! Джиму некогда было и работой заниматься, до того он чванился, что видал чёрта и возил его у себя на спине.

Подойдя к краю пригорка, мы с Томом взглянули вниз. Внизу расстилался наш городок. Только в трёх или четырёх окнах мерцали огоньки, — наверно, в тех домах были больные. Над нами чудесно сверкали звёзды, а внизу была широкая тихая река около мили в ширину. Мы спустились с пригорка и отыскали приятелей: Джо Гарпера, Бена Роджерса и ещё двух-трёх мальчишек, которые спрятались на ночь в старой пустой кожевне. Мы отвязали чей-то ялик и поплыли вниз по реке. Мы проплыли две с половиною мили и пристали к большому утёсу, торчавшему у крутых берегов. Там мы высадились.

Забравшись в густой кустарник, Том заставил нас всех поклясться, что мы до гроба будем хранить тайну, а потом показал нам лазейку в самой густой заросли. Мы зажгли свечу и поползли туда на четвереньках. Так проползли мы около двухсот ярдов по тесному коридору — и вдруг коридор превратился в пещеру. Том ощупью пробрался вперёд и нырнул под какую-то стену, где никто не мог бы заметить расщелины. Мы поползли за ним и наконец очутились в каморке, холодной, сырой, с закоптелыми стенами.

— Здесь мы составим разбойничью шайку, — сказал Том, — и назовём её шайкой Тома Сойера. Всякий желающий в неё вступить должен принести присягу и подписать своё имя кровью.

Конечно, все согласились, и Том, вынув из кармана бумажку, на которой были написаны слова страшной присяги, прочёл их вслух. Каждый мальчик клялся, что он будет верен своей разбойничьей шайке и под страхом смерти никому не откроет её тайн. Если же кто-нибудь нанесёт одному из разбойников какую-нибудь обиду, шайка должна отомстить обидчику, и тот, кому выпадет жребий быть убийцей, не должен ни спать, ни есть, покуда не убьёт оскорбителя, а вместе с ним и всю его семью, и не вырежет на груди убитых кровавого креста. Кровавый крест — это знак нашей шайки. Никто из посторонних не смеет употреблять этот знак, иначе его будут судить; если же и это его не образумит, он тоже должен быть убит. Если кто-нибудь из участников шайки откроет её тайны, ему отрубят голову, его тело сожгут и прах развеют по ветру, а имя его будет вычеркнуто из списка кровавой чертой и предано забвению навеки.

Мы все пришли в восторг от этой клятвы и спросили Тома, неужели он сам выдумал из своей головы такую красивую клятву. Он сказал, что кое-что он выдумал сам, остальное же вычитал из старых книг о пиратах и разбойниках, и что каждая порядочная шайка обязана давать такую клятву. Кому-то пришло в голову, что хорошо бы убивать и всю семью у того из разбойников, кто изменит своей шайке. Том нашёл, что это хорошая мысль.

Но Бен Роджерс сказал:

— А как же поступать с Геком Финном? У него нет родни; кого же мы должны убивать?

— Разве у него нет отца? — возразил Том Сойер.

— Есть-то есть, да как его найдёшь! Прежде он пьяный валялся тут в кожевне со свиньями, а теперь вот уже год его никто не видал.

Разбойники стали совещаться и уже решили выключить меня из списка, так как, говорили они, у каждого разбойника должен быть какой-нибудь родственник, которого можно убить в случае надобности, и поэтому принять меня было бы несправедливо по отношению к другим. Я готов был заплакать, как вдруг мне пришла в голову счастливая мысль: я вспомнил о мисс Ватсон — вот кого они могут убить, в случае если я провинюсь. Мысль эта всем понравилась.

— Отлично! — сказали разбойники. — Она годится для этого дела. Верно. Гека можно принять в шайку!

Тогда каждый из нас наколол себе булавкой палец, чтобы выжать капельку крови и подписать кровью своё имя под присягой. Я тоже поставил свой знак на бумаге.

— В чём же, собственно, будет заключаться работа разбойников? — спросил Бен Роджерс.

— Разбой, грабёж, убийство! — отвечал Том.

— Что же мы должны грабить? Дома, что ли, или скот уводить, или…

— Вздор ты городишь! — вскричал Том. — Воровать скот — это уж будет простая кража! Мы вовсе не воришки, мы разбойники. Это гораздо важнее. Мы надеваем маски, выходим на большую дорогу, нападаем на почтовые кареты, обозы, убиваем людей, отбираем часы, деньги!

— И всегда нужно всех убивать?

— Разумеется. Это лучше всего! Правда, я читал, что бывает иначе, но обыкновенно разбойники должны убивать… Впрочем, некоторых можно затащить в пещеру и держать там до выкупа.

Разбойничья шайка.

— До выкупа? А что это за штука такая — выкуп?

— Не знаю, не знаю… Но так уж заведено у разбойников. Об этом я читал во всех книгах, и, само собою, мы должны поступать по-ихнему.

— Но как же мы будем делать неизвестно что?

— Всё равно, мы должны. Говорю же вам, что так напечатано в книгах.

— Но, посуди сам, как же мы доведём наших пленных до выкупа, если мы не знаем, что это за выкуп такой? Уж ты сделай милость, Том, пошевели мозгами и объясни нам эту чертовщину.

— Я и сам не знаю, — сказал Том. — Но, по-моему, держать человека до выкупа — это значит: до самой смерти.

— Очень может быть. Как это ты раньше не додумался! Верно! Верно! Мы будем держать наших пленных до смерти. Но подумал ли ты, сколько у нас будет возни с этим народом? Ты их кормишь и поишь, а они только и думают, как бы удрать!

— Какие глупости ты говоришь, Бен! Как они могут удрать, когда к ним будет приставлена стража, которая пристрелит любого из них при первой попытке к бегству?

— Стража? Это тоже невесело! Что хорошего — стоять целую ночь на часах и не спать! Отчего просто не взять дубину и не укокошить их сразу? Гораздо меньше хлопот.

— Оттого, что этого нет в книжках! Вот отчего! Я спрашиваю тебя, Бен Роджерс, хочешь ты всё делать по правилам или нет? Я думаю, сочинители книг знают лучше тебя, как это всё делается! Не у тебя ли им учиться? Ну, уж извините пожалуйста! Мы будем действовать по правилам — и только по правилам! Мы будем держать наших пленных до самого выкупа.

— Ладно, ладно. Мне всё равно, я всё-таки скажу, что это глупый обычай. А женщин мы тоже будем убивать?

— Бен Роджерс, я на твоём месте уж лучше молчал бы, чем говорить такой вздор! Убивать женщин! В книгах этого ещё никогда не бывало. Ты должен отвести их в пещеру и обращаться с ними как можно вежливее. Через несколько времени они влюбятся в тебя и сами не захотят уходить из пещеры.

— Ну, если так, я согласен. Только я боюсь, что скоро вся наша пещера будет доверху набита женщинами… и всякими пленниками, ждущими выкупа, а разбойникам и места не останется! Впрочем, делай, как хочешь, Том, я молчу!

Между тем во время этих разговоров маленький Томми Барнес заснул, и когда его разбудили, он испугался, заплакал, попросился скорее к маме и заявил, что он не хочет быть больше разбойником.

Все стали дразнить его и смеяться над ним. Тогда он рассердился и закричал, что сейчас пойдёт и расскажет все секреты нашей разбойничьей шайки. Чтобы успокоить его, Том дал ему пять центов, и все решили разойтись по домам, а на будущей неделе собраться снова и тогда уже ограбить и убить хотя бы двух-трёх человек.

Бен Роджерс сказал, что ему очень трудно удирать из дому по будням и он желал бы начать дело в воскресенье. Но все другие мальчики закричали, что разбойничать в воскресенье — грех; тогда решили собраться опять при первом удобном случае и назначить день окончательно. Затем мы выбрали Тома Сойера атаманом шайки, а Джо Гарпера его помощником и разошлись по домам.

Я вскарабкался опять на навес и оттуда через окно в мою комнату. Как раз начинался рассвет. Мой новый костюм был измазан глиной и закапан салом, а сам я устал как собака.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хорошая взбучка. — Сила молитвы. — Играем в разбойников! — Надувательство Тома Сойера.

Досталось же мне на следующее утро от мисс Ватсон за моё испачканное платье! Но вдова Дуглас, она не бранилась; она молча счистила сало и глину с моего платья, и при этом у неё было такое грустное лицо, что я почти решил вести себя лучше хоть несколько дней. Потом мисс Ватсон позвала меня в свою комнату и стала молиться, но ничего из этого не вышло. Она говорила мне, что я должен молиться каждый день и будто бы бог услышит мою молитву и даст мне всё, о чём я попрошу. Но это вздор. Я пробовал молиться, и что же вышло? Раз я нашёл удочку, у которой не было крючка; уж я молился, молился, чтобы бог послал мне крючок, молился три или четыре раза, а крючка всё не было. Тогда я попросил мисс Ватсон помолиться за меня, но она разозлилась и назвала меня дураком. За что — она не объяснила, а сам я никак не мог догадаться.

