Как ни странны события, приводимые в этом рассказе, но они не вымышлены; даже публичное покаяние подсудимого истинный факт. Все подробности взяты автором из одного старинного шведского уголовного дела; изменены лишь действующие лица и самое место действия перенесено в Америку. Прибавлены некоторые эпизоды, но лишь два из них имеют значение. М. Т.

I

Случилось все это в первую же весну после того, как мы с Томом Соуэром освободили нашего старого негра Джима, который был посажен на цепь, как беглый невольник, на ферме Силаса, дяди Тома, в Арканзасе. Стужа выходила из земли и из воздуха, и с каждым днем все ближе надвигалось времячко ходить босиком, играть в камешки, в свайку, в кубари, в городки или спускать змеев; потом придет и настоящее лето, а с ним и купанье! Но тоска представлять себе все это и думать: когда-то еще настанет! Немудрено, если мальчикам и взгрустнется; вздыхают они, им не по себе, хотя они сами не знают, что с ними. Они только слоняются туда и сюда и думают свою думу; выищут себе уединенное местечко на холме за рощей, сидят здесь и смотрят на широкую Миссиссипи, а она омывает одну точку земли за другою, пробегает мили за милями, стремясь все туда, где лес уже сливается перед вами в тумане и даль лежит неподвижно, в суровом безмолвии, точно кто-нибудь любимый вами и схороненный… и вас начинает томить желание тоже умереть, исчезнуть, покончить со всем этим…

Вы не знаете, что же это такое? Это весенняя лихорадка. Название говорит за себя. Когда она вас захватит, вы желаете… О, вы не знаете хорошенько, чего именно вы желаете, но сердце у вас разрывается именно от этого желания! В общем чувствуется потребность уйти: уйти от всего старого, приглядевшегося, надоевшего до смерти, и посмотреть на что-нибудь новое. В этом суть: вам надо отправиться странствовать, и куда-нибудь подалее, в чужие земли, в которых все так таинственно, чудесно и романтично. Если же это вам недоступно, то вы удовольствуетесь и меньшим: вы уйдете хотя куда-нибудь, лишь бы уйти, и будете рады всякому предлогу к тому!

Так вот нас с Томом Соуэром одолевала весенняя лихорадка, и притом очень сильная; но Тому нечего было и думать о каком-нибудь путешествии: тетя Полли, по его словам, ни за что не позволила бы ему бросить школу и терять летнее время на бродяжничество, так что приходилось повесить нос. Но сидим мы раз вечерком на крылечке и рассуждаем об этом предмете, как вдруг выходит к нам тетя Полли с каким-то письмом в руках и говорит:

— Том, надо тебе собраться в дорогу и ехать в Арканзас. Тетя Салли зовет тебя.

Я едва не выскочил из собственной кожи от радости и подумал, что Том бросится к своей тетке и задушит ее в объятиях; но, поверите ли, он не сдвинулся с места, точно глыба какая, и не проронил ни слова. Я чуть было не заплакал, видя, что он такой дурак и пропускает отличнейший случай, который только может представиться. Мы могли потерять его, если Том не выкажет, что рад и благодарен! Но он продолжал себе сидеть и молчать, пока я не пришел в такое отчаяние, что не знал уже, что и делать, а тут он — я готов был убить его на месте! — взял, да и говорит совершенно спокойно:

— Очень мне жаль, тетя Полли, но, знаете, пусть уже извинят… не хочется мне в этот раз.

Тетю Полли до того ошеломила подобная хладнокровная наглость, что она простояла целые полминуты без голоса, — чем я воспользовался, чтобы толкнуть Тома и шепнуть ему:

— Рехнулся ты, что ли? Пропускаешь такой славный случай!

Но он не смутился и шепчет мне в ответ:

— Гекк Финн, по-твоему, мне надо выказать ей, что я рад удрать отсюда? Да она тогда сейчас же начнет раздумывать и представит себе всякие болезни и опасности со мной по дороге, словом, найдет всевозможные препятствия к тому, чтобы меня отправить. Не мешай мне; я знаю, как ее провести.

Мне не пришла бы в голову такая штука! Но он был прав. Том Соуэр был всегда прав: это была самая светлая голова, какую мне только приходилось встречать; всегда знает, что делает, и никто его ничем не подденет. Тем временем тетя Полли опомнилась и так и разразилась:

— Пусть тебя извинят! Ему не хочется! Скажите на милость! Нет, я ничего подобного не слыхивала в моей жизни!.. Ты смеешь говорить так мне? Вставай сейчас и собирай свои пожитки… И если я услышу еще хоть слово на счет того, что ты извиняешься, да не хочешь… я тебе поизвиню… прутом!

И она стукнула ему по голове своим наперстком, когда мы проплелись мимо нее, а Том прохныкал все время, пока мы поднимались по лестнице. Но лишь только мы очутились в его комнате, он чуть не задушил меня от восторга при мысли о том, что нам предстоит путешествовать.

— Знаешь, — говорил он, — прежде чем мы успеем уйти, она примется уже сожалеть о том, что решилась меня отпустить, но не будет знать, как уладить дело. После того, что она мне наговорила, гордость не позволит ей отступиться от своих слов.

Том собрал все свое в десять минут, разумеется, кроме того, чем хотели снабдить его на дорогу тетя Полли и Мэри. Потом, мы обождали еще десять минуть, чтобы дать ей время остыть и стать снова добренькой. Том говорил, что ей надо десять минут на то, чтобы пригладиться, если она взъерошилась наполовину, но целых двадцать, если все перышки дыбом поднялись, что в этот раз и произошло. Когда время настало, мы спустились вниз, торопясь узнать, что было в письме.

Тетя Полли сидела в тяжелом раздумье; письмо лежало у нее на коленях. Мы сели тоже и она начала так:

— У них там неладно и они думают, что вы оба с Гекком будете кстати… успокоите их, как они выражаются… Хотя очень способны вы с Гекком на это, нечего сказать!.. У них там один сосед, Брэс Денлап; он сватался за их Бенни, ухаживал за нею три месяца; наконец, они объявили ему напрямик, что ничего из этого не выйдет; он рассердился и это теперь их тревожит. Это человек, с которым им желательно быт в ладах, как видно уже из того, что они, в угоду ему, наняли себе в помощь на ферму его тунеядца-брата, когда это им не по карману, да и лишний он вовсе для них… Что это за Денлапы?

— Они живут в какой-нибудь мили от дяди Силаса, тетя Полли… Все фермеры в тех местах устроились в миле друг от друга… И Брэс Денлап гораздо богаче всех; у него целая куча негров. Сам он бездетный вдовец, ему тридцать шесть лет; он очень гордится своим богатством, заносчив и все его немножко боятся. Я думаю, он воображал, что ему стоит только захотеть, чтобы всякая девушка пошла за него, и его очень озадачил отказ Бенни… Но, еще бы! Бенни вдвое моложе его, и такая хорошенькая, такая миленькая, как… ну, вы сами ее знаете! Бедный дядя Силас… каково ему заискивать таким образом… сам едва сводить концы с концами, а тут нанимай еще такого бесполезного человека, как Юпитер Денлап, в угождение его братцу!

— Что за имя: Юпитер! Откуда оно?

— Это просто кличка. Но настоящее его имя уже совсем затерлось этим, я думаю! Теперь Юпитеру двадцать семь лет, а прозвали его так с того дня, как он в первый раз вздумал купаться; когда он разделся, школьный учитель увидал у него на левой ноге, над коленом, круглое темное родимое пятно, величиною с порядочную монету, а кругом этого пятна еще четыре маленьких, и сказал, что это похоже на Юпитера с его спутниками. Детям это показалось забавным и они прозвали его Юпитер; так он и остался Юпитером до сих пор. Он большого роста и силен, но лентяй, лукавец и подлаза; притом и труслив, но все же довольно добрый малый… Отпустил себе длинные волосы, а бороду бреет. У него за душой ни одного цента; Брэс кормит его даром, одевает в свое старое платье и презирает его… Юпитер близнец с другим братом.

— На кого же походит этот другой?

