I

Появление незнакомца

Незнакомец появился в начале февраля. День был совсем зимний — пронзительный ветер и вьюга — последняя в году.

Он пришел через дюны, пешком с Брамбльгорстской станции, плотно укутанный с головы до ног, и принес в руках, на которых били толстые перчатки, маленький черный саквояж. Из-под полей его мягкой пуховой шляпы, надвинутой на глаза, не было видно ровно ничего, кроме блестящего кончика его носа; снег завалил ему грудь и плечи и увенчивал белым гребнем его саквояж. Полуживой приплелся он в гостиницу «Повозка и лошадь» и сбросил на пол свою ношу.

— Затопите камин, ради самого Бога, — крикнул он, — дайте мне комнату и затопите!

Он отряхнул с себя снег в общей зале, пошаркал ногами и, отправившись в приемную вслед за хозяйкой, мистресс Галль, условился с нею насчет платы, бросил на стол два соверена вперед и без дальнейших околичностей водворился в гостинице.

Мистресс Галль затопила камин и покинула гостя, чтобы собственноручно состряпать ему завтрак. Приезжий в Айпинге зимою, да еще постоялец отнюдь не прижимистый — счастие неслыханное, и мистресс Галль решила доказать, что она его заслуживает.

Когда ветчина была почти готова, и Милли, лимфатической помощнице мистресс Галл, придано нечто в роде расторопности посредством немногих, но метких выражений презрения, хозяйка снесла скатерть, тарелки и стаканы в приемную и начала с возможно большей пышностью накрывать ка стол. Хотя камин топился очень жарко, гость, к ее удивлению, так и остался в пальто и шляпе и, стоя к ней спиною, смотрел в окно на валивший на дворе свет.

Руки его в перчатках были заложены назад, и он казался погруженным в глубокую задумчивость. Мистресс Галль заметила, что остатки снега таяли у него на плечах и вода капала на ее ковер.

— Не угодно ли, я возьму вашу шляпу и пальто, сэр, — спросила она, — и хорошенько просушу их на кухне?

— Нет, — отвечал приезжий, не оборачиваясь.

Мистресс Галль, думая, что он, может быть, не расслышал вопроса, хотела было повторить его. Но незнакомец обернул голову и взглянул на нее через плечо.

— Я предпочитаю остаться как есть, — сказал он с расстановкой, и мистресс Галль впервые заметила его большие синие очки с выпуклыми стеклами и взъерошенные бакенбарды, выбивавшиеся из-за воротника пальто и совершенно закрывавшие лицо и щеки.

— Это как вам будет угодно, — сказала она, — как вам будет угодно. В комнате скоро нагреется, сэр.

Он не отвечал и снова отвернулся, а мистресс Галль, почувствовав несвоевременность своих попыток завязать разговор, расставила остальную посуду быстрым staccato и шмыгнула вон из комнаты. Когда она вернулась, приезжий стоял все на том же месте неподвижно, как истукан, сгорбившись и подняв воротник пальто, а поля нахлобученной шляпы, с которых капал растаявший снег, все так же вплотную закрывали его лицо и уши.

Хозяйка с азартом поставила на стол ветчину и яйца и доложила, сильно возвышая голос:

— Завтрак готов, сэр, пожалуйте.

— Благодарю, — поспешно отозвался приезжий, но тронулся с места только тогда, когда она уже затворяла за собою дверь; тут он быстро обернулся и почти бросился к столу.

Проходя через буфет в кухню, мистресс Галль услышала там повторявшийся с равными промежутками звук. Чирк, чирк, чирк — доносилось мерное позвякиванье ложки, которою что-то размешивали.

— Уж эта мне девчонка! — проговорила про себя мистресс Галль. — А у меня-то и из головы вон! Этакая копунья, право!

И, собственноручно оканчивая затирание горчицы, она наградила Милли несколькими словесными щелчками за чрезвычайную медлительность. Пока сама она, хозяйка, состряпала ветчину и яйца, накрыла на стол и все устроила, Милли (уж и помощница, нечего сказать!) успела только опоздать с горчицей! А еще гость-то совсем новый и собирается пожить! Тут мистресс Галль наполнила банку горчицей, не без торжественности, поставив ее на черный с золотом поднос, понесла в гостиную.

Она постучалась и вошла тотчас. Незнакомец при ее входе сделал быстрое движение, точно искал чего-нибудь на полу, и ей только мелькнул какой-то белый предмет, исчезающий под столом. Мистресс Галль крепко стукнула горчичной банкой, ставя ее на стол, и тут же заметила, что пальто и шляпа сняты и лежат на стуле перед каминам, а пара мокрых сапог грозит ржавчиной стальной решетке ее камина. Она решительно направилась к этим предметам.

— Теперь уж, я думаю, можно и просушить их? — спросила она тоном, не терпящим возражений.

— Шляпу оставьте, — отвечал посетитель задушенным голосом, и, обернувшись, мистресс Галль увидела, что он поднял голову, сидит и смотрит на нее.

С минуту она простояла молча, глядя на него, до того пораженная, что не могла вымолвить ни слова.

Перед нижней частью лица — чем и объяснялся его задавленный голос — он держал какую-то белую тряпицу; это была привезенная им с собою салфетка; ни рта, ни челюстей не было видно вовсе. Но не это поразило мистресс Галль: весь его лоб, вплоть до темных очков, был плотно замотан белым бинтом; другой бинт закрывал уши, и из всего лица не было видно ровно ничего, кроме острого, розового носа. Румяный, яркий нос лоснился попрежнему. Одет был приезжий господин в коричневую бархатную куртку с высоким, черным поднятым вокруг шеи воротником на полотняной подкладке. Густые, черные волосы, выбиваясь, как попало, из-под пересекавших друг друга бинтов, торчали удивительными вихрами и рожками и придавали своему обладателю самый странный вид. Эта увязанная и забинтованная голова так мало походила на то, чего ожидала мистресс Галль, что на минуту она просто окаменела на месте.

Приезжий не отнял лица салфетки и продолжал придерживать ее обтянутою коричневой перчаткой рукою и смотреть на хозяйку своими непроницаемыми, слепыми очками.

— Шляпу оставьте, — повторил он из-за салфетки.

Нервы мистресс Галль начали понемногу успокаиваться. Она положила шляпу на прежнее место перед камином.

— Я не знала, сэр, — начала она, — право, не знала, что… — и запнулась в замешательстве.

— Благодарю, — сказал он сухо, поглядывая то на мистресс Галль, то на дверь.

— Так я сейчас же прикажу хорошенько их просушить, сэр, — сказала мистресс Галль и понесла платье из комнаты.

На пороге она оглянулась было на забинтованную голову и выпученные слепые очки, но незнакомец продолжал закрывать лицо салфеткой. С легким содроганием затворила она за собой дверь, и на лице ее выразилось недоумение и смущение.

— Батюшки-светы! — шептала она про себя, — ну и дела!

Она совсем тихонько пошла в кухню, до такой степени занятая своими мыслями, что даже не справлялась, что еще набедокурила Милли в ее отсутствие.

А приезжий после ее ухода все еще сидел попрежнему и прислушивался к ее удаляющимся шагам. Он вопросительно взглянул на окно и потом уже отнял от лица салфетку и продолжал прерванный завтрак. Поел немножко и опять подозрительно оглянулся на окно; поел еще чуть-чуть, встал, придерживая рукою салфетку, подошел к окну и спустил штору до белой кисеи, которой были завешены нижние стекла. Комната погрузилась в полумрак. Незнакомец, повидимому, успокоенный, вернулся к столу и завтраку.

«Бедняга. Верно, с ним был какой-нибудь несчастный случай, или операция, или еще что-нибудь, — размышляла мистресс Галль. — Задали же мне страху эти бинты, ну их совсем!»