Я ушёл в лес и долго размышлял об этом. Я говорил себе: «Если всякий может получить то, о чём он молится, то почему же сосед Винн не может воротить тех убытков, которые он потерпел на свинине? Почему вдова не получает своей серебряной табакерки, которую у неё украли? Почему тощая мисс Ватсон не потолстеет? Нет, — говорил я себе, — это враки» и объявил вдове, что молитва никчёмное дело, но старуха начала толковать, что молиться надо только «о духовном благе»! Этого понять я не мог, и она пояснила мне, что я должен быть хорошим и честным, помогать другим по мере сил, думать не о себе, а только о других. Значит, я должен думать о мисс Ватсон? Я опять пошёл в лес, но опять ни до чего не додумался: выходило, что от всего этого выгоду получают другие, а какая же будет выгода мне? Ни малейшей. Так что же и думать над такими вещами! Иногда вдова принималась рассказывать мне о добром и милосердном боге и так хорошо говорила, что у меня даже слюнки текли, но потом приходила мисс Ватсон и говорила о злобном боге, и я весь начинал трепетать. «Должно быть, есть два бога, — думал я, — и бедному мальчику гораздо лучше жить с богом вдовы, потому что бог мисс Ватсон наделает мне всяких пакостей». Долго думал я об этом и наконец решил поручить себя богу вдовы, если только он захочет обратить внимание на такого жалкого невежду, как я.

Мой отец уже целый год не показывался в наших местах, чему я очень радовался, так как у меня не было никакого желания видеться с ним.

Обыкновенно, когда он был трезв, он колотил меня, если я попадался ему на глаза, и мне приходилось прятаться от него в лесу. Однажды мне сказали, что недалеко от города в реке нашли тело моего отца. По крайней мере думали, что этот утопленник был мой отец, потому что он был такого же роста, одет в такие же лохмотья и волосы у него были такие же длинные. Но лица узнать было нельзя: очень уж долго тело продержалось в воде. Похоронили его на берегу реки, но я всё-таки не был спокоен: я отлично знал, что мужчины-утопленники плывут не на спине, а ничком, а этот утопленник плыл на спине. Поэтому я догадался, что то был совсем не отец, и ждал в постоянной тревоге, что скоро он опять где-нибудь появится, чтобы мучить и бить меня.

Целый месяц мы играли в разбойников, но потом я вышел из шайки. И другие тоже. Шайка оказалась плохая: ни одного человека она не ограбила, никого не убила, а только делала всё для игры. Мы выбегали из лесу и нападали на погонщиков свиней или на женщин, отвозивших овощи на рынок в тележках, но никого не грабили, никого не брали в плен и не отводили в пещеру. Репу и картофель, находившиеся в тележках, Том Сойер называл алмазами и слитками золота.

После таких подвигов мы с шумом и гамом возвращались в свою пещеру и хвастались, сколько мы похитили драгоценностей, сколько убили людей и сколько вырезали крестов на груди. Но мало-помалу всё это нам надоело.

В один прекрасный день Том послал одного мальчика с зажжённой лучиной — «с горящим факелом», как он выразился, — пробежать по всем улицам города, что должно было служить сигналом для сбора шайки. Когда мы все собрались, он сообщил нам, будто узнал через своих шпионов, что на-днях целый караван испанских купцов и богатых арабов расположится лагерем за нашей пещерой и будто бы у них двести слонов, шестьсот верблюдов и более тысячи вьючных мулов, — что это были за животные, он и сам не знал, — все нагруженные алмазами. А так как у них маленькая стража, состоящая всего из четырёхсот солдат, то мы должны устроить засаду, перебить людей и похитить алмазы. Том приказал нам быть наготове, наточить сабли и зарядить ружья. Наши сабли и ружья, в сущности, представляли собою только длинные щепки да палки от мётел, и — точи их не точи — они всё равно никуда не годились. Я, конечно, не верил, чтобы мы могли с подобным оружием напасть на караван испанцев и арабов, но мне очень хотелось посмотреть на верблюдов и слонов. Поэтому в субботу в назначенный час я пришёл на место и засел со всей шайкой в засаду. По сигналу Тома мы выскочили из леса и бросились вниз по склону холма. Но никаких испанцев, арабов, верблюдов и слонов там не оказалось. Просто там расположилась пикником на траве воскресная школа, да и то самый младший класс. Мы напали на детей и разогнали их, но захватили только пару пирожков да два или три бутерброда, да Бен Роджерс взял в плен старую, облезлую куклу, а Джо Гарпер — молитвенник. Но вот появилась учительница и начала дубасить нас зонтиком. Мы бросили добычу и пустились бежать. Алмазов я так и не видел и сказал об этом Тому.

Учительница начала дубасить нас зонтиком.

— Да там были целые груды алмазов, — отвечал он, — а также были арабы, слоны и всё прочее.

— Но отчего же мы ничего не видели? — спросил я.

Он отвечал, что если бы я не был так глуп и прочёл бы книгу, которая называется «Дон-Кихот», то я знал бы почему и не спрашивал бы. По его словам, во всём виновато колдовство: там были сотни солдат, слонов и целые кучи сокровищ, но у нас есть могущественные враги — волшебники, которые назло нам всё это превратили в учениц воскресной школы.

— Ну, хорошо, — сказал я, — так пойдём же и прогоним волшебников.

Но Том Сойер назвал меня глупым ослом.

— Такой волшебник, — сказал он, — вызовет себе на помощь целое войско духов, и они мигом разорвут тебя на куски. Ведь они ростом с дерево и толщиною с церковную башню.

— Ну, — сказал я, — так нам нужно вызвать добрых духов, которые бы нам помогали, тогда-то мы уж справимся с другими.

— Да как ты их вызовешь?

— Не знаю. Как их обыкновенно вызывают?

— Как? Очень просто. Надо потереть старую жестяную лампу или железное кольцо, и тогда появятся духи с громом и молнией и сделают всё, что им прикажут. Им ничего не стоит вырвать из земли целое дерево с корнем и отколотить попечителя нашей воскресной школы.

— Да кто же им будет приказывать?

— Разумеется, тот, кто потрёт лампу или кольцо. Ему они должны во всём повиноваться. Если он, например, прикажет выстроить дворец из алмазов в сорок миль длиной и наполнить его вкусными вещами или драгоценностями, а потом привести ему в жёны дочь китайского императора, или ещё что он там вздумает, — всё будет исполнено в ту же минуту. Или, если он захочет перенести этот дворец в другое место, дворец так и будет выплясывать по всему свету, чтобы быть всегда к твоим услугам.

— Но, — перебил я, — почему же эти духи такие болваны, что не оставят дворцов для себя, вместо того чтобы отдавать их другим? Я на их месте не стал бы служить на посылках у всякого, кому только вздумается потереть старую лампу…

— Как ты странно рассуждаешь, Гек Финн! Если ты дух, ты обязан служить всякому, кто потрёт лампу. Твоего желания не спрашивают.

— Да ведь дух здоровенный детина, вышиною с дерево и толщиною с церковную башню. Пусть попробовал бы кто-нибудь надо мною командовать! Уж второй раз он меня не позвал бы, дудки.

— С тобой и говорить не стоит, Гек Финн. Ничего ты не понимаешь, пустая голова.

Целых три дня я думал об этом и наконец решился попробовать. Я достал старую жестяную лампу и железное кольцо, пошёл в лес и тёр их там до того, что вспотел, как индеец, — так мне хотелось иметь дворец. Но всё было напрасно: никакой дух не являлся. Тогда я понял, что всё это вздор, новая выдумка Тома. Пусть себе верит в слонов и арабов, но я не так глуп, — знаю, что девочки-школьницы не очень-то похожи на слонов и верблюдов.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Медленно, но верно. — Суеверие.

Так прошло три или четыре месяца. Наступила зима. Я прилежно ходил в школу, научился читать по складам и писать, выучил таблицу умножения до шестью семь — тридцать пять; дальше я не пошёл и думаю, что если бы и сто лет учился, то ничего больше не мог бы выучить: у меня нет никаких способностей к математике.

Сперва я ненавидел школу, но мало-помалу привык. Когда мне уж очень надоедало ученье, я уходил куда-нибудь на целый день и слонялся по улицам, а взбучка, которую на другой день задавал мне учитель, освежала и вразумляла меня, — и чем дольше я ходил в школу, тем легче мне было. Точно так же я понемногу привыкал к порядкам в доме вдовы и уже не находил их такими несносными; только жизнь в четырёх стенах и спаньё в постели всё ещё очень не нравились мне; до тех пор пока не наступила стужа, я по ночам убегал в лес и отлично высыпался там на свежем воздухе. Мою старую и свободную жизнь я любил гораздо больше, чем новую, но и новая была для меня неплоха. Вдова говорила, что я «медленно, но верно» иду вперёд и что ей уже не приходится краснеть за меня.

Однажды утром во время завтрака я опрокинул солонку и хотел было перебросить через левое плечо щепотку рассыпанной соли, чтобы отвратить несчастье, которое приносит человеку рассыпанная соль, но мисс Ватсон набросилась на меня.

— Прочь руки, Гекльберри! — завизжала она. — Ты всегда делаешь глупости!

Вдова замолвила за меня доброе словечко, но это не могло отвратить беду. Поэтому я встал из-за стола очень грустный и вышел из дому, предчувствуя недоброе.