— Он вылитый Юпитер, как говорят, но был подельнее его; только не видать его уже семь лет. Когда ему было лет девятнадцать — двадцать, он был уличен в краже и попал в тюрьму; ему удалось бежать оттуда и он скрылся — на север куда-то. Слышно было сначала, что он продолжает там воровать и разбойничать, но с тех пор прошел уже не один год. Теперь его нет в живых; по крайней мере, так полагают. Никакого слуха о нем нет.

— Как его звали?

— Джэк.

Мы все помолчали некоторое время; тетя Полли погрузилась в раздумье.

— Вот что, — сказала она, наконец, — тетю Салли беспокоит более всего то, что этот Юпитер выводит из себя твоего дядю…

— Выводит из себя! Дядю Силаса! Да вы шутите! Разве дядя Силас способен сколько-нибудь сердиться?

— Твоя тетка говорит, что он доходит иногда просто до бешенства с этим человеком; бывает готов его прибить.

— Ну, тетя Полли, это что-то неслыханное: дядя Силас не тронет и мухи!

— Как бы там ни было, она очень встревожена. Она говорить, что дядя Силас даже совершенно переменился, вследствие этих вечных ссор. И все соседи толкуют об этом и винят во всем его же, твоего дядю, потому что он проповедник и не пригоже ему ругаться. Салли пишет, что ему теперь тяжело и на кафедру идти, до того ему стыдно; и все охладели к нему; он вовсе не так уж популярен, как был прежде.

— Но, странно все это! Ведь он был всегда такой добрый, простой, рассеянный, не вникал ни во что… такой миленький… словом, настоящий ангел! Что же такое с ним сотворилось?

II

Нам очень посчастливилось: мы попали на винтовой пароход, который шел с севера и был зафрахтован до одной бухточки или речонки на пути к Луизиане; таким образом, мы могли спуститься по всей Верхней Миссиссипи, и потом по всей Нижней, до самой фермы в Арканзасе, не пересаживаясь на другой пароход в Сен-Льюисе; это составляло, прямым путем, без малого тысячу миль.

Довольно пустынное было это судно: пассажиров было немного и все старики; они сидели все в одиночку, вдалеке друг от друга, подремывали, не шевелились. Мы ехали четыре дня, прежде чем выбрались с верховьев реки, потому что часто садились на мель; но это не было скучно… не могло быть скучно, разумеется, только для таких мальчиков-путешественников, какими были мы.

С самого начала мы с Томом догадались, что в другой каюте, рядом с нею, был больной: прислуга носила кушанья туда этому пассажиру. Наконец, мы спросили… то есть Том спросил… кто это был там? Слуга ответил, что какой-то мужчина, но что он не казался больным.

— Однако, все же мог быть болен действительно?

— Не знаю, может быть… только кажется мне, что он напускает на себя хворь.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что при нездоровьи он бы разделся же когда-нибудь, не так ли? А между тем этого не бывает. По крайней мере, сапог-то своих он никогда не снимает.

— Вот штука-то! Неужели даже когда спать ложится?

— Я вам говорю.

Тома сластями не корми, дай только тайну. Положите передо мною и им пряник и тайну, и вам нечего будет говорить: выбирайте! Выбор сам собой сделается. Я, само собой, ухвачусь за пряник, это у меня в природе, а он, это тоже у него в природе, накинется на тайну. У людей наклонности разные. Оно и лучше.

— А как зовут пассажира? — спросил Том у слуги.

— Филипс.

— Где он сел на пароход?

— Кажется, в Александрии, там, где примыкают рейсы из Иовы.

— Из-за чего ему притворяться, как вы думаете?

— А кто его знает… Я и не старался угадывать.

Я подумал про себя: этот тоже предпочел бы взять пряник.

— Вы не приметили за ним ничего особенного?.. В его разговоре или в обращении?

— Ничего… разве то, что он какой-то запуганный, держит свою дверь на замке день и ночь, а когда к нему постучишься, то он не впустит, прежде чем не посмотрит в щель, кто идет.

— Это любопытно, однако! Хотелось бы мне взглянуть на него. А что, если вы распахнете дверь совсем настежь, когда войдете к нему в следующий раз, и я…

— Нет, невозможно! Он всегда стоит сам вплоть за дверью и не допустит никак…

Том призадумался, но сказал:

— Так вот что, одолжите мне ваш передник и позвольте принести ему завтрак по утру. А я вам за то четверть доллара дам.

Слуга был рад-радехонек, только с условием: как бы не прогневался эконом. Том ответил, что он берет на себя уладить дело с экономом, и уладил действительно. Нам обоим было дозволено надеть передники и подавать кушать.

Том мало спал, его так и подмывало узнать поскорее тайну этого Филипса; вместе с тем, он не переставал делать разные предположения, что было совершенно излишне, по моему! Если вам предстоит узнать суть чего-нибудь, то на что же ломать себе голову догадками и, так сказать, тратить заряды попусту? Я старался спать, говоря себе, что не дам и порошинки за то, чтобы узнать, кто такой этот Филипс.

Утром, мы напялили свои фартуки, взяли по подносу с закускою и Том постучался к пассажиру. Тот чуть-чуть приотворил дверь, выглянул в эту щелочку, потом впустил нас и запер ее поспешно за нами. Но, прах побери, лишь только мы взглянули на него, так едва не выронили и подносы из рук, а Том проговорил:

— Как, Юпитер Денлап! Откуда это вас несет?

Пассажир был ошеломлен, разумеется; сначала он как будто не знал, испугаться ему или обрадоваться, но, наконец, порешил на последнее, и щеки у него опять зарумянились, а то совсем побелели. Он принялся за еду, разговаривая с нами в то же время.

— Но я не Юпитер Денлап, — сказал он — Я скажу вам, кто я, если вы пообещаетесь мне молчать. Я и не Филипс.

— На счет того, чтобы молчать, мы слово даем, но если вы не Юпитер Денлап, то вам нечего и объяснять, кто вы такой, — сказал Том.

— Почему же?

— А потому, что если вы не Юпитер, то другой близнец, Джэк. Вы вылитый портрет Юпитера.

— Ну, что же, я Джэк. Но послушайте, почему вы знаете нас, Денлапов?

Том рассказал ему все о наших приключениях у дяди Силаса в прошлое лето, и когда Джэк увидал, что мы знаем решительно все об его родне, да и о нем самом, он вовсе перестал таиться и заговорил с нами вполне по душе, не прибегая ни к каким уверткам на счет своих собственных дел; говорил, что доля его была тяжела прежде, тяжела она и теперь, да и останется тяжелою до конца его дней. Он вел опасную жизнь и…

Он вдруг содрогнулся и нагнул голову, как бы прислушиваясь. Мы оба молчали и с секунду или поболее длилась тишина; слышался лишь скрип деревянных частей парохода, да постукивание машины внизу.

Мы поуспокоили его нашими рассказами о его родине, о том, что жена Брэса умерла три года тому назад, и Брэс хотел теперь жениться на Бенни, но она ему отказала; а Юпитер нанялся в работники к дяде Силасу, только все ссорился с ним… Джэк слушал, слушал, да и рассмеялся.

— Господи, — сказал он, — как это все напоминает мне старину! Слушаю вашу болтовню и отрадно мне становится. Более семи лет не приходило ко мне ни весточки… Но как отзываются они обо мне?

— Кто?

— Фермеры… и моя семья.

— Да они вовсе ничего не говорят о вас… Так, кое-когда разве кто упомянет…

— Вот тебе раз! — промолвил он с удивлением. — Почему так?

— Да потому, что вас давно считают покойником.

— Нет?.. Правду ли вы говорите?.. Честное слово? — проговорил он, вскакивая с места в большом волнении.

— Честное слово. Никто не думает, что вы еще живы.

— Так я спасен… спасен, значит!.. Я могу воротиться домой!.. Они сокроют меня и спасут мне жизнь. А вы молчите. Поклянитесь, что будете молчать… поклянитесь, что никогда, никогда не выдадите меня!.. О, ребята, пожалейте несчастного, которого преследуют денно и нощно, и который не смеет лица показать! Я никогда не делал вам зла и не сделаю: это так же верно, как Господь в небесах! Поклянитесь же, что пощадите меня и поможете мне спасти себе жизнь!

Мы поклялись бы, будь он даже собака; как же было отказать ему?.. Он, бедняга, не зная уже, как и выразить нам свою любовь и благодарность, хорошо, что не задушил нас от радости!