Подложим в печь углей, она развернула козлы для платья и разложила на них пальто приезжого. «А наглазники-то! Вот ни дать, ни взять, водолазный шлем, а не то, что человечье существо!» Она развесила шарф на углу козел. «И все-то время, как есть, закрывши рот платком, и говорит-то сквозь платок! Да у него и рот-то, того гляди, изуродован; что ж, мудреного мало».

Тут мистресс Галль обернулась, как будто что-то вспомнила, и мысли ее сразу приняли совсем иной оборот.

— Господи Иисусе Христе! Неужели все еще копаешься с блинчиками, Милли?

Когда мистресс Галль пришла собирать со стола, она еще более убедилась, что несчастный случай, которого, по ее догадкам, стал жертвой ее постоялец, изуродовал ему рот. Постоялец на этот раз курил трубку, но во все время, пока мистрисс Галль пробыла в комнате, он ни разу не взял в рот чубука, для чего ему пришлось бы сдвинуть шелковую повязку, скрывавшую нижнюю часть лица; и поступал он так, очевидно, не из рассеянности, потому что несколько раз поглядывал на подергивавшийся пеплом табак. Сидя в уголке, спиною к занавешенному окну, согревшийся и сытый, он заговорил теперь с меньшею раздражительной краткостью, чем прежде. Огромные очки в красноватом блеске камина как будто ожили.

— У меня есть багаж на Брамльгорстской станции, — сообщил он, стал расспрашивать хозяйку о способах его оттуда получить и совсем вежливо кивнул своей забинтованной головой в знак благодарности за полученные разъяснения.

— Завтра? — переспросил он. А нельзя ли раньше?

Отрицательный ответ, казалось, огорчил его.

— Вы уверены, что нельзя? Никого нет такого, кого можно было бы послать на станцию с подводой?

Мистресс Галль весьма охотно отвечала на все вопросы и не преминула завязать разговор.

— По дюнам дорога крутая, сэр, — сказала она по поводу вопроса о подводе и поспешила воспользоваться представлявшимся случаем: — на самой этой дороге, с год этак назад, опрокинулась телега. И джентльмен был убить, да и кучер тоже. Долго ли до беды, сэр! Несчастию случиться — одна минута, сэр, не правда ли!

Но постояльца не так-то легко было вовлечь в откровенности.

— Правда, — отвечал он сквозь шарф, спокойно гляди на нее своими непроницаемыми очками.

— Случаются-то они скоро, а вот поправляться после них — долгонько, сэр, не так ли! Вот хоть бы мой племянник Том, и всего-то, порезал руку косой — споткнулся на нее на поле, а поверите ли? — три месяца не снимал бинтов! Чудеса, да и только. С тех пор я и глядеть-то боюсь на косу, сэр.

— Понятное дело, — отвечал гость.

— Одно время мы даже опасались, как бы не пришлось делать ему операции. Уж очень плох был, сэр.

Гость вдруг расхохотался и хохот этот, похожий на лай, как будто сейчас же закусил и убил в своей глотке.

— Так плох был? — спросил он.

— Плох, сэр. И тем, кто ходил за ним, скажу и вам, было не до смеху. А ходила-то за ним я, у сестры много дела с меньшими ребятами. И забинтовывать приходилось и разбинтовывать. Так что, смею сказать, сэр…

— Дайте мне, пожалуйста, спичек, — прервал гость довольно резко, — у меня трубка погасла.

Мистресс Галль вдруг осеклась. Конечно, грубо было с его стороны так обрывать ее после того, что она ему сейчас она ему сейчас говорила; она посмотрела на него с минуту, разинув рот, но вспомнила два соверена и пошла за спичками.

— Благодарствуйте, — сказал он кратко, когда она поставила спички на стол, обернулся спиною и опять начал смотреть в окно.

Операции и бинты были, очевидно, предметом, к которому он относился крайне чувствительно. А мистресс Галль, в конце концов, так и не «посмела сказать». Обидная выходка незнакомца раздражила ее и Милли в тот день досталось изрядно.

Гость просидел в приемной до четырех часов и не подумал извиниться в своем бесцеремонном вторжении. Он вел себя все время очень тихо, должно быть, курил в сумерках перед камином или дремал.

Раз или два до любопытного слуха могла бы донестись его возня у корзины с углями, да минут пять раздавались шаги взад и вперед по комнате. Он как будто говорил что-то сам с собой. Потом кресло скрипнуло: он сел снова.

II

Первые впечатления мистера Тедди Генфрея

В четыре часа, когда уже почти совсем стемнело, и мистресс Галль собиралась с духом, чтобы пойти спросить приезжего, не хочет ли он чаю, в буфет пошел часовщик Тедди Генфрей.

— Что за погода, батюшки вы мои! — проговорил он, — а я-то в легких сапогах!

Снег в это время пошел сильнее. Мистресс Галль согласилась, что погода ужасная, и заметила, что Тедди Генфрей принес свой мешок.

— Раз вы уже тут, мистер Тедди, сказала они, очень было бы кстати, кабы вы взглянули, что такое со старыми часами в гостиной. Идут-то они идут и бьют отлично, да вот только часовая стрелка стоить себе на шести и ни с места.

Мистресс Галль подошла к двери гостиной, постучалась и вошла. Приезжий сидел в кресле, у камина, забинтованная голова его свесилась на сторону, — повидимому, он дремал.

Комната освещалась только алым отблеском камина. Мистресс Галль, еще ослепленной светом лампы, которую она только что зажгла в буфете, тут показалось что-то очень темно, красно и хаотично; ей вдруг почудилось, что у человека, на которого она смотрела, огромный, широко открытый рот, гигантская невероятная пасть, поглощавшая всю нижнюю часть его лица Впечатление длилось всего минуту: забинтованная голова, чудовищные, торчащие глаза и зияющая пасть под ними.

Он пошевелился, вскочил и поднял руку. Мистресс Галль отворила дверь настежь и при снеге, ворвавшемся в комнату, увидала незнакомца яснее: он был как прежде, только вместо салфетки придерживал улица шарф.

«Какую, однако, штуку сыграла со мною тени от камина!» — подумала она и, оправившись от своего мимолетного испуга, спросила:

— Вас не обеспокоит, сэр, если тут один человек придет посмотреть часы?

— Посмотреть часы? — повторил он, сонно озираясь по сторонам; затем, проснулся окончательно и прибавил: — Пускай себе посмотрит, — встал и потянулся.

Мистресс Галль пошла за лампой и, когда принесла ее, вошедший за ней следом Тедди Генфрей очутился лицом к лицу с забинтованным господином, что порядочно его огорошило, как он рассказывал впоследствии.

— Добрый вечер, — сказал незнакомец и «уставился на меня как какой-нибудь морской рак», сообщал потом мистер Генфрей, очевидно, сильно озадаченный темными очками.

— Надеюсь, я не мешаю вам? — спросил мистер Генфрей.

— Нисколько, — отвечал тот. — Хотя я считаю, впрочем, что комната эта моя, — добавил он, обращаясь к мистресс Галль, — и предназначается исключительно для личного моего употребления.

— Я думала, сэр, что вам может быть удобнее, если часы…

— Конечно, конечно. Я только предпочитаю вообще, чтобы ко мне не входили и не мешали мне.

Незнакомец обернулся спиною к камину и сложил за спиною руки.

— А потом, когда часы будут починены, — сказал он, — я попросил бы чаю. Но не прежде, чем будут починены часы.

Мистресс Галль уже собралась было уйти; она не имела на этот раз никаких поползновений вступать в разговор, так как не желала получат щелчки в присутствии мистера Генфрея; но приезжий сам остановил ее вопросом, не сделала ли она каких распоряжений относительно багажа в Брамбльгорсте, на что она и ответила ему, что уже переговорила с почтальоном, и артельщик доставить багаж завтра утром.

— И, наверное, раньше нельзя?

Мистресс Галль с заметной холодностью подтвердила свои слова.

— Следует объяснить вам то, чего я не мог объяснят раньше, потому что слишком устал и озяб. Я занимаюсь экспериментальной химией.

— Вот что, сэр! — проговорила мистресс Галль, на которую новость произвела сильное впечатление.