Я обошёл сад и перелез через высокую дощатую изгородь. Ночью выпал свежий снег, и на нём ясно отпечатались чьи-то следы. Они вели прямо из каменоломни, шли вокруг всей садовой изгороди и пропали в саду. Это меня страшно удивило. Кому понадобилось топтаться здесь? Я стал присматриваться к следам. Сперва я не нашёл в них ничего особенного, но потом, к великому моему ужасу, я увидел нечто знакомое: на пятке левого следа был отпечаток креста, сделанного из толстых гвоздей, чтобы отгонять нечистую силу.

Я вскочил как ужаленный и пустился бежать с горы. По временам я с ужасом оглядывался, но никого не видал.

У Джима, негра мисс Ватсон, был волосяной шар величиной с кулак, будто бы найденный им в четвёртом желудке быка. С помощью этого шара Джим мог предсказывать будущее, так как в этом шаре жил всезнающий дух. Я пошёл вечером к Джиму и сказал ему, что мой отец вернулся в город, так как я видел на снегу его следы, и мне хотелось бы знать, что привело его сюда и долго ли он у нас останется.

Джим взял свой волосяной шар, пошептал что-то над ним, поднял его и бросил на землю. Шар упал прямо и откатился только на один вершок. Джим бросал его ещё несколько раз, но тот падал попрежнему. Тогда Джим стал на колени, прижался ухом к шару и стал слушать, но дух ничего не хотел говорить. Джим сказал, что он не хочет говорить без денег. Я предложил ему старую фальшивую монету, на которой всюду сквозь серебро просвечивала медь. Монета была до того истерта, что её всё равно никто не принял бы за настоящую. О моём долларе я, разумеется, умолчал, потому что для волосяного шара совершенно достаточно было и скверной монеты. Джим взял монету, понюхал её, потёр, прикусил зубами и наконец обещал так устроить, чтобы волосяной шар не заметил, что она фальшивая, и добавил при этом, что он возьмёт сырую картофелину, воткнёт туда монету и оставит её там на целую ночь, а на следующее утро меди не видно будет, так что даже человек не заметит обмана, не только волосяной шар. Какой я дурак, что забыл про картофелину! Ведь я тоже знал это средство.

Джим положил монету под шар и опять стал прислушиваться.

— Теперь всё в порядке! — сказал он. — Шар скажет теперь всю правду.

— Валяй! — отвечал я.

И шар стал говорить Джиму, а Джим мне. И сказали они мне следующее:

— Твой старый отец ещё сам не знает, что он хочет делать. То он хочет уйти, то хочет остаться. Но ты будь спокоен, Гек, предоставь старику делать, что хочет. Вокруг него летают два ангела, один белый, другой чёрный. Белый тащит его вправо, чёрный влево. Бедный Джим не может сказать, кто пересилит: чёрный или белый. В будущем тебя ожидает хорошее, но будет и плохое, только хорошего больше. Сперва придут болезни и несчастья, но потом здоровье и счастье. Около тебя будут две девушки, — одна белокурая, другая чёрная. Одна богатая, другая бедная. Ты женишься сперва на бедной, потом на богатой. Ты не должен подходить к воде, но вода для тебя не страшна, потому что тебе на роду написано быть повешенным.

Когда я вечером того же дня вошёл с зажжённой свечой в комнату, я увидел моего отца.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Отец Гека. — Любящий родитель. — Перемена к лучшему.

Я всегда боялся его, очень уж он меня больно колотил, но тут я сейчас же понял, что бояться мне нечего. Сперва, впрочем, у меня даже дух захватило, но потом я овладел собой и смело выступил вперёд.

Отцу моему было лет пятьдесят, но он казался уже стариком. Его длинные спутанные, засаленные волосы падали ему на лицо, так что глаза его сверкали сквозь них, как сквозь густую заросль, и его лицо было какого-то мертвенного, зелёного цвета, даже смотреть страшно — точно рыбье брюхо. Вместо костюма на нём висели какие-то лохмотья. Левую ногу он заложил на правое колено, а из широко открывшегося сапога торчали два пальца. На полу валялась его старая, измятая шляпа с продырявленным верхом.

Я молчал и пристально смотрел на него. Он тоже не спускал с меня глаз, покачиваясь на стуле. Наконец я поставил свечу на стол и заметил, что окно было открыто; значит, старик влез через окно по навесу. Он долго и внимательно оглядывал меня со всех сторон и вдруг заговорил:

— Чёрт возьми, какой щёголь, скажите пожалуйста! Ты что же это воображаешь себе? Думаешь, что ты важная птица?

— А хоть бы и так! — ответил я.

— Ты у меня смотри носа перед отцом не задирай! Ты, кажется, успел набить себе голову всякой дурью, покуда меня не было в городе. Погоди, я выбью из тебя твою спесь! Я слышал, ты учишься в школе, научился читать и писать. Думаешь, что стал умней отца. Ах ты, каналья! Я тебе покажу! И кто тебе позволил ходить в школу, кто?

— Вдова! Она велела.

— Вдова? А кто позволил вдове соваться со своим носом туда, где её не спрашивают?

— Никто.

— Хорошо, я ей покажу! А ты, негодяй, сейчас же забудь свою школу, слышишь? Я всем покажу, что значит набивать всякой дурью голову моего сына. Попробуй только сунуться в школу! Твоя мать до самой смерти не умела ни читать, ни писать, и твой отец не умеет, и никто в нашем роду не умел, и вдруг является этакая каналья и воображает о себе чёрт знает что. Но этого я не потерплю, слышишь?.. Покажи, как ты умеешь читать!

Отец.

Я взял книгу и стал читать про генерала Вашингтона и про войну. С минуту он слушал меня, потом вырвал книжку, швырнул её в угол и заворчал:

— Вижу, вижу! Ты сделался и вправду грамотей. Но погоди, я выбью спесь из твоей головы; я не потерплю этого, слышишь? Я не стану шутить, и если поймаю тебя в школе, чистюля, то так отколочу, что жарко станет!

Он схватил со стола маленькую сине-жёлтую картинку, изображавшую мальчика, пасущего двух коров, и спросил:

— Это ещё что такое?

— Это я получил в награду за то, что хорошо знал уроки.

Он разорвал её в клочки и заревел:

— Погоди, от меня ты получишь награду почище! Я намалюю картину у тебя на спине.

Он снова уселся на место и стал что-то ворчать про себя. Потом опять заговорил громко:

— Видано ли что-нибудь подобное! Скажите пожалуйста, какой франт! Кровать, простыни, ковёр на полу! А родной отец спит в хлеву вместе со свиньями или где придётся. И это называется сын! Подожди, голубчик, узнаешь ты, где раки зимуют!.. Говорят, у тебя и деньги завелись. Правда это?

— Врут, и больше ничего!

— Послушай, голубчик, ты у меня не виляй. Я тебе отец или нет? Я уже два дня в этом городе… всюду только и разговору что о твоих капиталах… Потому я и пришёл к тебе. Завтра же доставь мне эти деньги! Слышишь? Они мне нужны!

— Нет у меня никаких денег!

— Врёшь! Твои деньги у судьи, и ты должен достать их. Они мне нужны, говорю тебе!

— Нет у меня денег! Спроси сам у судьи, он тебе то же скажет!

— Ладно, спрошу. Уж я заставлю его раскошелиться! Сколько у тебя в кармане? Подавай сюда!

— У меня только один доллар, и он мне нужен, чтобы…

— Плевать мне, что он тебе нужен! Давай его сюда, да поскорей!

Он взял монету, прикусил её, чтобы удостовериться, не фальшивая ли она, и сказал, что пойдёт в город купить себе водки, целый день у него не было ни капли во рту (между тем от него разило, как от винной бочки). Затем он вылез из окна на крышу, но вернулся и снова просунул голову в окно, проклиная меня опять за мою спесь и за то, что я хочу быть умнее его, и потом, когда я думал, что он уже совсем ушёл, снова показался в окне и напомнил, что выдерет меня, если поймает в школе.

На другой день, совершенно пьяный, он пошёл к судье Тэчеру и грозил ему, в случае если тот не отдаст ему денег, жаловаться на него в суд.

Но судья Тэчер и вдова сами подали в суд просьбу о том, чтобы меня взяли от отца и назначили кого-нибудь из них моим опекуном. Для меня это было бы самое лучшее, но, на беду, у нас был назначен новый судья, который не знал моего старика и решил, что несправедливо разрушать семью и отнимать ребёнка у отца. Таким образом, судья Тэчер и вдова должны были это дело оставить, не добившись никакого толку.

Это только подлило масла в огонь, и старик мой окончательно встал на дыбы. Он грозился, что заколотит меня досмерти, если я не дам ему денег. Я побежал к судье Тэчеру и взял у него три доллара из моих капиталов. Получив эти деньги, отец напился, начал бушевать и скандалить, пока его не заперли на неделю в кутузку. Но это было для него не ново и нисколько не укротило его. Он говорил, что ему всё равно, пусть делают с ним всё, что хотят, но власти над родным сыном у него не отнимут, и он покажет это своему щёголю-сыну: задаст ему такую трёпку, что тот будет помнить всю жизнь!