Поболтали мы еще, потом он вынул небольшой саквояж и стал его отворять, только велел нам отворотиться. Мы послушались, а когда он позволил нам повернуться опять, то мы увидели, что он совершенно преобразился. Он был в синих очках и с самыми натуральными длинными темными бакенбардами и усами. Родная мать не узнала бы его! Он спросил, походит ли он теперь на своего брата Юпитера?

— Нет, — ответил Том, — ничего похожего нет, кроме длинных волос.

— Правда; я подрежу их коротко, прежде чем явлюсь туда. Юпитер и Брэс не выдадут меня, и я буду жить у них, как чужой. Соседи ни за что не догадаются. Как вы полагаете?

Том подумал с минуту и сказал:

— Мы с Гекком будем молчать, это верно, но если вы сами молчать не станете, то все же будет опасность… самая маленькая, пожалуй, а все же будет. Я хочу сказать, что голос-то у вас совершенно такой, как у Юпитера… и разве это не может заставить иных вспомнить о его брате-близнеце, которого все считают умершим, но который, может быть, скрывается все время под чужим именем?

— Клянусь св. Георгием, вы очень сметливый! — сказал Джэк. — Вы совершенно правы! Мне надо притворяться глухонемым в присутствии соседей. Хорош был бы я, явясь домой и позабыв эту малость! Впрочем, стремился я не домой, я просто искал местечка, в котором мог бы укрыться от сыщиков… там, я переоделся бы, загримировался и…

Он бросился к двери, приложился к ней ухом и стал прислушиваться, весь бледный и едва переводя дух.

— Точно взводят курок… — прошептал он. — О, что это за жизнь!

И он опустился на стул в полном изнеможении, отирая пот, струившийся у него но лицу.

III

С этих пор мы проводили с ним почти все время и один из нас ночевал у него в верхней койке. Он говорил, что был до крайности одинок и утешался теперь возможностью быть с кем-нибудь и развлекаться тем среди своих горестей. Нам очень хотелось узнать, в чем же именно они состояли, но Том находил, что самое лучшее средство к тому — вовсе не стараться допытываться; было весьма вероятно, что он сам начнет все рассказывать при которой-нибудь из наших бесед; если же мы станем расспрашивать, он заподозрить нас и замкнется в себе. Все вышло как раз так. Было очевидно, что ему самому страх как хотелось поговорить, но, бывало, дойдет он до самого того предмета и вдруг остановится, как в испуге, и начнет толковать совсем округом. Но случилось же однажды, что он расспрашивал нас довольно равнодушно, по-видимому, о пассажирах, бывших на палубе. Мы говорили, что знали. Но ему было все мало, он хотел больше подробностей, просил описывать в самой точности. Том принялся описывать, и когда заговорил об одном человеке, самом грубом оборванце, Джэк вздрогнул, перевел дух с трудом и сказал:

— О, Господи, это один из них! Они тут, на пароходе; я так и знал! Я надеялся, что избавился от них, но никак не мог сам этому верить! Продолжайте.

Том стал описывать еще одного паршивца из палубных, и Джэк снова вздрогнул и проговорил:

— Это он, другой! О, если бы только настала темная и бурная ночь, я высадился бы на берег! Вы видите, меня выслеживают. Им дано право ехать на пароходе, пить в нижнем буфете и они пользуются этим, чтобы подкупить кого-нибудь из здешних… сторожа, лакея или кого другого… Если я сойду на берег незаметно, они все же узнают это не более как через час…

Он толковал торопливо и беспорядочно, но мало-помалу, перешел к рассказу! Сначала все перескакивал с одного на другое, но как только коснулся самой точки, тут уже заговорил связно.

— У нас было налажено дельце сообща, — начал он. — Наметили мы для этого один ювелирный магазин в Сент-Льюисе. В нем были два бриллианта величиною с орех; все бегали полюбоваться на них. Мы были одеты очень шикарно и разыграли свою штуку среди белого дня: попросили принести эти бриллианты к нам в отель, как бы желая их купить, а там, рассматривая их и передавая из рук в руки, подменили их на поддельные, которые были уже припасены у нас. Эти-то фальшивые каменья и воротились в магазин, когда мы заявили, что вода в них все же не достаточно хороша для двенадцати тысяч долларов.

— Двенадцати… тысяч… долларов! — повторил Том. — Неужели они могли столько стоить по вашему?

— Ни одного цента менее.

— И вы с товарищами увезли их?

— Без всякого затруднения. Я полагаю, что ювелир не догадался и до сих пор об этой проделке. Но все же нам было не безопасно оставаться в Сент-Льюисе и мы стали раздумывать, куда бы отправиться. Один полагал туда, другой сюда, так что, наконец, мы решили кинуть жребий; выпало на долю Верхнего Миссиссипи. Мы запечатали бриллианты в пакет, на котором надписали наши имена, и оставили его на хранение у кассира в отеле, поставив ему непременным условием не отдавать его никому из нас иначе, как в присутствии прочих; после этого мы разошлись, чтобы побродить по городу. При этом, может быть, у каждого из нас была одна и та же мысль на душе. Не могу утверждать наверное, но сдается мне, что было так.

— Какая же мысль? — спросил Том.

— Обокрасть других.

— Как? Один из вас присвоил бы себе то, что зарабатывали все вместе?

— Само собой.

Том Соуэр пришел в негодование, он говорил, что это было самое бесчестное, самое подлое дело. Джэк Денлап возразил, что оно довольно обычно между лицами их профессии. По его словам, если пускаешься в такие обороты, то уже и наблюдай свой собственный интерес; другие о том не позаботятся… Он продолжал:

— Видите ли, горе было в том, что двух бриллиантов не разделишь между троими. Будь у нас три камешка… Но, что поделаешь, трех-то не было. Я расхаживал по улицам, думая и раздумывая, пока не решил: я утащу бриллианты при первом удобном случае; припасу заранее, во что мне перерядиться, ускользну от товарищей, переоденусь где-нибудь в укромном местечке, и тогда ищите меня! И я тотчас купил эти бакенбарды, очки, платье, упрятал все в саквояж и пошел… Вдруг в одной лавке, в которой продается всякая всячина, вижу я сквозь окно одного из моих товарищей. Это был Бед Диксон. Я очень обрадовался; думаю себе; посмотрю, что он покупает. Притаился я и поглядываю. Ну, как вы полагаете, что он покупал?

— Бакенбарды? — спросил я.

— Нет.

— Очки?

— Нет.

— Да замолчи, Гекк Финн, сделай милость! — крикнул Том. — Ты только мешаешь рассказу. Что же он покупал, Джэк?

— Никогда не угадаете! Он покупал маленькую отвертку… самую что ни на есть крохотную отвертку.

— Вот тебе раз! Зачем она ему понадобилась?

— Я и сам недоумевал. Меня даже поразило. К чему могла понадобиться ему такая вещица? Удивительно!.. Когда он вышел из лавки, я спрятался так, что он меня не заметил; потом, идя следом за ним, я увидел, что он остановился у продавца готового платья и купил там красную фланелевую рубашку и старую потасканную одежду, ту самую, которая теперь на нем, по вашему описанию. Я отправился на пристань, спрятал свои вещи на пароходе, который мы уже присмотрели, пошел назад и мне посчастливилось увидать, как и другой мой товарищ торговал себе платье у старьевщика. Сошлись мы все втроем, взяли свои бриллианты и сели на пароход.

Но тут беда: нельзя нам лечь спать, потому что требуется нам наблюдать друг за другом! Что делать, иначе быть не могло; ведь не более как недели за две перед тем, у нас чуть было до ножей не дошло, и если мы дружили теперь, то только ради работы сообща. Во всяком случае худо было то, что у нас всего два бриллианта на троих. Ну, поужинали мы, потом стали бродить взад и вперед по палубе, и курили до полуночи; потом сошли в мою каюту, заперли дверь, пощупали пакетик, чтобы убедиться, там ли бриллианты, и положили его на нижнюю койку так, чтобы он был у всех на глазах, а сами сидим и сидим… Под конец стало ужасно трудно удерживаться, чтобы не заснуть. Бед Диксон не смог. А лишь только голова у него опустилась на грудь и он принялся похрапывать ровно, заснув крепко но всей видимости, Галь Клэйтон кивнул мне на бриллианты, потом на дверь. Я понял его отлично, встал и взял пакетик; мы постояли еще несколько времени, выжидая в полном молчании, но Бед и не шевельнулся; тогда я повернул тихонечко ключ в замке, нажал также осторожно ручку, мы вышли неслышно на цыпочках и затворили за собой дверь, также без малейшего стука.