— И в багаже у меня аппараты и снадобья.

— Вещи очень полезные, сэр, — сказала мистресс Галль.

— Мне, само собой разумеется, хочется поскорее приняться за занятия.

— Разумеется, сэр.

— В Айпинг я приехал потому, — продолжал он с расстановкой, — потому что искал одиночества. Мне хочется, чтобы мне не мешали работать. Кроме занятий, еще бывший со мной несчастный случай…

— Так я и думала, — сказала про себя мистресс Галль.

— Требует некоторого уединения. У меня так слабы глаза и так болят иногда, что приходится сидеть в комнате целыми часами, запираться в темной комнате. Иногда, но не постоянно. Не теперь, конечно. Когда это делается, — малейшее беспокойство, то, что кто-нибудь войдет в комнату, ужасно для меня мучительно. Все это не лишне принять к сведению.

— Конечно, сэр, сказала мистресс Галль. — Осмелюсь спросить вас, сэр…

— Вот, кажется, и все, — отрезал незнакомец с той спокойной и непреклонной окончательностью, на которую был такой мастер.

Мистресс Галль приберегла свои вопросы и сочувствие до более удобного случая.

После ее ухода незнакомец продолжал стоять у камина и, — по выражению Тедди Генфрея, — «пялить свои страшные буркалы на починку часов». Мистер Генфрей работал под самой лампой, и зеленый абажур бросал яркий свет на его руки, колесики и раму часов, оставляя в тени всю остальную комнату.

Когда он поднял глаза, перед ними плавали пестрые пятна. Мистер Генфрей был от природы любопытен и развинтил часы, в чем не было никакой надобности, исключительно для того, чтобы протянуть время, а, может быть, и разговориться с незнакомцем. Но незнакомец стоял перед ним совершенно неподвижно и молча, — так неподвижно, что это начало, наконец, действовать на нервы мистера Генфрея. Ему все чудилось, что он один в комнате; он поднял голову, — нет, вон она, туманная, серая, забинтованная голова, огромные, пристально выпученные темные очки и зеленоватые пятна, целой кучей плывущие мимо. Все это показалось Генфрею так странно, что с минуту оба джентльмена, точно застывшие, одинаково неподвижно смотрели друг на друга. Потом Генфрей снова опустил глаза. Пренеловкое положение! Хоть бы сказать что-нибудь! Не заметить ли, что на дворе холодно не по сезону? Он поднял глаза, как бы прицеливаясь перед этим вступительным выстрелом.

— Погода… — начал он.

— Что вы не кончаете и не уходите? — проговорил неподвижный образ с еле сдерживаемой яростью. — Вам ведь только и нужно, что укрепить часовую стрелку на оси. Вы просто вздор какой-то делаете.

— Конечно, сэр… Сейчас, сэр, одну минуту. Я тут просмотрел было кое-что.

Мистер Гефрей кончил и ушел, но ушел чрезвычайно раздраженный.

— Черт знает, что такое! — ворчал он про себя. — Разве можно часам да без починки? А на тебя уж и глядеть, что ли нельзя, урод этакий? И впрямь нельзя, должно статься. Уж очень ты увязан да обмотан, голубчик. Уж не полиция ли тебя разыскивает?

На углу Тедди встретил Галля, недавно женившегося на хозяйке гостиницы «Повозка и лошади» и отвозившего случавшихся иногда пассажиров на Сиддербриджскую станцию в айпингском омнибусе. Теперь он как раз возвращался со станции и, судя по манере правит, очевидно, «задержался на минутку» в Сиддербридже.

— Здорово, Тедди! — крикнул он мимоходом.

— Чудной какой-то там у вас! — крикнул в ответ Тедди.

Галль очень любезно остановил лошадей.

— Чего? — спросят он.

— Диковинный какой-то постоялец приехал в «Повозку и лошади». Чудной какой-то, Бог его знает!

И Тедди яркими красками описал удивительного гостя мистресс Галль.

— Похоже, что переодетый он, вот что! Кабы у меня кто остановился, я бы полюбопытствовать перво-наперво, какая у него рожа, — продолжал Тедди. — Да ведь бабы — народ доверчивый, особенно насчет чужих. Он нанял у тебя комнату. Галль, и даже имени своего не сказал.

— Врешь? — воскликнул Галл, не отличавшийся быстротою соображения.

— Право слово. Нанял на неделю. Каков он ни есть, а раньше недели ты от него не отделаешься. А завтра, говорит, привезут ему багаж. Дай Бог, Галль, чтоб в сундуках-то не были камни.

И он рассказал Галлю, как его в Гастингсе надул проезжий с пустыми сундуками, после чего Галль пришел в состояние смутной подозрительности.

— Ну, старуха, поворачивайся! — крикнул он на лошадь. — Надо все это оборудовать.

Тедди продолжал свой, значительно успокоенный.

Но, вместо того, чтобы «все это оборудовать», Галль по возвращении домой получил от жены порядочную трепку за то, что опоздал в Сиддербридже, а на осторожные свои расспросы — резкие и не идущие к делу ответы. И, тем не менее, семена подозрения, посеянные в душе Галля Генфреем, пустили там ростки, не смотря на все неблагоприятные обстоятельства. «Бабы-то немного что смыслят», — говорил он про себя и решил при первой возможности разузнать что-нибудь о госте. А потому как только гость ушел спать, — что случилось в половине десятого, — мистер Галль с вызывающим видом вошел в приемную и стал пристально смотреть на мебель своей супруги, собственно затем, чтобы показать, что приезжий — тут не хозяин; с презрением окинул он взглядом страницу математических вычислений, забытую приезжим, и, отправляясь спать, наказал жене обратить особенное внимание на багаж, который должен прибыть завтра утром.

— Не суйся не в свое дело, Галль, — заметила на это мистресс Галль. — Справятся и без тебя.

Она тем более расположена была язвить Галля, что незнакомец и, действительно, был очень странного сорта человек, и сама она относилась к нему с большим сомнением, В середине ночи она проснулась: ей снились огромные белые головы, в роде реп, они ползли за нею на бесконечных шеях и смотрели на нее огромными черными глазами. Но мистресс Галль была женщина рассудительная; она прогнала свои страхи, повернулась на другой бок и заснула снова.

III

Тысяча и одна бутылка

Там вот как случилось, что 29 февраля, в самом начале оттепели, это странное существо было выкинуто из бесконечности в деревню Айпинг. На следующий день привезли по слякоти его багаж, а багаж был очень замечательный. Была в нем, правда пара чемоданов, которые могли бы принадлежать любому разумному человеку, но, кроме того, был ящик с книгами, объемистыми, толстыми книгами, частью написанными весьма неразборчивым почерком, и больше дюжины плетеных корзин, ящиков, коробок с какими-то уложенными с солому предметами, как показалось Голлю, полюбопытствовавшему запустить руку в солому, — стеклянными бутылками. Незнакомец не вытерпел и, пока Галль заболтался немножко, готовясь помогать при выгрузке багажа, вышел навстречу Фиренсайдовой телеге, закутанный, по обыкновению, в пальто и шарф, в шляпе и перчатках. Он подошел, не замечая Фиренсайдовой собаки, которая обнюхивала ноги Голли с интересом диллетанта.

— Вносите-ка поскорее ящики, — сказал он, — я уж и так ждал порядочно.

И, сойдя с крыльца к задку телеги, он хотел было взять там одну из корзин. Но едва завидела его собака Фиренсайда, как сердито зарычала и ощетинилась, а когда он сбежал со ступенек, — сделала нерешительное движение вперед и потом прямо бросилась на него и вцепилась ему в руку.

— Цыц! — крикнул, отскакивая, не отличавшийся мужеством по отношению к собакам Галль.

— Куш! — заревел, хватаясь за хлыст, Фиренсайд.