По истечении срока отец вышел опять на свободу. Новый судья решил исправить его. Он взял его к себе в дом, дал ему чистый, хороший костюм вместо его лохмотьев, оставил его у себя завтракать, обедать и ужинать — одним словом, вступил с моим отцом в тесную дружбу. После ужина он заговорил с ним о боге, о страшном суде, об обществе трезвости, так что старик мой даже расчувствовался и со слезами сознался, что он всю жизнь прожил дуралеем, но теперь пришёл в себя, хочет начать новую жизнь и сделаться таким человеком, за которого уже никогда никому не придётся краснеть, если только господин судья ему поможет и не оттолкнёт его с презрением. Судья отвечал, что готов броситься к нему на шею за такие слова, и даже прослезился. От полноты чувств его супруга тоже прослезилась. Отец уверял, что всю жизнь его никто не понимал и что для погибшего человека дороже всего сочувствие ближних. Судья вполне с ним согласился, и опять они оба заплакали. Когда пришло время идти спать, мой исправившийся отец поднялся с места, протянул руку и сказал:

— Взгляните на эту руку, леди и джентльмены, возьмите и пожмите эту руку. Ещё недавно эта рука была рукою скота, но теперь это рука человека, начавшего новую жизнь, и клянусь вам, что я скорее умру, чем вернусь на прежний путь! Помните эти слова, не забудьте того, кто произнёс их. Теперь это честная рука, возьмите её, не бойтесь, пожмите её!

Судья, жена его, все дети по очереди пожимали руку старика, а жена судьи даже поцеловала её. Затем он подписал какое-то торжественное обещание, поставив под ним три креста. Судья заявил, что это самый лучший день в его жизни, и затем вся семья с триумфом отвела моего отца в лучшую комнату, предназначенную для самых почётных гостей.

Ночью старику вдруг захотелось выпить, и когда все заснули, он вылез из окна на крышу крыльца, спустился по железному столбу на землю, прокрался в город и обменял свой новый сюртук на большую бутыль водки. Вооружённый бутылью, он вернулся потихоньку в своё тёплое гнёздышко и по-своему отпраздновал там своё исправление. Под утро он вылез снова, но был очень пьян, не держался на ногах, упал с крыши и сломал себе в двух местах руку. У него не было сил двинуться с места, и часа два он пролежал в снегу. Его нашли полузамёрзшим и свезли в больницу. Несколько недель я мог чувствовать себя спокойным.

Судья был огорчён и сконфужен. Он говорил, что моего отца удалось бы исправить разве только метким ружейным выстрелом и что другого средства он не знает. Я думаю, он был прав.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Отец ссорится с судьёй. — Гек хочет убежать. — Политическая экономия.

Пока всё шло хорошо, как по маслу. Но вот отец опять был выпущен на свободу и начал опять безобразничать. Он пошёл к судье Тэчеру и грозил жаловаться на него в суд, если судья не отдаст ему денег, и действительно подал в суд. Он грозил также мне за то, что я продолжал ходить в школу. Раза два он ухитрился поймать меня и сильно отколотил, но по большей части мне удавалось улизнуть от него. Прежде школа мне не доставляла особенной радости, но теперь отправлялся я туда с удовольствием, назло отцу. Судебная тяжба, начатая отцом из-за денег, тянулась очень долго и обещала затянуться до бесконечности. Я же пока брал по два, по три доллара у судьи, чтобы откупиться от отцовской потасовки. Как только к отцу в руки попадали деньги, он напивался, буянил на улице и сейчас же попадал в кутузку. Впрочем, такая жизнь была ему по сердцу, ничего другого он и не желал.

Старик мой постоянно слонялся вокруг дома вдовы и наконец вывел её из терпения. Она уже несколько раз просила его удалиться и наконец заявила, что позовёт себе на помощь соседей, но это нисколько не помогло. Отец рассвирепел и сказал, что он покажет, кто имеет власть над Геком Финном! В один прекрасный весенний день он подстерёг меня, силой потащил к реке и усадил в ялик. Высадившись со мной на берегу Иллинойса, он привёл меня в чащу леса, в старую бревенчатую хижину, которую постороннему человеку было невозможно найти.

Я не смел отходить от него ни на шаг. О побеге нечего было и думать. Мы остались жить в этой старой лачуге. На ночь отец запирал дверь, а ключ прятал себе под голову. У него было старое ружьё, которое он, наверно, где-нибудь украл. Мы охотились, ловили рыбу и кормились нашей добычей. По временам старик запирал меня в хижине, отправлялся один на пристань и променивал там рыбу и дичь на водку, затем возвращался домой, напивался и колотил меня. Вдова проведала, куда спрятал меня старик, и послала одного человека освободить меня, но отец прицелился в него из ружья и заставил его убежать. Впрочем, я скоро привык к такой жизни и даже полюбил её, только отцовская палка всё ещё была мне не по вкусу. Мне было здесь так привольно валяться целый день на траве, покуривать трубочку да ловить рыбу, не зная ни книг, ни ученья. Так прошло два или три месяца. Платье моё обратилось в грязные лохмотья. Теперь я даже представить себе не мог, как я уживался у вдовы, где нужно было мыться, есть с тарелки, причёсываться, ложиться и вставать в определённый час, вечно возиться с книгами и при этом ещё выслушивать воркотню и брань старой мисс Ватсон. Мне теперь совсем не хотелось возвращаться в эту темницу! Живя у вдовы, я даже разучился ругаться, потому что она этого терпеть не могла, но теперь мы с моим стариком ругались взапуски. В общем, мне отлично жилось в лесу.

Но старик мой стал уж очень часто прибегать к палке; я весь был в синяках и ссадинах. Всё чаще и чаще он уходил из дому и запирал меня одного. Один раз он даже пропал на три дня. Мне было скучно и страшно; я думал даже, что он утонул и что мне придётся умереть взаперти. Я порядочно струсил. Сколько раз я порывался бежать, но напрасно: окна были такие маленькие, что через них не могла пролезть и собака, отверстие трубы было слишком узко, а двери сделаны из толстых дубовых брёвен. Уходя, старик никогда не оставлял мне ни ножа, ни чего-нибудь острого. Сколько раз в его отсутствие я безуспешно обшаривал хижину сверху донизу! Но на этот раз я нашёл в углу, под самой крышей, старую заржавевшую пилу. Я очень обрадовался, быстро смазал её салом и принялся за дело. На дальнем конце лачуги, возле стола, была прибита гвоздями к стене лошадиная попона, чтобы ветер не врывался в щели и не задувал свечи. Я залез под стол, приподнял попону и стал выпиливать часть балки, чтобы сделать такое отверстие, через которое я мог бы вылезть на свободу. Это была очень трудная работа. Не успел я окончить её, как услышал выстрелы в лесу — это отец воротился домой. Я быстро подобрал опилки, опустил попону на прежнее место и спрятал пилу. Едва успел я привести всё в порядок, как ввалился в хижину мой отец. Он был не в духе — значит, ничего не пил — и рассказал, что был в городе и что всё идёт шиворот-навыворот. Адвокат сказал ему, что, без сомнения, он тяжбу выиграет, если только назначат разбирательство дела в суде, но, к сожалению, оно опять отложено благодаря проискам судьи Тэчера. Да ещё люди болтают, что затевается новое судебное дело с целью отнять меня от отца и назначить вдову опекуншей и что дело это, по всей вероятности, будет выиграно. Это известие неприятно поразило меня: к вдове я ни за что не хотел возвращаться, потому что она опять будет допекать меня приличным платьем и хорошими манерами. А старик мой начал браниться и проклинать всё на свете.

— Пусть только сунется вдова искать мальчишку! — говорил он. — Я знаю такое местечко в лесу, что его могут искать, пока издохнут, и всё-таки не найдут.

На одно мгновение у меня даже дух захватило от страха, но потом я вспомнил, что у меня всё наготове и что я могу бежать, когда захочу.

Старик послал меня к ялику за провизией, которую он привёз из города. Там был мешок с мукой, кусок свинины, охотничьи принадлежности, огромная бутыль водки, старая книга, две газеты и кусок верёвки. Я перенёс груз на берег, потом присел в ялике, чтобы серьёзно обдумать своё положение. Я решил убежать в лес, захватив с собою ружьё и пару удочек. Днём я хотел скрываться, а по ночам пробираться дальше. Пропитание я буду добывать охотой и рыбной ловлей. Так я заберусь далеко отсюда, чтобы ни отец, ни вдова никогда не могли меня отыскать. Я решил в эту же ночь докончить мою работу и бежать, как только мой старик напьётся пьян.

Я так углубился в мои планы, что забыл всё окружающее и очнулся только тогда, когда на меня громко прикрикнул отец. Он спрашивал, что со мной сделалось: заснул я или утонул?