На палубе не было никого и судно плыло неуклонно и быстро, прорезывая волны широкой реки. Месяц светил, как сквозь дымку. Мы не перекинулись ни одним словом, но прошли прямехонько на корму, под навес, и сели у палубного люка. Оба мы знали, что разумеем, не имея надобности объяснять это друг другу. Бед Диксон, проснувшись, должен был почуять штуку и явился бы тотчас к нам, потому что был не таков, чтобы испугаться чего-нибудь или кого-нибудь. Он должен был придти, а мы швырнули бы его за борт или отправили бы иначе на тот свет. Меня дрожь пронимала при этом, потому что я не так храбр, как другие, но если бы я только вздумал вилять… Ну, я понимал, что лучше этого и не думать. Была у меня маленькая надежда на то, что мы сядем на мель где-нибудь и нам можно будет улизнуть на берег, избежав всякой драки… Я так побаивался этого Диксона!.. Но наш пароход был приспособлен к мелководью и рассчитывать на такой случай было нельзя.

Время тянулось, однако, а наш малый все не приходил! Стало уже и рассветать, а его все нет и нет!

— Чорт возьми, — говорю я, — как ты полагаешь насчет этого?.. Не подозрительно ли оно?

— Ах, чтоб его! — отвечает мне Галь. — Да не одурачил ли он нас? Разверни пакет.

Я развертываю… Верите ли: там только два кусочка сахара! Вот почему он мог там остаться и дрыхнуть спокойно всю ночь! Ловко! У него был значит подготовлен фальшивый пакетик и он успел подменить им, у нас под носом тот, настоящий!

Мы чувствовали себя в дураках. Но нечего было терять времени, необходимо было составить поскорее план, и мы его и составили. Надо было заделать пакетик по-прежнему, войти опять в каюту тихохонько, положить его на прежнее место и представиться, что мы знать ничего не знаем и решительно не подозреваем, что негодяй смеялся над нами, когда всхрапывал так усердно. Но мы не спустим глаз с него и лишь только выйдем на берег, то напоим его до-пьяна, обыщем, найдем бриллианты и покончим с ним, если будет не слишком опасно. Если мы его уличим, то по необходимости должны будем и разделаться с ним; иначе он нас выдаст и погубит, это уже несомненно. Но я мало надеялся на успех. Я знал, что его легко напоить, он всегда был готов на это! Но что за польза была бы в этом? Обыскивайте его целый год и все же не найдете ничего…

Я рассуждал так, и вдруг меня осенило! Я едва смог перевести дух. В голове у меня промелькнула мысль, от которой мозг мой чуть не разлетелся на клочки… Но я был весел и счастлив! Видите ли, я снял свои сапоги, чтобы дать отдохнуть ногам, и теперь, взяв один из них, чтобы снова обуться, взглянул мельком на каблук, и вот от этого-то и сперло дыхание у меня!.. Вы не забыли о той загадочной маленькой отвертке?

— Как можно! — сказал Том с волнением.

— Так вот, стоило мне взглянуть на каблук и я понял, где были запрятаны бриллианты! Посмотрите вы на него: он подбит стальною пластинкой и она прикреплена маленькими винтиками. На всем Диксоне не было ни одного винта, за исключением этих, на его сапогах; и так, если ему требовалась отвертка, то ясно для какой цели.

— Гекк, не остроумно ли это? — крикнул Том.

— Ну, ладно, я надел свои сапоги, мы с Галем сошли вниз, юркнули в каюту, положили пакетик с сахаром на место, уселись тихонько и стали слушать, как Бед Диксон похрапывает. Галь Клэйтон тоже скоро заснул, но я не мог спать; никогда в жизни еще не был я так оживлен! Я только нахлобучил себе шляпу на глаза и старался разглядеть из-под ее полей, где лежит мешок. Долго осматривал я так все уголки и стал ужь думать, что дал промах, но вдруг увидал то, чего искал: мешок лежал у самой перегородки и почти не отличался цветом своим от ковра. Тут же валялась круглая деревяшечка, величиною с кончик вашего мизинца, и я подумал про себя: в гнездышке вместо тебя лежит бриллиант. Скоро я увидал и другой подобный круглячек.

Подумайте только о хладнокровии и ловкости этого подлеца! Он задумал свою хитрость и рассчитал наперед, как мы поступим, и мы попались в ловушку, проделали все, как он предвидел, точно пара болванов! Мы ушли, а он, не торопясь, отвинтил пластинку у каблука, вырезал гнездышки в нем, спрятал туда камешки и снова привинтил ее. Он догадывался, что мы скрадем подложный пакет, пойдем наверх и будем ждать всю ночь его прихода с целью его утопить… и, прах побери, мы сделали все, как по писанному! Да, нечего сказать, ловко было задумано!

— Признаюсь! — сказал Том с восхищением.

IV

— Целый день провели мы, наблюдая друг за другом и, правду сказать, очень было это тоскливо для двоих из нас; даже до крайности утомительно. К вечеру мы пристали у одного маленького городка на Миссури, повыше Иовы; мы отправились на берег, поужинали там и остались на ночлег в какой-то гостиннице. Нам отвели комнату наверху; в ней были койка и еще кровать на двоих. Пока мы поднимались по лестнице гуськом, — хозяин шел впереди с сальной свечею, а я позади всех, — я успел сунуть свой мешок под небольшой столик в темных сенях. Мы потребовали себе запас водки и принялись играть в кости, но, когда заметили, что Бед уже порядочно нагрузился, то сами перестали пить, а его все угощали; наконец он перепился до того, что свалился со стула, да так и заснул.

Мы принялись тогда за работу, при чем я посоветовал нам обоим разуться, чтобы не стучать, да и у него стащить сапоги ради того, чтобы лучше его обшарить. Так мы и сделали; при этом я поставил сапоги Беда рядом с моими, у себя под рукой. Стащив с него платье, мы освидетельствовали все его карманы, носки, заглянули внутрь сапог, вывернули его мешок. Бриллиантов не было нигде. Мы нашли и отвертку. Галь спросил: «На что требовалось ему это?» Я ответил: «Почем я знаю!..» Но когда Галь отвернулся, я засунул эту штучку в себе. Наконец, Галь обозлился, пришел в уныние и сказал, что нам уже не найти. Я только этого и ждал, и говорю ему:

— Есть еще место, которое мы не осматривали.

— Какое такое место? — спросил он.

— А желудок.

— И вправду! А мне и невдомек. Чего проще! Ясно, как день. Только как же устроить?

— Вот что, — сказал я, — ты побудь с ним, пока я сбегаю за лекарством. Будь спокоен, принесу такое зелье, что бриллианты не захотят оставаться долее в том обществе, в котором теперь находятся.

Он сказал, что это отлично, и я на глазах у него надел сапоги Диксона вместо своих, чего он не заметил. Они были мне немножко велики, но это все же лучше, чем если бы были слишком узки. Я захватил свой мешок, пробираясь через сени, и через минуту выскользнул из дома черным ходом и зашагал вверх по реке так, чтобы отхватывать по пяти миль в час…

И, знаете, недурно чувствуешь себя, ступая по бриллиантам! Пройдя с четверть часа, я подумал: я уже больше чем на милю оттуда и там все еще спокойно. Через пять минут я удалился еще более, а позади меня остался человек, который начинает думать, что у меня за помеха случилась? Еще пять минут — и он уже порядочно встревожился, спускается вниз. Еще пять — и мною пройдено две с половиною мили, а он страшно волнуется… начинает ругаться, я уверен! Наконец, прошло сорок минут — он догадывается, что его провели… Пятьдесят минут — истина раскрывается перед его глазами! Он убежден, что я нашел бриллианты во время нашего обыска, сунул их себе в карман и виду не подал… Да, и он бежит вдогонку за мной. Он будет искать моих следов на песке, но таких следов много и они могут направить его как вверх, так и вниз по реке.