Зубы собаки скользнули по руке незнакомца, послышался удар, собака подпрыгнула боком и рванула его за затрещавшие панталоны. Но в эту минуту тонкий конец Фиренсайдова хлыста достиг, наконец, его собственности, и собака с отчаянным визгом скрылась под телегой. Все это произошло в несколько секунд. Никто не говорил, все кричали. Незнакомец быстро оглянулся на свою ногу и разорванную перчатку, нагнулся было к ноге и опрометью бросился по ступенькам в гостиницу. Слышно было, как он стремглав бежал по корридору и вверх по лестнице, в свою спальню.

— Ах ты, негодница! — говорил между тем Фиренсайд, слезая с телеги с хлыстом в руке.

Собака внимательно наблюдала за ним через спицу колеса.

— Пожалуй-ка сюда! — продолжал Фиренсайд. Ну, вылезай, что ли!

Галль глядел на низ, разинув рот.

— А ведь тяпнула она его! — сказал он. Пойти посмотреть, что с ним такое.

И он поплелся вслед за незнакомцем. В корридоре ему попалась мистресс Галль.

— Возчикова собака… — сказал он ей и прошел прямо наверх.

Дверь в комнату приезжего была полуотворена; Галль толкнул ее и вошел без всяких церемоний, так как обладал от природы сострадательным сердцем.

Штора была спущена, и в комнате сумрачно. Перед глазами Галля мелькнуло на мгновение что-то очень странное, — как будто рука без кисти, взмахнувшая в его сторону, и лицо из трех огромных неопределенных белых пятен, очень похожая на громадную бледную чашечку Анютиных глазок. Затем что-то сильно ударило его в грудь, вышвырнуло вон, дверь с треском захлопнулась и заперлась изнутри.

Все это произошло так быстро, что он не успел ничего разобрать. Взмахнули какие-то неопределенные формы, его толкнуло, — и вот он стоял теперь один на темной площадке лестницы и недоумевал, что такое было то, что он видел. Минуты через две, когда Галль вернулся к маленькой группе, собравшейся у входа в гостиницу, Ференсайд вторично рассказывал с самого начала все происшествие, мистресс Галль ворчала, что собакам вовсе не полагается кусать ее жильцов; мистер Гокстер, лавочник с противоположной стороны улицы, расспрашивал, а Санди Уоджерс из кузницы давал советы; кроме того, женщины и дети делали глупые замечания: «Уж меня-то она бы не укусила, шалишь!» — «Таких собак и держать-то не годится». — «А за что ж она его укусила-то?» и т. д.

Галлю глазевшему на них с крыльца и прислушивавшемуся к разговорам, самому казалось теперь невероятным, чтобы наверху, на его глазах могло произойти нечто до такой степени необыкновенное. Лексикон его, вдобавок, быть слишком ограничен для передачи его впечатлений.

— Да говорит: ничего ему не нужно, — отвечал он на расспроси жены.

— Давайте-ка лучше внесем багаж.

— Сейчас же надо прижечь, — сказал мистер Гокстер, — особенно, если воспалилось.

— Я бы ее застрелила, вот что! — сказала женщина в толпе.

Вдруг собака опять зарычала.

— Пошевеливайтесь! — крикнул сердитый голос из двери, и на пороге появилась закутанная фигура незнакомца с поднятым воротником и опущенными вниз полями шляпы. — Чем скорее вы внесете вещи, тем лучше.

По словам очевидца, панталоны и перчатки на незнакомце были другие.

— Вы поранены, сэр? — спросил Фиренсайд. Я очень жалею, что собака…

— Пустяки, — отвечал незнакомец, — даже не оцарапан. Поспешите с вещами.

Далее, по уверению мистресс Галль, следовало произнесенное про себя ругательство.

Как только первая корзина, по приказанию незнакомца была внесена в приемную, он бросился на нее с большим азартом и начал ее распаковывать, разбрасывая кругом солому, с полным пренебрежением к коврам мистресс Галль. Из соломы появлялись бутылки: маленькие, пузатые пузыречки с порошками, тонкие и длинные стклянки с цветными и белыми жидкостями, узкие бутылочки с надписями: «яд», круглые бутылки с длинными горлышками, большие бутыли из белого стекла, бутылки со стеклянными пробками, бутылки с сигнатурками, с притертыми пробками, с кранами, с деревянными шляпками, из-под вина, из-под прованского масла, — в все эти бутылки он расставлял рядами на шифоньерке, на камине, на столе, под окном, на полу, на книжных полках, — всюду. Во всей Брамбльгорстской аптеке не набралось бы и половины всего этого… Зрелище было внушительное. Один за другим, распаковывались коробы, нагруженные бутылками, пока, наконец, не опустел шестой, и не выросла на столе целая груда соломы; кроме бутылок и пузырьков, в коробах было несколько пробирных трубок и тщательно упакованные весы.

Как только все это было разложено, незнакомец сейчас же подошел к окну и принялся за работу, нисколько не заботясь о разбросанной всюду соломе, потухшем камине, оставшемся на дворе ящике с книгами, чемоданах и прочем багаже, отправленном наверх.

Когда мистрисс Галль принесла ему обедать, он был уже так погружен в занятия, что сначала и не заметил ее. Она смела солому и с некоторым ожесточением, которое объяснялось состоянием пола, поставила на стол поднос с посудой. Тут только незнакомец слегка повернул к ней голову и тотчас опять отвернулся, но она успела заметить, что очков на нем не было, — они лежали на столе рядом и ей показалось, что глазные впадины у него удивительно какие глубокие. Он тотчас надел очки и повернулся к ней лицом.

Мистресс Галль только что хотела пожаловаться на заваленный соломой пол, но незнакомец предупредил ее.

— Прошу вас не входить не постучавшись, — сказал он тоном неестественного раздражения, по видимому, особенно ему свойственного.

— Я стучалась… да должно быть…

— Может быть, вы и стучались, но в моих исследованиях, в моих чрезвычайно важных и необходимых исследованиях, малейший перерыв, скрип двери… Я должен просить вас…

— Конечно, сэр. Вы ведь можете запирать двери, если вам угодно. Во всякое время.

— Это мысль хорошая.

— А солома-то, сэр. Если осмелюсь заметить…

— Не зачем. Если солома вам мешает, поставьте ее в счет.

И он пробормотал про себя что-то очень похожее на ругательство.

Стоя против мистресс Галль с вызывающим и сдержанно разъяренным видом, с пузырьком в одной руке и пробирной трубкой в другой, незнакомец производил такое странное впечатление, что мистресс Галль просто испугалась. Но это была женщина решительная.

— В таком случае я бы желала знать, сэр, что вы считаете…

— Шиллинг, поставьте шиллинг. Шиллинга довольно?

— Будь по-вашему, — сказала мистресс Галль, развертывая и расстилая на столе скатерть. — Если вам так удобно, то, конечно…

Незнакомец отвернулся и сел, закрывшись воротником пальто.

До самых сумерек проработал он взаперти и, по свидетельству мистрисс Галль, большею частью, совершенно беззвучно. Но один раз послышался будто толчок, зазвенели бутылки, точно пошатнулся стол, потом задребезжало стекло посуды, которую бешено швыряли об пол, и заходили взад и вперед по комнате быстрые шаги.

Боясь, что что-нибудь не благополучно, и мистресс Галль подошла к двери и стала прислушиваться, но постучать не решилась.

— Не могу продолжать, — говорил он, как в бреду, не могу продолжать! Триста тысяч! Четыреста тысяч! Какое громадное количество! Обмануть! На это может уйти вся моя жизнь. Терпение… Ну его, терпение! Дурак, дурак!

Из буфета донесся стук гвоздей по каменному полу, и мистресс Галль очень неохотно удалилась, не дослушав конца монолога. Когда она пришла назад, в комнате было снова тихо; только поскрипывало иногда кресло да звякала бутылка. Все было кончено; незнакомец снова принялся за работу.

В сумерки, когда она принесла ему чай, она увидела в углу, под зеркалом, кучу битого стекла и кое-как вытертое золотистое пятно на полу. Она указала на них незнакомцу.