Я перенёс все вещи в хижину, когда уже почти совсем стемнело. Пока я готовил ужин, старик всё прикладывался к бутыли и скоро совсем напился. В городе он тоже пьянствовал и даже пролежал целую ночь в канаве. Хороший у него был вид, нечего сказать — весь в грязи и глине! Обыкновенно в пьяном виде он начинал бранить наше правительство; на этот раз тоже не обошлось без брани:

— И это называется правительством! Чёрт бы его побрал, гроша медного не стоит! Хороши законы, когда у старого человека можно отнять сына, единственного сына, которого он воспитал, не жалея ни трудов, ни забот, ни издержек. Когда сын наконец в состоянии отплатить за это и что-нибудь сделать для бедного старика-отца, тогда они являются со своими законами и хотят отнять его у меня. И это называется правительством! Негодяи! Впрочем, им и этого мало! Является ещё новый закон, помогающий мошеннику судье Тэчеру отжиливать от меня мои деньги — мои собственные деньги! Каков закон! Закон, который оттягивает деньги у бедного человека, заставляет его жить в этой старой дыре, ходить в лохмотьях, в грязи, как свинья! Действительно, мудрое правительство, у которого вы даже своих прав добиться не можете! Я бы с радостью всё это бросил и ушёл из этой проклятой страны! Я так и сказал это прямо судье Тэчеру в лицо, и все это слышали, и я очень рад этому. Я сказал, что с величайшим удовольствием уйду отсюда и накажи меня бог, если опять когда-нибудь вернусь! Свидетель бог, что я так и сказал! Взгляните, говорю, на мою шляпу, если вообще можно назвать шляпой такую дрянь, у которой отпало дно и остались одни поля. А правительство допускает, чтобы в такой шляпе ходил гражданин этой благословенной страны, гражданин, который мог бы стать одним из богатейших людей во всём городе, если бы умел добиться своих прав… Вот так правительство, чёрт бы его побрал!

Долго говорил он всё в том же тоне и подконец вошёл в такой азарт, что, шатаясь взад и вперёд по хижине, споткнулся о маленькую бочку с солёной свининой, упал и ушиб себе ногу. И как же он ругался, если бы вы слышали! И всему миру, и правительству, и бочке — всем досталось одинаково; честное слово, я никогда не слыхал даже от него подобной ругани! Сперва он скакал на одной ноге, потом на другой и вдруг в бешенстве хватил левой ногой по виноватой бочке со свининой, не сообразив того, что пальцы его ноги торчат наружу из разорванного сапога. Вслед за этим раздался такой страшный рёв, что у меня даже волосы встали на голове, затем он бросился на землю и, катаясь по полу и воя от боли, изрыгал всевозможные проклятия.

После ужина старик опять стал прикладываться к бутыли с водкой и объявил, что там осталось ещё ровно на две выпивки и одна белая горячка. Последнего выражения я не понял — должно быть, это была какая-нибудь шутка, так как, говоря это, он скалил зубы. «Через час, — думал я, — он совершенно напьётся, тогда я стащу у него ключ или докончу выпиливать балку в стене». Наконец старик действительно свалился на свою койку. Но сегодня мне не везло: он не заснул по обыкновению мертвецким сном, а беспокойно ворочался с боку на бок, стонал, охал и вообще не мог найти себе места. Я же вдруг почувствовал страшную усталость; глаза мои слипались сами собой, и прежде чем я сообразил, что я делаю, я заснул крепким сном.

Долго ли я проспал, я не знаю, но вдруг ужасный крик заставил меня проснуться и вскочить на ноги. Отец мой стоял, посреди хижины, осматриваясь кругом безумными глазами, и жаловался на каких-то змей. То он кричал, что змеи ползут у него по ногам, то подскакивал на месте, уверяя, что одна змея укусила его, но сколько я ни смотрел, я не видел ни одной змеи. А он между тем бегал кругом по лачуге и орал: «Сними скорее с меня эту змею, она кусает меня в шею!» Никогда в жизни не видал я ещё таких безумных, диких глаз. Наконец он устал, упал на землю и пролежал некоторое время не шевелясь. Потом вдруг стал быстро-быстро кататься по полу, ловя руками что-то в воздухе, и неистово кричал при этом, будто черти хотят его задушить. Потом опять успокоился, только тихо стонал и наконец совсем замолк. В лесу раздавался крик совы и слышался вой волка. Мне стало жутко, а отец продолжал молча лежать на полу. Вдруг он приподнялся, нагнул голову набок и стал прислушиваться.

— Топ-топ-топ! — со страхом шептал он. — Слышишь, идут мертвецы! Топ-топ-топ! Они хотят меня унести. Я не пойду — нет… Вот они — оставьте меня в покое! Не трогайте меня! Руки прочь — ой, какие холодные! Прочь! Оставьте меня, несчастного, в покое!

Он ползал на четвереньках, прося и умоляя мертвецов не трогать его, потом вдруг быстро закутался в старое одеяло и забился под стол. Но и под столом он продолжал уговаривать мертвецов. Потом вдруг стал громко плакать, так что я слышал его рыданья сквозь одеяло.

Через минуту он сбросил с себя одеяло, вскочил на ноги, дико оглянулся кругом, заметил меня и бросился ко мне через всю хижину. Он говорил, что я ангел смерти, что он хочет меня поймать и убить, чтобы я не делал ему ничего дурного. Я умолял его пощадить меня, говорил ему, что я его сын Гек, но он только свирепо хохотал, — какой это был страшный хохот! — рычал, бесновался и всё гонялся за мной. Один раз я круто повернул, желая проскочить у него под руками, но он успел схватить меня за воротник куртки. Я уже думал, что погиб, но вдруг с быстротой молнии выскользнул из куртки и убежал. Куртка осталась у него в руке. К счастью, он скоро устал от этой дикой охоты за мной, грохнулся на пол, прислонился спиною к дверям, сказал, что хочет одну минуту отдохнуть и затем уж убьёт меня; нож он подложил под себя.

— Вот я немножко посплю, соберусь с силами — и тогда покажу, кто из нас сильнее… — бормотал он.

Он скоро заснул. Через несколько минут я взял старый стул, тихонько пододвинул его к стене и снял висевшее на стене ружьё. Осмотрев внимательно, заряжено ли оно, я положил ружьё на бочку, дулом в сторону отца, сам спрятался за бочку и со страхом ждал, когда он пошевельнётся. О, как томительно и медленно тянулось время!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Заперт на ключ. — Утонувшее тело. — Планы бегства. — Отдых.

— Что с тобою? Вставай!

Я открыл глаза, огляделся вокруг, ничего не понимая и стараясь вспомнить вчерашнее. Должно быть, я крепко заснул, — было уже совсем светло. Отец стоял надо мной с сердитым, измождённым лицом и говорил:

— Зачем ты взял ружьё?

Я сообразил, что он не помнит вчерашнего, и отвечал:

— Кто-то ломился в дверь.

— А отчего ты не разбудил меня?

— Пробовал, да не мог добудиться.

— Ну, ладно! Вставай. Нечего валяться. Поди посмотри, наловилась ли рыба нам к завтраку. Я сейчас приду.

Он открыл дверь, и я побежал к реке. Было половодье; по воде плыли брёвна и различная дрянь. Время разлива было для меня самым выгодным, когда я жил в городе. По реке часто несло большие стволы деревьев, иногда по пяти или шести брёвен, связанных вместе; мне оставалось только вылавливать их и продавать в дровяные склады и на лесопильню. Это давало мне хороший барыш.

Я пошёл по берегу, одним глазом наблюдая, не покажется ли отец, а другим посматривая, нельзя ли чем поживиться на реке. Вдруг вижу, плывёт лодка, великолепная лодка от двенадцати до четырнадцати футов длины, и так гордо плывёт, точно лебедь. Недолго думая, я, не снимая ни брюк, ни рубахи, бросился в воду, как лягушка, и поплыл к лодке. Впрочем, я думал, что на дне лодки кто-нибудь лежит — лодочники часто ложатся на дно ради шутки — и вдоволь посмеётся надо мной, когда я стану тянуть лодку к себе. Но на этот раз было не так: в лодке действительно никого не оказалось; я взобрался в лодку и направил её к берегу. «Вот обрадуется старик! — думал я. — Ведь лодка стоит по крайней мере долларов десять». Но когда я подплыл к берегу, отца ещё не было. Тогда мне пришла в голову новая мысль, и я спрятал лодку в маленькую бухточку, заросшую ивами. «Оставлю-ка лучше эту лодку себе, — подумал я, — спрячу её хорошенько, и вместо того чтобы скитаться по лесу и ломать себе ноги, поплыву вниз по реке на своём ялике, высмотрю себе на берегу какое-нибудь безопасное местечко и высажусь там».

До лачуги было недалеко, так что каждую минуту отец мог заметить меня, но мне удалось всё-таки незаметно спрятать мою лодку. Осмотревшись кругом, я в нескольких шагах от себя вдруг увидел отца. Но он целился в какую-то птицу и, повидимому, ничего не подозревал.

Когда он подошёл ближе, я сделал вид, что усердно занят своими удочками. Он стал ворчать и браниться, зачем я так долго пропадаю, но я сказал, что замешкался оттого, что свалился в воду; я боялся, что он будет приставать ко мне с расспросами, отчего на мне мокрое платье. Мы сняли с удочек пять рыб и мирно отправились домой.

После завтрака мы легли отдохнуть, так как оба чувствовали порядочную усталость от наших ночных приключений. Перед тем как заснуть, старик поднял голову, чтобы напиться воды, и сказал:

— Если кто-нибудь будет опять шататься вокруг хижины, Гек, ты сейчас же разбуди меня. Слышишь? Я сдеру с негодяя шкуру! Так разбуди меня!

Он завалился снова и заснул, но его слова навели меня на удачную мысль: теперь я знал, что мне надо делать, чтобы избавиться от преследований.