В эту минуту, вижу я, едет человек верхом на муле. Сам не знаю зачем, я кинулся прочь от него, в кусты. Это было нелепо. Поровнявшись со мною, он остановился, подождал немного, не выйду ли я, потом отправился далее. Я упал духом, понимая, что сам испортил дело своей необдуманностью: он мог указать на меня, если бы повстречался с Талем Клэйтоном.

Однако, около трех часов ночи, я добрался до Александрии, увидал у пристани этот пароход и очень обрадовался, чувству себя в безопасности, понимаете! Рассветало. Я вошел сюда, взял эту каюту, оделся в это платье, потом снова вышел на палубу, взобрался на мостик к шкиперу и стал сторожить, хотя понимал, что это бездельно. Воротясь сюда, я полюбовался на свои бриллианты, все ожидая, когда же тронется пароход? А он стоял, потому что поправляли что-то в машине, но я не знал этого, будучи мало знаком с пароходством.

Ну, короче сказать, двинулись мы с места лишь в полдень, но я уже задолго перед тем запрятался в свою каюту, потому что еще до завтрака увидал издали человека, который по походке походил на Клэйтона, и сердце у меня так и замерло. Я думал: если он узнает, что я здесь, то попался я, как мышь в мышеловку! Ему стоит только подстеречь меня и выждать… выждать, когда я сойду на берег, рассчитывая, может быть, что он за тысячу миль от меня, пойти следом за мною и отнять у меня бриллианты, а потом… О, я знаю, что он сделает потом!.. И это ужасно… ужасно!.. А теперь, как я вижу, и другой тут же, на пароходе!.. О, ребята мои, это беда, страшная беда! Но вы поможете мне спастись, неправда ли?.. О, милые мои, будьте жалостливы к бедняге, которого травят до смерти… спасите меня, и я буду благословлять самую землю, по которой вы ступаете!

Мы старались его успокоить, говорили, что придумаем что-нибудь ему в помощь и что ему нечего уже так бояться. Мало-помалу, он ободрился, повеселел, отвинтил пластинки у своих каблуков, вынул бриллианты и стал подставлять их так и эдак к свету, чтобы полюбоваться их игрой; нечего говорить, они были великолепны, когда лучи падали на них: они вспыхивали и бросали снопы огня на все кругом. Но я все же думал, что за дурак этот Джэк. Будь я на его месте, я отдал бы эти каменья тем двум молодцам с тем, чтобы они сошли с парохода и оставили бы меня в покое. Но у него были свои взгляды. Он говорил, что тут целое состояние, и не хотел ничего слышать.

Мы останавливались два раза для исправления машины и стояли однажды ночью даже довольно долго у берега. Но Джэк находил, что недостаточно темно, и боялся сойти. При третьей подобной же остановке дело показалось удобнее. Мы пристали к берегу у одной рощи, милях в сорока от фермы дяди Силаса, часу во втором ночи; было облачно и начиналась настоящая буря. Джэк находил случай удобным для бегства. Мы забирали на борт дрова, но скоро дождь полил, как из ведра, а ветер все усиливался. Понятно, что все судорабочие, завернувшись в порожние мешки, накинув их на голову, как они всегда это делают, когда таскают дрова. Мы достали такой же мешок для Джэка; он пробрался на корму в этом одеянии и с своим саквояжем под ним стал в кучу с прочими и перешел с ними на берег. Когда мы увидели, что он уже за чертой света от наших фонарей и исчез в темноте, мы обрадовались и торжествовали… Но недолго. Кто-нибудь донес о том, потому что минут через восемь или десять, смотрим мы, те двое молодцов бегут что есть мочи, проталкиваются вперед, прыгают на берег и были таковы! Мы ждали до рассвета, все надеясь, что они воротятся, но нет! Оставалось нам уповать только на то, что Джэк мог уйти настолько вперед, что они его не догонят и он успеет пробраться к своему брату и спрячется там.

Он хотел идти прибрежной дорогой и поручил нам узнать, дома ли Брэс и Юпитер и нет ли у них кого чужого. Весть эту мы должны были передать ему, придя украдкою после солнечного заката в небольшую смоковничью рощу, находившуюся за табачным полем дяди Силаса, на прибрежье; место это было очень уединенное.

Мы с Томом долго еще толковали об участи Джэка. Том полагал, что ему могло посчастливиться лишь в том случае, если бы те двое погнались вверх по реке, а не вниз; но это было мало вероятно, потому что они знали, откуда он родом; поэтому скорее можно было ожидать, что они пойдут по верному следу, будут подстерегать Джэка целый день и потом убьют его, когда стемнеет, и снимут с него сапоги. Очень жалели мы бедного Джэка.

V

Машину успели починить только к вечеру, и солнце почти уже зашло, когда мы приехали к месту. Мы пошли на ферму, не останавливаясь нигде, и только сделали крюк в роще с тем, чтобы объяснить Джэку, почему мы запоздали, и попросить его обождать, пока мы сбегаем к Брэсу и узнаем, как там все обстоит. Порядочно уже стемнело, когда мы, усталые и в поту, обогнули лесную опушку и увидали в шагах тридцати перед собой группу смоковниц. Но в ту же минуту какие-то два человека бросились в эту чащу, и мы услышали страшный повторявшийся крик о помощи.

— Убили бедного Джэка! — сказали мы. Не помня себя от страха, мы кинулись в табачное поле и спрятались там, дрожа так, что платье на нас ходуном ходило. Я лишь только мы там укрылись, как мимо нас, прямо к смоковницам, пробежали еще какие-то двое; через секунду оттуда выскочили уже четверо, и все понеслись к дороге, то есть двое догоняли двух других.

Мы лежали в траве, совсем одурев, и прислушивались, но все было тихо, только сердце стучало у нас в груди. Там, под смоковницами, лежало что-то страшное; нам казалось, что у нас под боком привидение… Месяц поднялся как бы из под самой земли, такой огромный, круглый и яркий, и смотрел из-за веток, точно лицо человеческое из-за тюремной решетки. Вокруг нас вставали темные тени, вились какие-то белые клубья и всюду господствовала глубокая тишина, страшная, жуткая, как на кладбище… Вдруг Том шепчет мне:

— Смотри… что это?

— Не надо, говорю я. И чего ты пугаешь так невзначай? Я и так чуть уже не умер от страха.

— Смотри, тебе говорят! К нам кто-то идет… Оттуда, из под смоковниц.

— Том, молчи!

— И какой громаднейший!

— О, Господи… Господи… помилуй!.

— Молчи сам теперь… он сюда направляется.

Том был в таком волнении, что едва мог прошептать это. И я посмотрел… не мог удержаться от этого. Мы оба приподнялись на колени, упершись подбородками в плетень и стали смотреть, едва дыша. Что-то близилось по дороге, но тень от деревьев мешала нам видеть, что это такое, до тех пор, пока это не поровнялось с нами… Тут оно вступило в пространство, ярко освещенное месяцем… и мы так и повалились назад: это была тень Джэка Денлапа!

Минуты с две мы не могли и пошевелиться; потом видение исчезло, и мы заговорили шепотом. Том сказал:

— Они всегда бывают неясные, точно из дыма сотканные. Может быть, и делаются из тумана… а это была не такая!

— Не такая, — подтвердил я. — Я отлично видел бакенбарды и очки.

— Да, и можно было тоже хорошо рассмотреть цвета на его маскарадном наряде… Брюки клетчатые, зеленые с черным.

— Жилет из бумажного бархата, пунсовый с желтыми клеточками…

— Кожаные штрипки у панталон… и еще одна из них болталась, незастегнутая…

— Да и эта шляпа…

— Что за странная шляпа для тени!

Надо вам сказать, что тогда только-что вошли в моду такие шляпы: черные, высокие, вроде дымовой трубы, твердые, негнущиеся и с круглым дном… точно обрубок сахарной головы.

— Не заметил ты, Гекк, волосы у него те же?

— Нет… Или заметил?.. То кажется мне, что да, то опять нет…

— Я не заметил, но что касается саквояжа, я очень хорошо видел его.