— Поставьте в счет! — рявкнул он. Ради самого Бога, не приставайте ко мне! Если что-нибудь окажется испорченным; поставьте в счет.

И он продолжал отмечать что-то в лежавшей перед ним тетрадке.

* * *

— Я имею тебе кое-что сообщить, — сказал Фиренсайд таинственно.

Дело было под вечер, и приятели сидели в маленькой айпингской распивочной.

— Ну? — спросил Тедди Генфрей.

— Насчет этого молодца, о котором ты все толкуешь, того самого, что укусила моя собака. Ну-с, так вот что: молодец-то черный по крайней мере ноги. Я видел в дыру на панталонах и в дыру на перчатке. Поглядел, — думал, там будет просвечивать этакое, в роде как розовое. Ах нет, ничуть не бывало, чернота одна. Говорю тебе, он черный, вот как моя шляпа.

— Господи Иисусе Христе! — сказал Генфрей. — Очень что-то чудно все это. Ведь нос-то у него — самый, что ни на есть, розовый!

— Знаю, — сказал Фиренсайд. — Так-то оно так. А знаешь, что я думаю? Вот что: парень-то пегий, Тедди. Кое-где черный, кое-где белый, — пятнами. И ему это конфузно. Должно, он — помесь какая-нибудь; а кровь-то вместо того, чтобы смешаться, пошла пятнами. Я и прежде слыхал, что это бывает. А с лошадьми так случается постоянно. Кто ж этого не знает!

IV

Мистер Косс беседует с незнакомцем

Чтобы дать понятие читателю о странном впечатления, которое произвел незнакомец, я довольно подробно описал обстоятельства его приезда в Айпинг. Но, кроме двух несколько загадочных эпизодов, все последующее его пребывание в гостинице, вплоть до удивительного дня праздника в клубе, может быть изложено весьма кратко. Не раз бывали у него стычки с мистресс Галь по поводу разных хозяйственных вопросов, но он всегда выходил победителем из этих стычек посредством предложения лишней платы — всегда вплоть до конца апреля, когда начали обнаруживаться у него первые признаки безденежья. Галлю он не нравился, и Галль при всяком удобном случае говорил о желательности от него избавиться; но эта антипатия выражалась, главным образом, в очень явном старании скрыть ее и избегать, по возможности, встречи с жильцом.

— Погоди до лета, — рассудительно советовала мистресс Галль, — погоди, пока не начнут съезжаться живописцы, тогда посмотрим. Что он дерзок немножко — это, пожалуй, правда: но что по счетам платит — аккуратно, это все-таки ним остается, что там не говори.

Незнакомец не ходил в церковь и ничем не отличал воскресенья от прочих дней, даже одевался одинаково. Работал он, как казалось мистресс Галль, очень внимательно: иные дни сходил вниз рано и занимался без отдыха, другие — вставал поздно, ходил взад и вперед по комнате, целыми часами ворчал что-то себе под нос, курил или спал в кресле, перед камином. Никаких сообщений с внешним миром за пределами деревни у него не было. Настроение попрежнему изменялось беспрестанно; но, по большей части, он вел себя как человек, которого раздражают и мучат невыносимо, и раза два в припадках страшного бешенства принимался все вокруг себя швырять, рвать и разбивать. Привычка его тихонько разговаривать с собою все усиливалась, но, сколько ни прислушивалась мистресс Галль, она решительно ничего не могла понять из его слов.

Днем он выходил редко, но в сумерках гулял, закутанный так, что его совсем не было видно, — все равно, было ли на дворе тепло или холодно, — и выбирал для этого самые уединенные дорожки и самые тенистые места. Два-три раза его выпученные очки и призрачное, забинтованное лицо под навесом шляпы с неприятной внезапностью появлялись из темноты возвращавшимся домой рабочим, а Тедди Генфрей, пошатываясь, выходивший однажды из трактира в десятом часу вечера, был перепуган постыднейшим образом черепообразной головою (шляпу незнакомец нес в руке), неожиданно озаренной отворившейся дверью трактира. Ребятам, видавшим его под вечер, снился бука, и трудно определить, чье отношение было враждебнее: его ли к ним или их к нему, — антипатия была обоюдная и очень сильная.

Человек такой странной наружности и поведения доставлял, само собою разумеется, обильную пищу для разговоров в Айпинге мнения о его занятиях резко разделялись, это было больное место мистресс Галль, она старательно отвечала на все расспросы, что он занимается «экспериментальной химией», при чем осторожно переступала с одного слога на другой, как будто боясь провалиться.

Когда ей задавали вопрос: «А что такое экспериментальная химия?» — она объясняла, с оттенком высокомерия, что должно быть известно всякому образованному человеку, и что незнакомец просто «открывал разные разности».

— С ним быть несчастный случай, — продолжала она, — от которого лицо и руки у него на время переменили цвет, что он, по своему чувствительному характеру, всячески старался скрывать от публики.

За спиною мистресс Галль между тем сильно распространялась молва, что незнакомец преступник, скрывающийся от глаз правосудия, и костюм его объяснялся желанием сбить с толку полицию. Мысль эта впервые зародилась в мозгу мистера Тедди Генфрея. С середины и до конца февраля не было, однако, слышно ни о каком замечательном преступлении. Мистер Гульд, временно исполнявший должность ассистента в национальной школе, развил и дополнил эту теорию: незнакомец, по его мнению, был просто переодетый анархист, изготовлявший взрывчатые вещества; и мистер Гульд решил заняться тайным расследованием этого дела, насколько позволит время. Расследование, ограничившееся тем, что он пристально смотрел на незнакомца при встречах с ним и задавал по поводу его замысловатые вопросы людям, которые и в глаза его не видывали, — не открыло ничего.

Другая партия придерживалась гипотезы мистера Фиренсайда насчет пестроты незнакомца, развивая ее в различных направлениях. Сайлас Дурган, например, выразил убеждение, что «вздумай он показываться на ярмарках — мигом собрал бы целую прорву денег», а так как Сайлас смыслил кое-что в богословии, то и сравнивал приезжего с человеком, у которого был единый талант. Существовало и еще толкование, объяснявшее все дело, просто-напросто, сумасшествием незнакомца; эта теория имела одно преимущество: она разом разрешала все недоумения. Между названными выше группами стояли еще люди, сомневавшиеся и допускавшие компромиссы. Народ в Суффольке вовсе не суеверен, и только после событий в начале апреля мысль о сверхъестественном зародилась в некоторых головах; да и то ее допускали и выражали втихомолку исключительно одне женщины.

Но что бы ни думали о приезжем обитатели Айпинга, антипатии к нему разделилась всеми. Его раздражительность, может быть, и понятная для столичного жителя, занимающегося умственным трудом, ставила втупик простодушных туземцев. Неистовые жесты, которые им случалось иногда подсмотреть; стремительность походки, когда кто-нибудь натыкался на приезжего, мчавшегося в глухую полночь по самым пустынным перекресткам; бесчеловечное сопротивление всяким заискиваниям любопытных; любовь к сумраку, выражавшаяся в опущенных шторах, затворенных дверях, потушенных свечах и лампах, — все это были вещи, которые трудно было допустить. Многие сторонились при встречах с незнакомцем в деревне, а юные юмористы поднимали за его спиной воротники, опускали поля шляп и нервным шагом шли за ним вслед, подражая его загадочному поведению. В то время была в ходу песня, которая называлась «Оборотень». Мисс Сатчель пела ее в школьном концерт — на лампадки в церковь — и после этого, как только встречались двое или трое обитателей деревушки, и появлялся незнакомец, кто-нибудь непременно начинал насвистывать в мажорном ли или в мажорном тоне, куплет из песни. Опоздавшие спать ребятишки кричали ему вслед: «Оборотень!» — и удирали в неистовом восторге.