Около полудня мы встали и пошли вдоль реки. Течение быстро несло множество деревьев и сучьев. Между прочим, мимо нас проплыл плот или часть его, около десяти связанных брёвен. Мы вскочили в наш ялик и пригнали плот к берегу. Затем мы пообедали. Всякий другой на месте отца остался бы на берегу и ждал бы до вечера, нельзя ли выловить ещё чего-нибудь. Но это было не в обычае старика. Десяти брёвен было совершенно достаточно для одной выпивки, поэтому он сейчас же решил отправиться в город и продать их. Он запер меня, сел в ялик, привязал к корме плот и пустился в путь. Было около половины третьего; я был почти уверен, что сегодня ночью он не вернётся. Я подождал немного, чтобы дать ему время отъехать, потом вытащил свою пилу и принялся за работу. Раньше чем старик достиг другого берега, я уже счастливо выбрался из своей ужасной западни.

Я взял мешок муки, перетащил его в свою лодку, скрытую в бухте, потом перенёс туда же кусок свинины, бутыль с водкой, кофе, сахар, захватил также все охотничьи принадлежности, бадью и флягу, котелок, старую жестяную чашку, мою заржавевшую пилу, два одеяла, кофейник, все удочки, даже спички — одним словом, обобрал всю хижину дочиста. Мне захотелось захватить и топор, но в доме был только один, лежавший на куче дров на дворе, и по некоторым соображениям брать мне его было нельзя. Наконец я взял ружьё, и всё было готово.

Перетаскивая вещи в лодку, я порядочно-таки утоптал землю перед моей лазейкой, поэтому необходимо было замести следы и убрать опилки. Выпиленный кусок балки я поставил осторожно на прежнее место и подпёр его двумя камнями, так как бревно неплотно прилегало к земле; таким образом, не зная, в чём дело, нельзя было ничего заметить, да кому же придёт в голову смотреть, не подпилены ли брёвна на задах лачуги. Дорога же к лодке вся сплошь заросла травой, потому следов моих не было видно. Я стоял на берегу и внимательно смотрел по сторонам: всё благополучно, никого не видать. Я взял ружьё и пошёл недалеко в лес, чтобы подстрелить какую-нибудь птицу, и вдруг увидел дикого поросёнка. Свиньи вообще быстро дичают в лесу, когда убегают с фермы. Я подстрелил его и унёс с собой.

Потом я взял топор и стал выбивать дверь хижины. Это было не так-то легко. Покончив с дверью, я притащил поросёнка к столу, разрезал ему горло и положил его на землю, чтобы вытекла кровь, — пол у нас в хижине был не настланный, а земляной. Потом я взял старый мешок, доверху набил его тяжёлыми камнями, окунул его в кровяную лужу и поволок по земле к берегу реки, где и бросил в воду. Мешок оставил за собой широкий кровавый след, который увидал бы и слепой. Мне бы хотелось, чтобы Том Сойер был при этом: он сочинил бы по этому поводу какую-нибудь чудесную историю — он мастер на всякие выдумки.

Я вырвал у себя на голове клок волос, обмочил топор в крови, налепил на него волосы и бросил в угол. Потом взял поросёнка, зажал его рану, чтобы не капала кровь, отыскал удобное местечко на берегу реки и бросил его тоже в воду. Тогда мне пришла в голову новая мысль. Я взял мешок с мукой, снёс его в хижину на прежнее место и проделал в нём дырку пилой, так как у нас не было ни ножей, ни вилок, — отец, когда стряпал, пользовался только карманным ножом. Потом я протащил мешок ярдов двести по траве к востоку от хижины, к неглубокому озеру, заросшему тростником; там водилось множество уток. По дороге к озеру мука медленно сыпалась из проделанной в мешке дыры, оставляя за собой белый след. Тут же я бросил, как бы обронённый нечаянно, старый отцовский оселок. Потом завязал шнурком дыру в мешке, чтобы мука больше не сыпалась, и отнёс обратно в лодку и мешок и пилу.

Между тем уже вечерело. Я отплыл немного вниз по реке, затем привязал лодку к прибрежной иве, закусил и стал ждать, пока взойдёт месяц. Закурив трубочку, я принялся серьёзно думать о моей новой затее. Разумеется, отец обратит внимание на следы, оставленные набитым камнями мешком, и будет искать мой труп в реке. Затем он бросится по следам, оставленным мешком с мукой, по направлению к озеру, потом на ту сторону по тропинке в лес — в погоне за разбойниками, убившими меня и разграбившими всё имущество. Что труп мой будут искать только в реке, в этом я был уверен. Скоро отцу это надоест, он перестанет и думать обо мне, а этого мне только и надо: я могу жить, где хочу! Джексонов остров как раз годится для меня: мне знаком там каждый уголок, никто туда за мной не придёт. По ночам я могу отправляться в город и добывать всё, что мне нужно. Ура! Джексонов остров будет моим владением!

Я порядочно устал и первым делом решил поспать. Спал я долго, а когда проснулся, не сразу понял, где я нахожусь. Я привстал и с удивлением озирался вокруг, потом мало-помалу всё вспомнил. Передо мною на много миль расстилалась водная гладь… Месяц светил так ярко, что я мог сосчитать все брёвна, которые, чернея, тихо скользили по реке метров на сто впереди меня. Стояла мёртвая тишина, и мне казалось, что было уже довольно поздно; веяло чем-то таким особенным, какой-то свежестью, не знаю, как выразиться, но вы понимаете, чт о я хочу сказать.

Я зевнул, потянулся и только что хотел отвязать мою лодку и плыть дальше, как вдруг услышал какой-то звук над водой. Я насторожился и скоро догадался, в чём дело. То был глухой равномерный звук вёсел, движущихся в железных уключинах. Это всегда слышно в тихую и ясную ночь. Я выглянул из-за ивовых ветвей и убедился, что по реке действительно плывёт ялик. Сколько там было человек, я ещё не мог определить. Но вот он подплывает всё ближе и ближе, и я разглядел, что в лодке находится только один человек. По-видимому, то был отец, хотя я его не ожидал в эту ночь. Человек этот плыл по течению, ближе к берегу, по тихой воде, и прошёл так близко от меня, что я мог коснуться его вёсел. К моему удивлению, это точно был мой отец и даже трезвый, что я угадал по тому, как он управлял лодкой.

Терять времени было нельзя. В следующее же мгновение я быстро и осторожно скользил по течению, стараясь держаться в тени берегов. Проплыв одну или две мили, я направил лодку по середине реки; я знал, что скоро будет пристань, с которой меня могут заметить и окликнуть. Я поставил лодку между плывущими брёвнами, лёг на самое дно и поплыл по течению.

Я лежал и курил и смотрел в небо. Нигде ни облачка. Я не знал, что когда лежишь на спине в лунную ночь и смотришь в небо, то оно кажется бесконечно глубоким; так хорошо было! А как далеко в такую ночь разносится малейший звук на воде! Я слышал людской говор с пристани и мог различить каждое произносимое слово. Один говорил, что дни теперь будут всё длиннее, а ночи короче. Другой возразил на это, что сегодняшняя ночь не из коротких, и все почему-то рассмеялись. Затем он повторил своё выражение, считая его очень остроумным, и другие опять рассмеялись.

Потом кто-то сказал, что уже три часа, что скоро начнёт светать, затем опять послышался смех. Но лодка моя плыла всё дальше и дальше; голоса стали доноситься неясно, так что я уже не мог различить слов, слышался только отдалённый гул да смех, но скоро затихли и они. Пристань была далеко позади.

Я приподнялся и увидел перед собой Джексонов остров, поросший густым лесом; издали он вздымался передо мной тёмной массой, точно громадный пароход без огней. Низкий песчаный берег был весь под водой.

Подхваченный быстрым течением, я живо обогнул мыс, вошёл в тихую воду и высадился на берегу, обращённом к Иллинойсу. Лодку мою я ввёл в маленькую знакомую мне бухточку, закрытую густым лозняком, так что ничей посторонний глаз не мог бы заметить её. Ура! Я был свободен!

Вскарабкавшись на берег, я присел на пень и стал смотреть на величественную реку, по которой тихо скользили тёмные брёвна. Вдали раскинулся город; там, как звёздочки, мерцали огоньки. Вот проплыл огромный плот с фонарём посередине; я смотрел, как он медленно проносится мимо меня, и слышал, как человек, стоявший на плоту, крикнул кому-то: «Право на борт!» Плот был далеко на середине реки, а мне казалось, что говорят в двух шагах от меня.

На небе показалась серая полоса рассвета. Я пошёл в лес и прилёг отдохнуть перед завтраком.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сон в лесу. — Ищут мёртвое тело. — На страже. — Гек находит Джима. — Дурные приметы. — Негр с деревянной ногой.

Солнце стояло уже высоко на небе, когда я проснулся. Очевидно, было уже часов восемь, если не больше. Я лежал на траве в тени деревьев и чувствовал себя хорошо и привольно, как птица в гнезде. Деревья росли так густо, что солнечные лучи еле пробивались меж ветвей. На земле, на тех местах, куда проникли лучи, танцовали блестящие пятна — признак небольшого ветерка. Две белочки сидели на ветке и дружелюбно посматривали на меня.