— И я. Но к чему тени иметь саквояж?

— Вот на! Не хотел бы я быть таким дураком, будь я на твоем месте, Гекк Финн. Все, что было у человека, то и его тени принадлежит. Им надо иметь свои вещи, как и всем другим. Ты видишь же, что платье у привидения обратилось в такое же вещество. Почему же не обратиться и саквояжу? Это понятно, я думаю.

Он был прав. Я не мог ничего возразить. В это время мимо нас прошел Билли Уитерс с своим братом Джэком. Джэк говорил:

— Как ты думаешь, что такое он тащил?

— Не знаю… а только что-то тяжелое.

— Да, едва справлялся. Верно это какой-нибудь негр, который украл ржи у старого пастора Силаса.

— Так и я думаю. Оттого я и виду не подал, что подметил его.

— И я тоже!

Они оба захохотали и пошли, так что мы не слышали более ничего, но из сказанного было уже видно, до чего стал непопулярен старый дядя Силас. Никогда эти люди не позволили бы негру обворовывать кого бы то ни было так безнаказанно!

Тут заслышались нам и другие голоса, сначала невнятно, потом все громче и громче, вперемежку с хохотом. Это шли Пэм Биб и Джим Лэн. Джим спрашивал:

— Кто?.. Юпитер Денлап?

— Да.

— Не знаю… Но думаю так. Я видел, как он копал землю, с час тому назад, при закате… вместе с пастором. Он сказал, что не вырваться ему в этот вечер, но собаку его мы можем взять, если хотим.

— Сам он устал, вероятно.

— Полагаю… трудится так.

— Что и говорить!

Они рассмеялись и прошли. Том сказал, что лучше всего пойти следом за ними, потому что это по дороге и нам будет не так страшно встретить опять тень, если мы не одни. Мы так и сделали, направляясь прямо к дому.

Происходило это вечером второго сентября, в субботу. Я никогда не забуду этого числа, и вы увидите скоро, почему я так говорю.

VI

Трус и м мы так вслед за Джимом и Лэмом и поровнялись, наконец, с задним заборчиком, у которого стояла хибарка старого негра Джима (он тут и был схвачен, после чего мы его освободили), собаки высыпали нам навстречу и стали вертеться около нас в знак приветствия; в доме виднелся огонь, стало быть, нам не было уже страшно и мы хотели перелезть через изгородь, но Том шепнул мне:

— Стой! Посидим с минуту. Вот дела!

— Что такое? — спросил я.

— А очень многое, — ответил он. — Ты ожидаешь, разумеется, что мы так и кинемся рассказывать дома о том, кто убит там среди смоковниц и кто те мерзавцы, что совершили это злодейство. Расскажем, что они задумали это, чтобы завладеть бриллиантами… словом, распишем все как нельзя лучше и будем торжествовать, потому что вернее всех знаем, как и почему все это здесь случилось?

— Конечно, я этого ожидаю. Да ты будешь не Томом Соуэром, если пропустишь подобный случай. И если ты примешься расписывать, то уже, само собой, красок не пожалеешь.

— Хорошо, — возразил он как нельзя спокойнее, — а что ты скажешь, если я не промолвлю ни слова?

Это меня изумило и я сказал:

— Я скажу, что ты врешь. Шутишь, Том Соуэр, и более ничего.

— А вот посмотрим. Шла тень босиком?

— Нет. Да что же из этого?

— Ты погоди… Увидишь, что. Была она в сапогах?

— Была. Это я видел хорошо.

— Ты поклянешься?

— Изволь, поклянусь.

— Я то же. Что же это означает, можешь сообразить?

— Нет, не могу. Что же такое?

— А то, что мошенники не завладели бриллиантами!

— Господи, помилуй! Ты-то почему полагаешь?

— Не только полагаю, но знаю наверное. Разве брюки, очки, бакенбарды и саквояж и всякая там принадлежность не вошли в состав тени? Не перешло ли сюда все, что было на покойнике? И если его тень ходит теперь в сапогах, то ясно, что сапоги остались тоже на мертвом; эти негодяи не сняли их, почему-то. Какое тебе нужно еще доказательство?

Нет, подумайте только! Я не встречал еще головы почище той, что была у Тома! У меня тоже были глаза и я мог видеть ими то и другое, но значения этих вещей я не брал в толк. Но Том Соуэр был не таков! Если Том Соуэр усматривал вещь, она становилась перед ним на задние лапки и объясняла ему: «Вот кто я и что во мне!» Нет, право, я такой башки не встречал.

— Том Соуэр, — сказал я, — я повторю то, что говорил уже много раз: я тебе и в подметки не гожусь. Но этому всему так и быть надо; все на своем месте. Господь Всемогущий сотворил нас всех, но одному дал глаза слепые, а другому зрячие, и не нам разбирать, для чего оно так. Должно быть, так следует; иначе было бы и устроено по другому. А ты продолжай. Я понял теперь хорошо, что те подлецы бриллиантов не унесли; но почему же?

— Потому что бросились бежать от тех двух людей и не успели стащить сапог с убитого.

— Действительно! Мне ясно теперь. Но растолкуй же мне, Том, почему нам не пойти и не объявить всего этого?

— О, какой ты, Гекк Финн, неужели не можешь догадаться? Ведь завтра же примутся за следствие. Те двое людей заявят, что они услышали крик, но прибежали на место уже слишком поздно для того, чтобы спасти человека. Суд начнет, бобы разводить и порешит на том, что человек был застрелен, зарезан или хвачен чем по голове, и посему, волею Божиею, помре. А затем назначат в аукционную продажу его тряпье, ради покрытия судебных издержек; а тут мы и заполучим все!

— Как это, Том?

— Мы купим сапоги за два доллара!

Ну, у меня в зобу так и сперло.

— Господь мой! Бриллианты-то значит достанутся нам?..

— Сообразил? Рано ли, поздно ли, а будет объявлена большая награда тому, кто их найдет… Целая тысяча долларов, может быть. Это уже нам!.. Однако, пойдем же и домой, повидаем наших. Помни только, что мы ничего не знаем ни об убийстве, ни о бриллиантах, ни о каких-нибудь ворах… Смотри, не забудь.

Мне немножко не понравилось его решение. По моему, я продал бы бриллианты… да, сэр, продал бы их за двенадцать тысяч долларов. Но я не сказал ничего; оно ни к чему бы и не послужило. Я только спросил Тома:

— Но что же скажем мы тете Салли, если она станет удивляться тому, что мы шли так долго от деревушки, Том?

— Это уже твое дело, — ответил он. — Полагаю, что придумаешь что-нибудь.

Он всегда поступал так: сам был очень прям и совестлив и ни за что не захотел бы сказать неправду.

Мы пошли через большой двор, замечая и то, и другое, и третье, словом, все знакомое нам и что было так приятно снова увидеть; а когда мы вошли в длинный крытый проход между бревенчатой стеной дома и кухнею, то заметили и тут, что все висит на стенах по-прежнему; между прочим, как всегда, висел и старый рабочий фризовый сюртук дяди Силаса с капюшоном и с беловатым от носка пятном между плеч, походившим на след от комка снега, пущенного в спину старику. Мы подняли щиколду и вошли. Тетя Салли прибирала в комнате, дети скучились в одном уголку, а старик приютился в другом и молился о ниспослании всем им помощи в такие трудные времена. Тетя Салли бросилась к нам; с радости даже слезы потекли у нее по щекам; она дернула каждого из нас за ухо, затем стала нас душить поцелуями, потом потрясла опять за уши и не могла уняться, — до того была в восхищении.

— Где вы пропадали, негодные? — говорила она. — Я до того беспокоилась, не знала, что и подумать! Вещи ваши прибыли уже давно и я варила вам заново ужин четыре раза, желая, чтобы все было повкуснее и горячо к вашему приходу; наконец, вышла я из терпенья и… и… готова была шкуру с вас спустить! Но вы, должно быть, проголодались, бедняжки! Садитесь же, садитесь скорее, времени не теряйте!