Косс, деревенский лекарь, сгорал от любопытства. Бинты возбуждали в нем профессиональный интерес, слухи о тысяче и одном пузырьке — завистливое удивление. Весь апрель и весь май он выискивал случая поговорить с приезжим, а около Троицына дня окончательно потерял терпение и пустил в ход подписной лист дли сбора пожертвований на сестру милосердия. Оказалось, к его удивлению, что мистресс Галль не знает имени своего жильца.

— Называть-то он себя называл, — объяснила мистресс Галль с полным пренебрежением к истине, — да я, правду сказать, не расслышала.

Она боялась, что не знать имени своего постояльца может показаться с ее стороны уж очень глупо.

Косс постучался в двери гостиной и вошел. Изнутри явственно послышалось ругательство.

— Простите, что вторгаюсь к вам, — сказал Косс.

Дверь затворилась, и остального разговора мистресс Галль не слыхала.

В последующие десять минут до нее доносился неопределенный говор, затем крик удивления, топот, грохот упавшего стула, хохот, похожий на лай, быстрые шаги к двери, и появился Косс, совершенно бледный, выпученными глазами оглядывавшийся через плечо. Он не затворил за собою двери, не глядя на мистресс Галл прошел через залу, сошел с крыльца, и она услышали его торопливо удалявшиеся по дороге шаги. Шапку он нес в руках. Мистресс Галль стояла за прилавком и смотрела в отворенную дверь приемной. До нее донеслись тихий смех приезжего и его шаги через комнату. Потом дверь захлопнулась, и все смолкло.

Мистер Косс пошел вверх по деревенской улице, прямо к священнику Бонтингу.

— Не сумасшедший ли я? — начал он без всяких предисловий, входя в убогий и тесный кабинет мистера Бойтинга. — Не похож ли я с виду на помешанного?

— Что случилось? — спросил священник, кладя аммонитовое пресс-папье на разрозненные листы своей будущей проповеди.

— Этот господин в гостинице…

— Ну?

— Дайте выпить чего-нибудь, сказал Косс и сел.

Когда нервы его несколько успокоились благодаря стакану дешевенького хереса, — единственного напитка, находившегося в распоряжении добрейшего священника, — Косс рассказал о своем свидании с приезжим.

— Вхожу это я, — начал он прерывающимся голосом, — и прошу подписать на сестру, а он, как я пошел, сунул руки в карманы и грохнулся в кресло. Засопел. Так и так говорю: «слышал, что вы интересуетесь наукой». «Да», — говорит и опять засопел. Все время сопел, — должно быть, подцепил где-нибудь здоровенный насморк, и немудрено, коли так кутается. Я стал рассуждать насчет сестры, а сам гляжу во все глаза. Сткляни разные, химические снадобья всюду, весы, пробирки, пузырьки и запах ночных фиалок. «Подпишитесь?» — спрашиваю. «Подумаю», — говорит. Тут я и брякни прямо: «Занимаетесь исследованиями?» Говорит: «Да». — «И что ж, — спрашиваю, — очень мешкотно ваше теперешнее исследование?». Насупялся. «Чорт его знает, какое мешкотное», — говорит. «Да неужели?» — говорю. Тут как прорвет его, точно пробка из бутылки выпалила! В нем это, знаете, и так накипело, а от моих слов совсем через край пошло. И рассказал он мне свою печаль: получил он от кого-то рецепт, драгоценнейший рецепт, которого он мне не сказал. «Медицинский?» — «Убирайтесь к чорту! — говорит, — К чему это вы подбираетесь?» Я извинился. Тут он опять засопел, откашлялся с достоинством и продолжал. Стал он читать рецепт. Пять ингредиентов, положил на стол, отвернулся, а тут как раз ветер из окна подхватил бумагу. Зашуршала, полетела. А работал-то он в комнате с камином. Не успел оглянуться, в рецепт-то в камине. Загорелся и вылетел в трубу. Он бросился к камину, — а уж рецепта и след простыл Вот оно что. И как раз в эту минуту для большего эффекта и махни он рукой…

— Ну так что же?

— Ничего. Руки-то не было, пустой рукав. Господи Иисусе Христе, подумал я, совсем калека! Наверное у него есть пробковая рука, да снял он ее пока. А все-таки, думаю себе, чудно что-то. Ну как, черт возьми, мог рукав держаться открытым и подниматься, коли в нем ничего не было? А в нем ничего не было, это я вам верно говорю. Пустой до самого сгиба. Я видел его внутри до самого локтя, и в маленькую дырочку на материи проходил свет. «Господи Боже мой!» — воскликнул я. Он вдруг остановился и выпучил свои огромные буркалы сначала на меня, потом на рукав.

— Ну?

— Ну и ничего. Ни слова не сказал, только поглядел и поскорее сунул опят рукав в карман. «Так вот, я говорил, что рецепт-то сгорел, не так ли?» — он вопросительно кашлянул. «Каким образом, чорт возьми, можете вы двигать пустым рукавом?» — спросил я. «Пустым рукавом?» — «Да, пустым рукавом». — «Так это, по-вашему, пустой рукав? Вы видели, что он пустой?» Он вдруг встал и отошел от меня. Я тоже встал. Он сделал ко мне шага три, очень медленно, остановился перед моим носом и засопел сердито. Я не сробел, хот этот забинтованный его набалдашник и наглазники, тихонько на меня надвигавшиеся, могли бы хоть на кого нагнать тоску. «Вы говорите, что это пустой рукав?» — «Конечно». Он все глазел на меня и молчал. Потом тихонько вынул рукав из кармана и протянул его ко мне, как будто хотел показать еще раз. И делал он это все медленно, премедленно. Я взглянул. Казалось прошла целая вечность. «Ну, что ж, — сказал я, наконец, прочищая горло, — пустой и есть». Что-нибудь нужно было сказать. Мне начинало становиться жутко… Я видел весь рукав внутри, во всю его длину. Он протягивал его ко мне тихо, тихо, — вот так, — пока обшлаг не очутился всего вершков на шесть от моего лица. Чудная это штука видеть, как лезет на тебя таким манером пустой рукав! И тут…

— Ну?

— Что-то такое, по ощущению, точь-в-точь большой и указательный палец, — ущипнуло меня за нос.

Бонтинг захохотал.

— Да ведь там не было ничего! — возопил Косс, почти до крика возвышая голос на « ничего ». — Хорошо вам смеяться, а я, по правде сказать, так был поражен, что изо всей мочи хватил его по обшлагу, да и давай Бог ноги!

Косс замолчал. В искренности его ужаса не было никакого сомнения. Он беспомощно отвернулся и выпил второй стакан плохенького хереса милейшаго священника.

— Когда я хватил его по обшлагу, ощущение было точь-в-точь такое, будто я ударял по руке. А руки-то ведь не было! Ни тени никакой руки!

Мистер Бонтинг задумался и подозрительно взглянул на Косса.

— История очень замечательная, — сказал он с глубокомысленным и сериозным видом и продолжал внушительно и проникновенно: — История, действительно, в высшей степени любопытная!

V

Кража в церковном доме

Обстоятельства кражи в церковном доме известны нам главным образом через священника и его жену. Произошла эта кража перед рассветом, в Духов день, знаменуемый обыкновенно в Айпинге клубным праздником. Мистресс Бонтинг, как видно из ее рассказов, внезапно проснулась в предрассветной тишине: ей совершенно ясно показалось, что дверь в спальню отворилась и затворилась. Сначала она не разбудила мужа, а села на постели и прислушалась. До нее явственно донеслось шлепанье босых ног из соседней комнаты, уборной, по коридору к лестнице. Убедившись в этом, она осторожно разбудила преподобного мистера Бонтинга. Не зажигая свечи, он надел свои очки, ее капот и свои купальные туфли, вышел на площадку и стал прислушиваться. Он явно услышал какую-то возню у конторки в кабинете и вслед затем отчаянное чиханье.