Мне было так хорошо и удобно, что не хотелось вставать и заботиться о завтраке. Я даже закрыл глаза, намереваясь ещё немного вздремнуть, как вдруг мне послышался какой-то отдалённый неясный звук — бум-бум. Этот звук пронёсся над рекой. Я приподнялся и стал прислушиваться. Звук повторился! Я вскочил на ноги, побежал к берегу, раздвинул кусты и стал смотреть. Почти против пристани над водой стлалось белое облачко. Пристань полна людей. Теперь я понял, в чём дело. Бум! И я различил дымок, отделившийся от пароходного борта. Ого! Они палили из пушки по воде, чтобы заставить всплыть на поверхность мой труп!

Я страшно проголодался, но не смел развести огонь — дым мог выдать меня. Так сидел я на берегу, прислушиваясь к пушечным выстрелам и следя за белыми клубами дыма. Река в этом месте была очень широка и в это солнечное утро казалась особенно прекрасной. Я с наслаждением сидел бы здесь всё время, пока они ищут мои бренные останки, если бы только мне было что поесть! Вдруг мне пришло в голову, что в нашем городе есть обычай при поисках утопленников бросать в воду караваи хлеба со вставленными внутрь стаканчиками ртути, потому что такой каравай непременно остановится над мёртвым телом.

«Вот, — подумал я, — вылови-ка такой каравай, он тебе гораздо больше пригодится, чем твоему мёртвому телу».

И действительно, едва я это подумал, как вижу — плывёт такой хлебец. Я подцепил его длинным прутом и вытащил благополучно из воды. Это была отличная булка, какие едят богатые люди, — не то что те жёсткие серые хлебы, о которые ломают зубы бедняки. Надо «умереть», чтобы получить такую чудесную вкусную булку!

Я спокойно сидел на пне, уписывая добычу и следя за стараниями искателей моего трупа. «Может, быть, — думал я, — вдова или пастор молились, чтобы этот хлеб нашёл меня, — вот он и приплыл ко мне».

Я закурил трубочку и продолжал наблюдать за пароходом. Пароход всё приближался; я потушил мою трубочку, лёг на берегу, спрятавшись за дерево, и сквозь ветви наблюдал за происходившим.

Гек Финн.

Пароход подошёл уже совсем близко, так что пассажиры могли перекинуть доску и сойти на берег. Почти все мои знакомые собрались здесь. Мой отец, казавшийся немного смущённым, судья Тэчер с дочерью, Джо Гарпер, Том Сойер с братом, сестрой и старой тётушкой Полли и многие другие. Вдовы и мисс Ватсон я не заметил — они, верно, были страшно убиты горем. Все толковали про убийство. Капитан вдруг крикнул:

— Смотрите теперь в оба, господа: у острова самое быстрое течение. Очень возможно, что тело прибило сюда и оно запуталось в тростниках. Я надеюсь, что здесь мы его найдём!

Но я на это совсем не надеялся! Они все столпились на борту и, не дыша, пристально уставились глазами на воду. Мне хотелось засмеяться им в лицо, так забавны были их серьёзные мины.

Бум! — прогремел опять пушечный выстрел и на этот раз так близко от меня, что я чуть не оглох от удара и чуть не ослеп от дыма; одну секунду я думал, что я уже умер. Если бы они выпалили ещё раз, то уж наверное нашли бы труп, который искали. Мало-помалу я пришёл в себя и понял, что остался цел и невредим.

Между тем пароход пошёл дальше и скоро скрылся из виду. Обогнув мыс, они прошли мимо острова с другой стороны и продолжали палить не переставая. Я тоже перешёл на другую сторону и долго наблюдал за ними. Наконец они устали гоняться за моим мёртвым телом и повернули к городу. Теперь я надеялся, что они навсегда оставят меня в покое.

Я вытащил мои пожитки из лодки и очень уютно устроился в густом лесу. Из одеял я соорудил нечто вроде палатки, чтобы защитить моё имущество от дождя. Потом я поймал щуку, выпотрошил её пилой, развёл огонь и состряпал себе отличный ужин. Потом забросил снова удочки, чтобы наловить рыбы к утреннему завтраку.

Когда стемнело, я, закурив трубочку, присел к моему костру, очень довольный собой. Но мало-помалу меня охватила тоска одиночества. Я пошёл на берег и стал смотреть на катившиеся волны, на сверкавшие звёзды, потом стал считать скользившие по реке брёвна, потом вернулся в палатку и лёг спать. Самое лучшее средство от одиночества — сон.

Так прошло три дня и три ночи без всякой перемены. Затем мне вздумалось исследовать остров. Ведь остров был мой, я, так сказать, был его полный властелин, и мне хотелось изучить каждый его уголок, но главным образом мне нужно было просто убить время. Я нашёл много прекрасной, спелой земляники, а также незрелого винограда и других ягод, которыми со временем можно будет полакомиться.

Я пробирался через чащу леса, как я думал, на другой конец острова.

Я захватил с собой ружьё, но избегал стрелять, боясь звуком выстрела выдать своё присутствие. Я чуть не наступил на довольно большую змею, извивавшуюся на траве и цветах, я шёл всё дальше, беззаботно посматривая по сторонам, и вдруг наткнулся на дымившиеся остатки недавнего костра.

У меня душа ушла в пятки. Недолго думая, я на цыпочках стал осторожно красться назад. По временам я останавливался и прислушивался, но сердце у меня билось так сильно, что я ничего не мог слышать. Я шёл дальше и опять останавливался от страха, принимая пень за человека и леденея от ужаса при звуке хрустевшего под ногами сучка.

Вернулся я в свою палатку в довольно мрачном настроении духа, собрал наскоро все свои пожитки и снёс их в лодку. Костёр потушил, даже затоптал пепел, а сам влез на дерево, чтобы внимательно осмотреть всю окрестность.

На дереве просидел я часа два или три, ничего не видя и не слыша, вздрагивая тысячу раз от воображаемых голосов и шагов. Но не мог же я вечно оставаться на дереве! Я слез вниз, но из осторожности держался в чаще леса, внимательно ко всему прислушиваясь.

Стемнело. Мне захотелось есть. Перед восходом луны я пробрался к моей лодке и поплыл к Иллинойсу. Там я высадился на берегу и сварил себе ужин. Только что я хотел лечь спать, как вдруг услышал стук копыт и человеческие голоса. Я осторожно заполз в чащу и стал наблюдать.

Через несколько минут я услыхал чей-то голос:

— Если найдём удобное местечко, то расположимся здесь. Лошади совсем заморились.

Не медля, я пробрался к моей лодке и поплыл на старое место. Видно, мне и ночевать придётся в лодке.

Но мне не спалось; неотвязные мысли мешали вздремнуть, и если на минуту я забывался сном, мне начинало казаться, что кто-то схватил меня за шиворот. Всё это измучило меня. «Так жить нельзя, — думал я, — надо пойти и разузнать во что бы то ни стало, кто живёт на острове». После этого мне стало немножко легче.

Задумано — сделано! Беру вёсла и плыву вдоль острова, осторожно держась в тени берегов. Месяц светил так ярко, что на реке было светло, как днём. Я почти достиг противоположного конца острова. Поднялся свежий предрассветный ветерок, и у меня стало как-то веселей на душе. Я пристал к берегу, захватил ружьё и осторожно пошёл в лес. Там, присев на пень, я наблюдал, как постепенно бледнеет месяц, темнеет вода и начинает бледнеть на востоке серая узкая полоска зари — скоро утро. Перекинув ружьё за плечо, я стал тихо пробираться к месту, где видел костёр. Но мне не повезло, и я долго не мог его найти. Наконец сквозь деревья блеснул огонёк, я пошёл на него и вдруг увидел лежащего на земле мужчину. Я понял, что погиб. Человек этот был весь завёрнут в одеяло и лежал так близко к костру, что головой почти касался огня. Я забился в кустарник и не спускал с него глаз. Между тем становилось всё светлее. Вдруг мой незнакомец шевельнулся, зевнул, потянулся и сбросил с себя одеяло. Я застыл от ужаса, у меня сердце перестало биться… Я всмотрелся внимательнее — и кого же я увидел? Джима, Джима, старого негра мисс Ватсон! Как я ему обрадовался!

— Джим, ура, Джим! — вскричал я и бросился к нему из кустов.

Джим с ужасом взглянул на меня, сложил руки с мольбой и, упав на колени, заговорил:

— Не тронь старого Джима, не тронь! Джим бедный старый негр, он никогда не делал зла привидениям! Старый Джим всегда любил мертвецов. Ступай себе назад в реку, откуда пришёл. Не тронь старого Джима, не тронь. Джим всегда был твоим добрым приятелем.

— Не тронь старого Джима…

Но я скоро успокоил его. Я объяснил ему, что я и не думал умирать и что я совсем не привидение. Я был так рад, что отыскал Джима, — теперь я не буду одинок! Я болтал да болтал, а он сидел и молча таращил на меня глаза. Наконец я проговорил:

— Уже совсем рассвело, пора завтракать, поправь-ка костёр, старина!

— Зачем Джим будет разводить костёр? Что мы будем варить? Землянику и траву? Ах, я вижу, у тебя есть ружьё, ты можешь что-нибудь настрелять получше земляники!

— Землянику и траву? — повторил я. — Неужели ты до сих пор только этим и питался, бедняга?