Хорошо было сидеть тут, забыв всякую нужду и угощаясь, сколько душа пожелает! Старый дед Силас стал повторять над нами одно из своих самых нескладных благословений, в котором было не меньше наслоек, чем их в луковице бывает, а пока он тянул что то об ангелах, я придумывал, что бы мне сказать в объяснение того, что мы запоздали. Лишь только нам наложили тарелки и мы принялись за еду, тетя Салли стала расспрашивать:

— Видите ли… мистрисс…

— Гекк Финн, с которых пор я мистрисс для тебя? Что я мало тебя целовала или шлепала с того дня, как ты стоял в этой комнате и я приняла тебя за Тома Соуэра и благодарила Бога, пославшего тебя ко мне, хотя ты наврал мне с три короба и я верила всему этому, как дурочка? Зови меня «тетя Салли», как и звал всегда!

Я послушался и начал:

— Видите ли, мы с Томом решили пройтись пешком… в лесу такой аромат… и повстречали мы Лэма Биб и Джима Дэн… и они пригласили нас пойти за ежевикой… и говорили, что могут взять собаку у Юпитера Денлапа, потому что он только-что им сказал…

— Где они его видели? — спросил старик, и когда я взглянул на него, дивясь тому, что ему любопытна такая ничтожная подробность, я увидал, что глаза у него горят и он так и впился ими в меня. Это меня поразило до того, что я совсем растерялся; однако, собравшись с духом, я ответил:

— Видели они в то время, когда он копал землю с вами вместе… солнце уже заходило или было около того.

Он проговорил только: «а», как будто ожидал не того, и потом не принимал уже более участия в разговоре, а я продолжал:

— Так вот, как я говорю…

— Довольно, не надо больше! — перебила меня тетя Салли, пронизывая взглядом: она была взбешена. — Гекк Финн, каким образом те двое ходили за ежевикой в сентябре… и в этих местах?

Я увидал, что вляпался, и не знал, что сказать. Она обождала, все не сводя с меня глаз, а потом проговорила:

— И как же это пришла им идиотская мысль собирать ежевику ночью?

— Но… они… видите… они говорили, что у них фонарь и…

— О, прикуси язык! Опомнись немножко; зачем нужна была им еще и собака? Для охоты за ежевикой?

— Я думаю… они… они…

— Ну, Том Соуэр, что повернется сказать еще твой язык в прибавку к этому вранью? Говори… но предупреждаю тебя прежде чем ты откроешь рот, я не поверю ни одному твоему слову. Ты с Гекком был занят чем-нибудь, что вовсе не ваше дело… я знаю это отлично, потому что знаю обоих вас. Прошу тебя объяснить мне и эту собаку, и ежевику, и фонарь, и весь прочий вздор. И говори не мямля… слышишь?

Том казался оскорбленным и проговорил с достоинством:

— Мне очень жаль, что с Гекком обходятся так, и из-за того только, что он обмолвился… а это может случиться со всяким.

— В чем обмолвился?

— Он назвал ежевику, разумея, понятным образом, землянику.

— Том Соуэр, если ты взорвешь меня окончательно, я…

— Тетя Салли, не подозревая того… и без всякого желания с вашей стороны, разумеется… вы в большом заблуждении. Если бы вы изучали хорошенько естественную историю, то знали бы, что решительно во всем мире… за исключением только Арканзаса, в котором мы теперь… принято искать землянику именно с собаками и фонарем…

Но тетя Салли кинулась вперед, налетела на него и сбила с ног. Она была взбешена до того, что захлебывалась от брани, и слова так и стремились у нее непрерывным потоком. Тому только этого и хотелось. Он не препятствовал ей изливать свою злобу, пока не устанет; потом следовало оставить ее в покое и дать ей остыть. После всего этого ей будет так досадно самой на себя, что она не заговорит уже о том же предмете и другим говорить не позволит. Именно так и произошло. Когда она утомилась и вынуждена была замолчать, Том сказал совершенно спокойно:

— Все же, тетя Салли…

— Молчать! — крикнула она. — Не хочу слышать ни слова от вас!

Мы были в безопасности, значить. Нас не тревожили более насчет того, что мы запоздали. Том провел это мастерски.

VII

Бенни было не весела и даже вздыхала по временам; однако, она разговорилась, стала расспрашивать о Мэри, о Сиде, о тете Полли; мало-помалу гроза прошла у тети Салли: она снова развеселилась, начала тоже осведомляться о всех, словом, стала такою миленькою, как всегда, и наш ужин прошел шумно и весело. Один только старик наш почти не принимал участия в беседе, был рассеян, тревожен и вздыхал частенько. Даже больно было смотреть, до чего он грустен и расстроен.

Немного спустя после ужина к нам постучали, и из двери высунул голову какой-то негр. Он кланялся и расшаркивался, держа в руках свою старую соломенную шляпу, и говорил, что масса Брэс стоит у забора, зовет Юпитера… и сердится очень на то, что ему приходится ждать своего ужина из-за брата. Не может ли масса Силас сказать, где же он?

Никогда еще я не видывал дядю Силаса таким резким и гневным. Он крикнул: «Разве я сторож его брату?..», но тотчас осекся, как будто пожалев о том, что вырвалось у него, и сказал уже мягко:

— Не повторяй этих слов, Билли; ты меня озадачил вопросом, а я теперь такой раздражительный стал, мне нездоровится эти дни и я часто не владею собой! Скажи просто, что его здесь нет.

Когда негр ушел, он встал и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, бормоча что-то про себя и запуская руки себе в волосы. Право, грустно было смотреть на него! Тетя Салли шепнула нам, что не надо обращать внимания на то, что он делает, потому что это его смущает. Она говорила, что он теперь все задумывается, именно с тех пор, как начались эти неприятности, и что он даже мало сознает что-нибудь, когда эти думы на него наседают. Он теперь чаще прежнего ходит во сне, блуждает по всему дому, иногда даже и выйдет с крыльца, и это все во сне. Если бы нам случилось увидеть его в такое время, мы должны были не окликать его и оставить в покое. Она думала, что вреда ему это не приносит, даже пользу делает, может быть. Бенни была лучшим утешением для него в это последнее время; она как будто знала, когда надо его уговаривать и когда оставить в покое.

Он все ходил взад и вперед, бормоча что-то про себя, и стал уже заметно наконец уставать. Тогда Бенни подошла к старику, приластилась к нему сбоку, обвила его одной рукой вокруг пояса, а другою взяла его за руку и стала ходить вместе с ним. Он улыбнулся ей, нагнулся и поцеловал ее; мало-помалу с лица его исчезло грустное выражение, и Бенни могла уговорить его пойти к себе. В их взаимном обращении было столько ласки, что было приятно смотреть на них.

Тетя Салли хлопотала, укладывая детей спать; все в доме стихло и стало так тоскливо, что мы с Томом решили пройтись при свете луны. Дорогою мы заглянули на огород, сорвали там арбуз и принялись за него, продолжая беседовать. Том говорил, что, по его убеждению, во всех ссорах мог быть виноват только Юпитер и что он, Том, постарается быть свидетелем такой сцены и, если дело обстоит так, как он думает, то он постарается заставить дядю Силаса прогнать этого дурака.

Мы просидели так, покуривая, грызя арбуз и толкуя, часа два, может быть; было довольно поздно, и когда мы воротились домой, там было совсем темно и тихо: все спали.

Том всегда замечал решительно все; он заметил и теперь, что старого зеленого фризового сюртука дяди Силаса и было на стене; между тем, по его словам, он висел тут по нашем уходе. Это показалось нам странным, но мы спешили к себе, чтобы лечь.

Бенни долго ходила у себя в комнате, которая была рядом с нашей; мы понимали, что она тревожится о своем отце и не может уснуть. Да и нам не спалось; мы курили довольно долго и разговаривали вполголоса; нам было жутко и грустно; мы не могли не толковать об убитом и об его тени, и это нагоняло на нас такую тоску, что сон и на ум не шел.

Когда стало еще позднее и все звуки стали голосами ночи, всегда такими страшными, Том подтолкнул меня и шепнул: «Смотри!..» Я посмотрел и вижу, что по двору бродит человек, который как будто сам не знает, что ему надо. Было так сумрачно, что мы не могли разглядеть всего хорошенько. Но, когда он направился к изгороди и стал перелезать через нее, луна осветила его фигуру и мы увидели, что на плечо у него вскинут заступ, а на спине старого рабочего сюртука выступает беловатое пятно.