Вернувшись в спальню, мистер Бонтинг вооружился самым заметным для глаз оружием — кочергою и на цыпочках сошел с лестницы. Мистресс Бонтинг вышла на площадку. Было около четырех часов, и ночь уже на исходе. В зале чуть брезжился свет, но дверь в кабинет зияла непроницаемой чернотой. А все было тихо, только чуть-чуть поскрипывали ступеньки под ногами мистера Бонтинга, да кто-то тихонько возился в кабинете. Потом что-то щелкнуло, отворился ящик, и зашуршала бумага. Послышалось ругательство, чиркнула спичка и кабинет озарился желтым светом. Мистресс Бонтинг был теперь уже в зале, и в щелку двери ему видна была конторка, отворенный ящик и горящая свеча на конторке. Но вора ему не было видно. И вот мистер Бонтинг стал среди залы, не зная, что ж теперь делать, а мистресс Бонтинг с бледным и сосредоточенным лицом тихонько кралась к нему. Одно обстоятельство поддерживало мистера Бонтинга — убеждение, что вор непременно из его прихода.

Супруги услышали звон монеты и поняли, что вор нашел деньги, отложенные на домашние расходы, — два фунта десять шиллингов полусоверенами. Звук этот воодушевил мистера Бонтинга и пробудил в нем энергию. Ухватив кочергу, покрепче, он бросился в кабинет, а вслед за ним и мистресс Бонтинг.

— Сдавайся! — свирепо крикнул мистер Бонтинг и в изумлении остановился.

В комнате, повидимому, не было ровно никого. Но они так ясно слышали, что там кто-то возился всего за какую-нибудь минуту, что сомневаться не было возможности.

Несколько секунд простояли они в оцепенении, после чего мистресс Бонтинг прошла чрез кабинет и глянула за ширмы, и мистер Бонтинг, по тому же побуждению, заглянул под конторку. Потом мистресс Бонтинг распахнула занавеса, а мистер Бонтинг заглянул в каминную трубу и пошарил в ней кочергой. Мистресс Бонтинг осмотрела воронку для бумаги, а мистер Бонтинг открыл ящик для угля. И, в конце концов, они остановились друг против друга и стали смотреть друг на друга вопросительно.

— Готов поклясться… — начал мистер Бонтинг.

— А свеча-то! — воскликнула мистресс Бонтинг. — Кто же зажег свечу?

— А ящик-то! — воскликнул мистер Бонтинг. — И денег — как ее бывало!

Они поспешно направилась к двери.

— Из всех удивительных случаев…

В коридоре кто-то громко чихнул. Они бросились вон из комнаты; в эту минуту дверь из кухни хлопнула.

— Свечу давай! — крикнул мистер Бонтинг и побежал вперед.

Оба они слышали, как кто-то поспешно отодвигал железные болты. Открыв кухонную дверь, Бонтинг увидел через кладовую, как отворилась наружная, и в нее мелькнули слабо освещенные зарею, темные, массы деревьев в саду. Что из двери не вышел никто, — это не подлежало ни малейшему сомнению. Она отворилась, постояла с минуту отворенной и с шумом захлопнулась; пламя свечи, принесенной мистресс Бонтинг из кабинета, закачалось и вспыхнуло ярче. Прошла минута, а, может быть, и больше, прежде чем мистер и мистресс Бонтинг решились войти в кухню.

Там было пусто. Они снова заперли наружную дверь, подробно осмотрели кухню, кладовую и чулан и, наконец, сошли в погреб; но сколько ни искали, — во всем доме не нашли ни души.

Когда взошло солнце, маленькие супруги, при ненужном свете обтаявшей свечи, все еще стояли в нижнем этаже своего домика, одетые весьма странно и погруженные в недоумение.

— Из всех необыкновенных случаев… — в двадцатый раз начать священник.

— Друг мой, — сказала мистресс Бонтинг, — вон входит Сюзи. Подожди-ка здесь, пока она пройдет в кухню, и проберись тихонько наверх.

VI

Взбесившаяся мебель

А между тех, как раз на рассвете Духова дня, когда не вставала еще даже многострадальная Милли, мистер и мистресс Галль оба встали и беззвучно спустилось в свой погреб. Дело, которое их туда призывало, имело характер совершенно частные и отношение к специфическому составу их пава.

Не успели они сойти в погреб, как мистресс Галль спохватилась, что забыла в спальне бутылку с сассапарелью, а так как экспертом и главной исполнительницей в этом деле была она, то Галль беспрекословно отправился ха бутылкой наверх.

На площадке он, к своему удивлению, заметил, что дверь в комнату приезжего полуотворена, а, пройдя в спальню, отыскал там бутылку, по указаниям мистресс Галль, и, возвращаясь с нею обратно, увидел, что болт на наружной двери выдвинут, так что дверь в сущности, заперта только на щеколду. Озаренный внезапным вдохновением, Галль сопоставил отворенный болты с отворенной дверью в комнату постояльца и со словами мистера Тедди Генфрея. Он помнил ясно, что держал свечу, пока мистресс Галль запирала дверь на ночь, и, увидя ее отпертою, остановился, разинув рог от удивления; потом вошел опять наверх, как был, с бутылкой в руках, и постучался к незнакомцу. Ответа не последовало. Он постучался еще раз, отворил дверь настежь и вошел.

Ожидания его оправлялись: кровать и комната были пусты, и, — что показалось особенно странно даже ему, с его тяжеловесными мозгами, — на стуле, около постели, и на спинке кровати было разбросано платье незнакомца, насколько ему было известно, единственное платье, и бинты; даже мягкая шляпа с широкими полями молодцевато торчала на спинке кровати.

— Джордж! — послышался нетерпеливый и раздраженные голос мистресс Галль из глубины погреба, — что же ты не несешь, что нужно!

Галль поспешно сошел вниз.

— Дженни, — крикнул он через перила погребной лестницы, — а ведь Генфрей-то говорил правду. В комнате его нет, и входная дверь отперта.

Сначала мистресс Галль не поняла, а когда поняла, — пожелала сама взглянуть на пустую комнату. Галль, все еще с бутылкой в руках, пошел вперед.

— Коли самого его тут и нет, — сказал он, — одежда его тут. А куда ж он пойдет без одежды-то? Чудно что-то.

Пока они шли по погребной лестнице, обоим им, как впоследствии оказалось, послышался стук наружной двери, которая отворялась и затворялась, но, не видя около нея никого, они в то время слова друг другу не сказали. В корридоре мистресс Галль опередила мужа и побежала наверх первая. На лестнице кто-то чихнул. Галль, шедший шагах в шести позади, думал, что это чихнула его жена; а мистресс Галль осталась под тем впечатлением, что это чихнул ее муж. Она отворила дверь и остановилась, заглядывая в комнату.

— Такой странности в жизни моей не… — начала она.

Прямо за ее головой раздалось сопенье, и, обернувшись, она с удивлением увидела Галля шагов за двенадцать позади на верхней ступеньке лестницы. Он тотчас подошел к ней. Она наклонилась и стала ощупывать подушку и простыни.

— Холодные, — сказала она, — так и есть. Он встал уже с час или больше.

В эту минуту случилось нечто очень странное. Простыни и одеяла сгреблись в кучу, посреди которой вскочило нечто в роде пика, и стремглав перепрыгнули через спинку кровати. Точь-в-точь так, как будто их схватила и швырнула рук. Вслед за сим шляпа незнакомца соскочила со столбика кровати, описала в воздухе дугу и бросилась прямо в лицо мистресс Галль. Также полетела и губка с туалетного стола, потом стул небрежно спихнул с себя куртку и панталоны незнакомца и, захохотав сухим смехом, очень похожим на смех незнакомца, повернулся к мистресс Галь всеми четырьмя ножками, прицеливался с минуту и грянул на нее. Она с криком обратилась вспять, а ножки стула, осторожно, но решительно упершись в ее спину, вытолкали в комнаты и ее и Галля. Дверь с шумом захлопнулась и заперлась изнутри. Стул и кровать, судя по звукам, исполнили краткий победный танец, — потом все вдруг смолкло.