— Ничего не мог найти другого, — отвечал он.

— Давно ты здесь, Джим?

— Джим пришёл в ту ночь, как тебя убили.

— Так давно?

— Да.

— И всё время ты питался только земляникой?

— Да, только этим питался бедный Джим.

— Ты, должно быть, сильно проголодался, бедняга?

— Джим теперь съел бы целую лошадь. Джим съел бы теперь всё. А ты давно ли на острове?

— С той ночи, как я был убит.

— Неужели? Что же ты ел? Ах да, у тебя ведь есть ружьё. Это хорошо! Подстрели-ка что-нибудь, а Джим пока разведёт огонь.

Мы отправились к моей лодке, и пока Джим искал местечка для огня, я принёс муку, свинину, кофейник, сахар, сковородку и жестяную чашку. При виде такой роскоши Джим разинул рот: он думал, что всё это делалось с помощью нечистой силы.

Затем я взял удочку, пошёл к реке и поймал жирного сома. Джим выпотрошил его и зажарил.

Когда завтрак был готов, мы проглотили его прямо с огня. Особенно усердствовал Джим: бедняга был страшно голоден.

Наевшись досыта, мы удобно разлеглись на траве, и Джим сказал:

— Послушай, Гек, добрый, милый Гек, послушай старого Джима. Кого же убили в той старой лачуге, если не тебя?

Я подробно рассказал ему, как было дело, и он был в восторге от моего ума и ловкости. «Сам Том Сойер, — говорил он, — не мог бы лучше придумать». Я был очень польщён его похвалой и, в свою очередь, спросил:

— Но каким образом ты попал сюда, Джим?

Он смущённо взглянул на меня, но не отвечал ни слова.

Через минуту он сказал:

— Джим лучше промолчит.

— Отчего, Джим?

— Джим знает почему. Ты не выдашь старого Джима, Гек, никогда не выдашь?

— Провались я на этом месте, если я выдам тебя, Джим!

— Джим тебе верит, старый Джим верит тебе! Гек, Джим… бедный старый Джим убежал.

— Джим!!!

— Гек, ты не выдашь бедного Джима? Ты обещал, Гек, ты не выдашь бедного Джима!

— Ладно, я обещал тебе, Джим; я обещал тебе, Джим, и сдержу своё слово. Ну, рассказывай.

— Да, Гек, вот как это было! Старая мисс Ватсон хоть бранила бедного Джима, хоть была очень строга к бедному Джиму, но всё-таки обещалась никогда не продавать бедного Джима в Новый Орлеан. Но вдруг к нам стал в последнее время наезжать торговец неграми и подолгу беседовать со старой мисс Ватсон, так что Джим даже струсил и раз вечером подслушал у двери, как мисс Ватсон говорила своей сестрице, миссис Дуглас: «Я не хочу продавать моего негра, но восемьсот долларов такая большая сумма, что я не знаю, что делать». На это миссис Дуглас ей отвечала: «О, не продавай бедного старого Джима, он хороший негр». А Джим дальше и слушать не хотел, он побежал без оглядки… Побежал Джим быстро-быстро к реке, хотел взять чей-нибудь ялик и уплыть куда-нибудь подальше, но на пристани оказалось много народа, так что всю ночь Джиму пришлось пролежать в тростнике; и вот в шесть часов утра мимо пробежали мужчины и дамы, сели на пароход и кричали, что Гек убит в лесу и что они едут посмотреть место убийства. Джим очень опечалился, услышав эту весть. «Бедный Гек, — думал он, — такой был хороший, такой весёлый мальчик, бедный Гек!»

Бедный старый Джим должен был пролежать в тростнике целый день и страшно проголодался.

Под вечер Джим выбрался из тростника и пошёл вниз по реке, потом стал думать, что делать. Если идти пешком, собаки непременно отыщут след; если украсть ялик и переплыть, люди хватятся пропавшего ялика и догадаются, что я переправился на ту сторону. Лучше всего годится для этой цели плот, который не оставляет после себя никаких следов. Осмотревшись кругом, Джим увидел на воде мерцающий огонёк — это был плот. Джим бросился в воду, незаметно взобрался на него и лёг на спину. Ночь была чёрная. Джим тоже чёрный и потому думал проплыть всю ночь незамеченным, хотя на плоту было много людей, которые при свете фонаря смеялись, играли и пели. Но не повезло бедному Джиму! Едва плот приблизился к острову, как в сторону Джима направился кто-то с фонарём, и бедный Джим должен быть опять броситься в холодную воду. Долго плыл Джим вдоль острова и всё никак не мог найти удобного места для высадки: берег был слишком крутой. Наконец ему удалось выйти на берег, и Джим пошёл в лес, не желая больше иметь дело с плотами, на которых есть фонари. В его шапке была трубка и сухие спички, и старый Джим был доволен!

— И всё время у тебя не было ни мяса, ни хлеба, бедный Джим! Всё время ты должен был скрываться в чаще леса!.. А ты слышал, как палили из пушки?

— Конечно, и Джим думал: «Бедный маленький Гек, теперь они ищут его тело!» Джим даже пароход видел из-за кустов.

В это время мимо нас пролетела пара птенцов и опустилась неподалёку на землю. Джим сказал, что это предвещает дождь. Джим вообще знал много примет. Он говорил, например, что нельзя вытряхивать скатерть после заката солнца, так как это приносит несчастье. Он говорил, что если умрёт человек, у которого был свой улей, то об этом надо оповестить его пчёл до восхода солнца, иначе они перестанут работать и тоже умрут. Пчёлы никогда не жалят дураков, говорил Джим, но я этому не верю, потому что я часто имел дело с пчёлами и они меня ни разу не ужалили, а я себя дураком не считаю.

Многие из этих примет я и раньше слышал, но далеко не все, а Джим знал почти все. Мне казалось, что существуют только дурные приметы, и я спросил у Джима, нет ли хороших примет, приносящих счастье. На это он отвечал:

— Ужасно мало, да это и не нужно. К чему тебе знать, что к тебе придёт счастье? Ведь ты же не станешь обороняться от счастья; счастье сильное, — счастье приходит одно, без всяких примет. Впрочем, если у тебя волосатая грудь и волосатые руки, то ты будешь богат: это хороший признак! Если ты беден и несчастен и не захочешь больше жить, то взглянешь на свои волосы и поймёшь, что тебе нужно подождать ещё немножко — и богатство само придёт к тебе в руки.

— А у тебя волосатая грудь, Джим?

— Зачем ты спрашиваешь? Разве ты сам не видишь? У Джима много волос на груди.

— Так что же, ты богат?

— Нет. Но Джим был богат, и Джим опять скоро будет богат; у Джима уже раз было четырнадцать долларов — четырнадцать долларов! Но Джим пустил их в оборот и прогорел.

— В какой же оборот, Джим?

— Купил корову, Гек, живую корову. Глупый старый Джим просадил десять долларов на старую, больную, никуда не годную корову, которая через три дня издохла.

— И твои десять долларов пропали?

— Нет, не все, только девять: Джим продал шкуру и хвост за один доллар и десять центов.

— Значит, у тебя осталось пять долларов и десять центов. Что же, ты опять их пускал в оборот?

— Да. Ты знаешь, Гек, негра с деревянной ногой? Ну вот, этот старый негр основал банк и сказал, что каждый негр, который принесёт ему один доллар, в конце года получит четыре. Все негры побежали к нему и принесли свои деньги, но ничего не получили; один только Джим получил много, потому что Джим объявил хромоногому негру, что если тот не отдаст ему денег, он сам заведёт такой же банк. Хромоногий негр испугался. Ведь на два банка денег нехватило бы. И он обещал Джиму за пять долларов дать в конце года тридцать пять. Глупый Джим отдал пять долларов в банк и решил употребить в дело все тридцать пять, не дожидаясь конца года. Один негр, по имени Боб, выловил потихоньку от своего господина из реки много брёвен, целый плот. Джим купил всё это дерево и сказал, что Боб может получить деньги за этот плот, тридцать пять долларов, из банка по окончании года. Ночью плот этот кто-то украл, а на другое утро хромоногий сказал нам, что банк лопнул и никто не получит ни гроша. Так никто из нас и не видал своих денег.

Негр с деревянной ногой.

— А с десятью центами что же ты сделал, Джим?

— Сперва Джим хотел кое-что купить себе на эти деньги, но ночью он увидел сон, что должен отдать их старому негру Валааму, который был так глуп, что его звали Валаамовой ослицей. Так вот, во сне было сказано, что Джим должен отдать свои деньги Валааму и предоставить ему распоряжаться ими и тогда Джим опять будет счастлив. Валаам, взяв десять центов, пошёл в церковь, а там пастор говорил, что если даёшь бедному, то даёшь господу богу и за это воздастся сторицей, то есть в десять раз больше. Старый Валаам и отдал эти десять центов нищему, потом сел и стал ждать, что из этого выйдет.

— Ну, и что же из этого вышло, Джим?

— Ровно ничего, Гек! Бедный Джим так и остался без своих десяти центов. «Ты получишь сторицею, — сказал пастор, — сторицею!» Джим был бы рад вернуть хоть бы свои десять центов.

— Ну, Джим, не беда! Раз у тебя волосатая грудь, всё равно ты будешь богачом.