— Это он во сне ходит, — сказал Том. — Хотелось бы мне пойти за ним и увидать, что он делает. Он побрел через табачное поле… Вот его и не видно уже. Ужасно жалко, что он не может и ночи провести спокойно.

Мы ждали долго, но он не возвращался или, может быть, прошел другою дорогою; наконец, мы устали и легли спать. Только нас мучили всякие кошмары, а перед рассветом разбудила страшная буря: гром и молния наводили страх, ветер клонил и ломал деревья, дождь лил, как из ведра, и все канавки превратились в потоки. Том сказал мне:

— Слушай, Гекк, я замечу тебе любопытную вещь. До той самой минуты, когда мы с тобою вышли вчера, в семье Джэка Дендана не могли знать о его убийстве. Но те люди, что гнались за Клэйтоном и Диксоном, распространят весть повсюду в какие-нибудь полчаса, и всякий, кто услышит ее, кинется от одной фермы к другой, стараясь сообщить раньше других подобную новость. Еще бы! В продолжение лет тридцати не приходилось им и двух раз рассказывать что-нибудь такое любопытное. Эта страсть передавать новости замечательна; но я ее не понимаю.

Он ждал с нетерпением, чтобы дождь перестал и нам можно было бы выйти и повстречать людей, чтобы посмотреть, как и что будут они нам рассказывать. А он говорил, что мы должны притвориться очень изумленными и испуганными.

Мы вышли тотчас, как перестал дождь. Был уже белый день; мы выбрались на большую дорогу и нам встречались разные лица, которые останавливали нас, здоровались, расспрашивали, когда мы приехали, как поживают наши там, долго ли мы здесь пробудем, словом, говорилось все обычное, но никто не заикнулся о случившемся. Это было даже изумительно! Том полагал, что, если мы пойдем в рощу, к смоковницам, то увидим, что труп лежит одиноко, нет ни души около него. Он говорил, что люди, гнавшиеся за ворами, могли забежать за ними слишком далеко в глубь леса, чем злодеи воспользовались, чтобы убить и их, так что некому было и рассказывать о случившемся.

И не успев еще одуматься, мы шли уже, куда надо, и очутились у смоковниц. У меня мороз по коже пробегал, и я объявил, что шагу не ступлю далее, несмотря на все просьбы Тома. Но он не мог удержаться: ему хотелось удостовериться, целы ли сапоги, не сняты ли они с мертвеца. И он полез в чащу, но через минуту показался опять, глаза у него были выпучены, он страшно волновался и крикнул мне:

— Гекк, он ушел!

Я был поражен и сказал:

— Том, ты врешь.

— Честное слово, его нет. И никакого следа! Земля, правда, утоптана, но если была видна кровь, то ее смыло дождем. Здесь только грязь и слякоть.

Я согласился подойти, наконец, чтобы убедиться своими глазами. Том не лгал: не было и помину о трупе!

— Плохи дела, — сказал я — Бриллианты-то улизнули. Можно полагать, что мошенники тихонько воротились и утащили убитого… Как ты думаешь?

— Похоже на то. Весьма даже вероятно. Но куда они его запрятали?

— Не знаю… да и знать не хочу, — сказал я с досадой. — Для меня имеет значение только то, что они взяли себе сапоги. Пусть себе лежит здесь в лесу где-нибудь, я искать не пойду.

Том потерял тоже всякий интерес к делу и если хотел знать, куда девался убитый, то лишь из простого любопытства. Но он говорил, что нам все же надо быть тише воды, ниже травы, потому что собаки или какие-нибудь люди непременно наткнутся на труп в скором времени.

Мы воротились домой в завтраку, раздосадованные и упав духом. Никогда еще не приходилось мне так горевать до сих пор ни об одном покойнике!

VIII

Не весело было у нас за завтраком. Тетя Салли как-то осунулась, казалась измученной, даже не унимала детей, которые очень возились и шумели, а она как будто и не замечала этого, что было вовсе не в ее привычках; нам с Томом было о чем подумать и без разговоров; Бенни видимо не выспалась и, когда поднимала голову, чтобы взглянуть украдкою на отца, я подмечал у нее слезинки на глазах. Сам старик сидел перед своею непочатою тарелкою, и кушанье на ней стыло, а он и не замечал, что оно ему подано; он все думал и думал о чем-то, не говоря ни слова и не проглатывая ни куска.

В то время, как у нас стояла мертвая тишина, тот негр высунул опять из дверей свою голову, говоря, что масса Брэс очень беспокоится о массе Юпитере, которого нет до сих пор… И если бы массе Силасу было угодно…

Он смотрел на дядю Силаса при этой речи, но не договорил: слова так и замерли у него на языке, потому что дядя Силас поднялся, шатаясь, уперся одною рукою о стол, а другою раза два потер себе грудь, точно задыхаясь. Наконец, все не сводя глаз с негра, он прошептал с великим трудом:

— Что же он… он думает… Что он воображает такое?.. Скажи ему… скажи…

Он упал опять в изнеможении в свое кресло и произнес чуть слышно:

— Уходи… уходи…

Перепуганный негр исчез, а мы все почувствовали… Собственно не знаю, что это было за чувство, только очень тяжелое; наш старик едва переводил дух, глаза у него закатились; казалось, что он умирает. Мы не смели пошевельнуться, но Бенни встала тихонько, подошла к нему вся в слезах, прижала к себе его седую голову и стала ее поглаживать и ласкать, а нам сделала знак уходить. Мы повиновались и выбрались вон осторожно, словно тут был покойник.

Мы с Томом отправились в лес, очень грустные, и рассуждали о том, как все не походило теперь на то, что было здесь прошлым летом, когда мы тоже гостили у дяди Силаса. Так было все мирно, тихо и благополучно; дядя Силас пользовался общим уважением, был такой веселый, простодушный, недалекий, но добренький… А теперь, посмотрите на него! Если он еще не совсем помешался, то очень близок к тому. Мы это видели хорошо.

День был чудный, ясный, солнечный, и чем далее поднимались мы по холму, идя к лугам, тем красивее и красивее становились деревья и цветы, и тем страннее и как бы греховнее казались нам всякие смуты в подобном мире! Вдруг, я так и обмер, схватил Тома за руку, а сердце во мне и все мои печенки и легкие и что там еще во мне есть, так и упало.

— Вот она! — сказал я. — Мы отпрянули назад, за кусты, все дрожа, а Том шепнул мне:

— Шш… Не шуми.

Она сидела, задумавшись, на большом пне в конце лужайки. Я хотел увести Тома прочь, но он не соглашался, а я без него не мог тронуться с места. Он говорил, что нам может не представиться другого случая видеть тень, и он хотел насмотреться вдоволь на эту, хотя бы пришлось умереть. Ну, стал смотреть и я, хотя от этого едва чувств не лишился. А Тому не терпелось, он все болтал, шепотом, разумеется.

— Бедняга Джэк, — говорил он, — все-то на себя напялил, как и намеревался. Мы не были уверены насчет его волос, так вот, посмотри, они у него уже не длинные, а подстрижены коротко, как он и хотел. Гекк, я не видывал ничего натуральнее этой тени!

— И я тоже, — сказал я. — Я узнал бы его, где хочешь.

— Я тоже скажу. Призрак, а смотрит таким крепким, неподельным… Ну, совсем Джэк, каким он был перед смертью.

Мы продолжали смотреть. Вдруг Том говорит:

— Однако, Гекк, странная вещь. Тени как будто и не полагается бродить днем.

— Верно, Том. Я никогда не слыхивал, чтобы это делалось.

— То-то и есть; они выходят только по ночам, да и то лишь после полуночи. Тут что-нибудь да не ладно, припомни мои слова! Не может быть, чтобы только этой тени дали право разгуливать днем. Между тем, чего ее натуральнее! Но, знаешь, Джэк хотел притвориться глухонемым для того, чтобы соседи не узнали его по голосу. Как думаешь, представится он таким, если мы к нему обратимся?

— Господь с тобою, Том! Что ты говоришь! Если ты окликнешь его, я умру тут на месте!

— Ну, не бойся, не стану окликать… Однако, смотри, Гекк, он чешет себе в голове… Видишь?

— Вижу… Что же из этого?