Мистресс Галль тем временем почти без чувств лежала в объятиях мистера Галля на площадке. С величайшим трудом удалось мистеру Галлю и Милли, разбуженной испуганным криком хозяйки, снести ее вниз и применить обычные в таких случаях средства.

— Это нечистая сила, — говорила мистресс Галль, — духи… Знаю… В ведомостях читала… Столы и стулья скачут и пляшут…

— Выпей еще немножко, Дженни, — сказал Галль, — это тебя успокоит.

— Запри дверь и не впускай его, — продолжала мистресс Галль. — Не впускай, когда воротится. Мне и самой сдавалось… Могла бы, кажется, догадаться. И буркалы эти его вылупленные, и голова забинтованная, и в церковь никогда не ходят, и бутылок такая пропасть. Ну, какому порядочному человеку нужна такая пропасть бутылок? Вот и заворожил мою мебель и засадил в нее духов! Добрую мою старую мебель! В этом самом кресле сиживала, помню, моя бедная матушка, когда я была еще малюткой. Подумать только, что оно теперь пошло против меня…

— Выпей еще, Дженни, — сказал Галль. — Ты совсем расстроена.

Они послали Милли через улицу, залитую золотистым светом раннего утра, разбудит кузнеца мастера Санди Уоджерса и сообщить ему, что, дескать, мистер Галль ему кланяется, а мебель ведет себя удивительно странно. Не зайдет ли мистер Уоджерс?

Мастер Уоджерс был человек знающий и догадливый. Он отнесся к делу очень сериозно.

— Провались я на этом месте, — сказал он, — если тут не замешана нечистая сила. Уж куда ж вам справиться с таким народом!

Он пришел в гостиницу сильно озабоченный. Хозяева просили его пройти первым в комнату наверху; но он, повидимому, с этим не спешил и предпочитал беседовать в коридоре. Из табачной дамочки напротив вышел приказчик мистера Гокстера и начал отворять ставни. Его тотчас познали на совет, и он, само собою разумеется, пришел. Способности англо-саксов к конституционному правлению выразились тут вполне, говорили много, но не предпринимали ничего определенного.

— Установим сначала факты, — предлагал Санди Уоджерс. Решим правильно ли мы поступим, коли взломаем эту дверь? Коли дверь не взломана, ее всегда можно взломать, но коли дверь взломана, ее уж ни как нельзя сделать невзломанной.

И вдруг совершенно неожиданно дверь распахнулась сама собой, и, ко всеобщему удивлению, на лестнице показалась закутанная фигура незнакомца; он спускался вниз, пристально глядя на присутствующих более чем когда-либо слепым и темным взором своих непомерно огромных стеклянных глаз. Медленно, как деревянный, сошел он с лестницы, все продолжая смотреть, прошел по коридору и остановился.

— Глядите! — сказал он, и, следуя указанию его обтянутого перчаткой пальца, они увидали бутылку сассапарели у самой двери погреба.

Незнакомец вошел в приемную, и быстро, внезапно, злобно захлопнул дверь перед самым их носом.

Никто не сказал ни слова, пока не замерли последние отголоски этого звука; все молча смотрели друг на друга.

— Ну, уж чуднее этого… — начал мистер Уоджерс и не окончил фразы.

— На вашем месте я бы пошел и порасспросил бы его, — продолжал он через минуту, обращаясь к мистеру Галлю, — потребовал бы объяснения.

Но не так-то легко было склонить хозяйкина мужа на это предприятие. Наконец, он все-таки постучался в дверь и отворил ее.

— Извините… — начал было он.

— Убирайся к чорту! — в то же мгновение заревел незнакомец диким голосом, — убирайся и дверь затвори!

Так и покончилось это краткое объяснение.

VII

Незнакомец разоблачен

Незнакомец ушел в маленькую приемную гостиницы около половины шестого утра и пробыл до полудня, опустив шторы и запершись. После приема, оказанного мистеру Галлю, никто не решался пойти.

Все это время незнакомец, повидимому, ничего не ел. Три раза он звонил, в третий раз громко и отчаянно, но никто не явился на его звонок.

— Очень нужно! — говорила мистресс Галль. — Ругатель этакий! Вот тебе и «Убирайся к чорту»!

Вскоре пронеслась смутная молва о краже в доме священника, и оба происшествия были сопоставлены, Галль в сопровождении Уоджорса пошел к судье, мистеру Шатлькоку, за советом. Наверх никто не отваживался. Что делал в это время незнакомец — неизвестно. Иногда он начинал нетерпеливо бегать из угла в угол, раза два разражался громкими ругательствами, рвал какую-то бумагу, колотил бутылки.

Несмотря на всеобщий испуг, маленькая кучка любопытных постепенно росла. Явилась мистресс Ройстер, несколько веселых парней, щеголявших черными куртками домашнего приготовления и белыми галстуками, — в честь Духова дня, — присоединились к толпе, задавая сбивчивые и нелепые вопросы. Молодой Арчи Гарнер отличился: он зашел со двора и попытался заглянуть под опущенные шторы. Видеть он ничего не мог, во притворился, что видел. Вскоре присоединилась к нему и прочая айпингская молодежь.

День был великолепный; вдоль деревенской улицы уже стояло рядком около двенадцати балаганов и навес для стрельбы, а на лужайке, у кузницы расположились три желтых с коричневым фургона, и живописные незнакомцы обоего пола устраивали приспособления для игры к кокосовые орехи. На джентльменах были синие джерсе, на дамах — белые фартуки и совсем модные шляпки с огромными перьями. Удьер из «Красного Оленя» и мистер Джаггерст, сапожник, торговавший, кроме того, дешевенькими велосипедами, развешивали поперек улицы ряд национальных флагов и королевских знамен, послуживших первоначально для прославления Виктории.

А между тем в искусственном полумраке гостиной, куда проникал только один тоненький луч солнечного света, незнакомец, голодный, по всей вероятности, и испуганный прятался в свое чересчур теплое платье, напряженно читал что-то сквозь темные очки, позвякивал грязными пузырьками и разражался неистовыми ругательствами на мальчишек, которых было хотя и не видно, но слышно под окнами. В углу у камина лежали осколки с полдюжины разбитых бутылок, а в воздухе стоял острый запах хлора. Все это сделалось известным из того, что в то время слышали в комнате и увидели, когда вошли.

Около полудня незнакомец вдруг отворил дверь приемной и встал на пороге, мрачно озирая троих или четверых собравшихся в зале людей.

— Мистресс Галль! — проговорил он.

Кто-то вышел не без опаски и робко позвал мистресс Галль. Через некоторое время она появилась как бы запыхавшаяся немного, но вследствие этого еще более свирепая. Галля же еще не было дома. Мистресс Галль обдумала предстоящую сцену и явилась теперь с маленьким подносиком, на котором лежал неоплаченный счет.

— Вы спрашиваете счет, сэр? — сказала она.

— Почему мне не подали завтрака? Почему вы не приготовили мне завтрака и не отвечаете на звонки? Что же, по-вашему, воздухом, что ли, я питаюсь?

— А почему, желала бы я знать, — сказала мистресс Галль, — вы не платите мне по счету?

— Говорил же я вам три дня тому назад, что скоро получу с почты деньги?

— А я вам говорила три дня тому назад, что никакой вашей почты дожидаться не хочу. Велика беда, что вам пришлось подождать немного с завтраком, коли вот уже пять дней как я жду со счетом?

Незнакомец выругался кратко, но сильно.

— Ну, ну! — послышалось из-за прилавка.

— Прошу покорно не ругаться, сэр, — сказала мистресс Галль.

Незнакомец, стоя в дверях, более чем когда-либо походил на сердитый водолазный шлем, но все присутствовавшие почувствовали, что мистресс Галль одолевает, что подтвердилось и последующими его словами.

— Послушайте, голубушка… — начал он.

— Никакая я вам не голубушка, — оборвала мистресс Галль.

— Я говорил вам, что перевод еще не пришел.

— Уж и перевод? — уязвила мистресс Галль.

— Но все-таки в кармане у меня, может быть, найдется…