«14 июня 1931 г.
Утром экспедиция вышла на юг. Кроме аппаратуры, снаряжения и одежды, на санях лежал месячный запас продовольствия, запас керосина на полтора месяца, двадцатидневный запас собачьего пеммикана и дней на пять свежей медвежатины. Уменьшенные запасы корма для собак взяли сознательно, в надежде на встречу с медведями. И совсем на экстраординарный случай, то-есть если бы вскрылось море и мы были бы надолго отрезаны от базы, на моих санях лежали как неприкосновенный запас заветные 300 штук винтовочных патронов. С ними энергичные люди в Арктике не пропадают.
Сделали хороший переход. Покинув мыс Берга в 13 часов, на ночлег остановились в полночь. Наши одометры отсчитали 33 километра. Первую половину пути заметно припекало солнце. Собакам было уже жарко, и они еле переводили дух. К тому же неблагоприятно изменился характер льда. Когда-то здесь вплотную к берегу была прижата полоса торосов шириной до пяти километров. За минувшие годы торосы обтаяли, сгладились и не представляли особых препятствий, но свободные пространства между ними оказались забитыми снегом. Обычно в таких условиях снег лежит рыхлый, а сегодня его еще пригрело солнце. Поверхность снежного покрова совсем перестала держать собак, и они не могли вытягивать тяжело груженные сани.
Мы впрягались сами и помогали.
К вечеру начало примораживать. Неровности льда, а вместе с ними и наносы рыхлого снега стали попадаться реже. Подмерзшая снежная поверхность легко выдерживала сани. Теперь мы быстро покатили вперед и наверстали потерю расстояния за первую половину дня.
Наш лагерь, должно быть, на виду мыса Анучина. Уверенно сказать нельзя, так как то, что мы видим перед собой, не особенно схоже с картой Гидрографической экспедиции. Впереди, километрах в пятнадцати, действительно виден мыс, который, судя по пройденному расстоянию, и должен быть мысом Анучина.
Однако между мысом и стоянкой лежит довольно глубокий залив, которого нет на карте.
Лагерь развернут.
Собаки уже накормлены медвежатиной и отдыхают. Наша порция жарится на сковородке.
Мои глаза почти в порядке, хотя я все еще в двойных очках. Завтра надеюсь быть совсем в форме.
15 июня 1931 г.
Быстро проскочили 15 километров и вышли на мыс Анучина. Решили закрепить его астрономическим пунктом. Поводом к этому были крупные расхождения очертаний берега с картой. Кроме отсутствовавшего на карте залива, мы обнаружили севернее мыса два небольших острова. Думаем, что они-то с моря и закрыли от экспедиции залив. С южной стороны мыса видно несколько мелких островков, а затем берег уходит прямо на юг.
Из лагеря хорошо просматривается южный берег залива Шокальского с мысом, выдающимся к северо-востоку. Прямо на юг широким рукавом лежит сам залив.
Надо напомнить — у нас уже давно сложилось предположение, что залив этот в действительности окажется проливом. Наличие здесь пролива, да еще, возможно, пригодного для судоходства, прежде всего имело бы огромное значение в решении проблемы плавания Северным морским путем, так как наряду с проливом Вилькицкого это были бы вторые ворота между Карским морем и морем Лаптевых. Открытие пролива избавило бы нашу экспедицию от нового пересечения Земли в тяжелых условиях наступающей распутицы. Исследование северной части Земли показало наличие крупных тектонических разрывов, приближающихся к меридиональному направлению, что очень близко к оси очерченного на карте пунктиром залива Шокальского. На этом главным образом и основываются наши предположения. Однако это лишь рабочая гипотеза. Действительностью она может стать только после нашего перехода через „залив“ на западную сторону Земли. В ближайшие дни это должно выясниться.
17 июня 1931 г.
3 часа утра. Миновал замечательный день, закончен отличный переход.
Вчера, завершив все наблюдения на мысе Анучина, мы направились дальше на юг. Не пошли, не поехали, а покатили в буквальном смысле этого слова. Температура воздуха не поднялась выше нуля. Совершенно ровный, твердый снег, покрывавший прибрежный лед, прекрасно держал собак. А сани скользили по его гладкой, чуть оледеневшей поверхности. Собаки всю дорогу бежали ходкой рысью, а иногда без понукания переходили в галоп. Правда, мы все же покрикивали на них, но только лишь по привычке. К 5 часам утра прошли 50,4 километра. Откровенно говоря, мы совсем не рассчитывали на такой переход. Со вчерашнего утра барометр беспрерывно падал, к полудню небо затянуло облаками, а когда мы покидали стоянку, порошил снег. Выступали с тоскливым ожиданием непогоды. Но с каждым часом, несмотря на падение барометра, погода все улучшалась. Около полуночи из-за облаков выглянуло солнце. Легкий заморозок и прекрасная дорога создали исключительные условия для путешествия. Только перед концом перехода погода все же испортилась — налетел туман, подул холодный и сырой северо-восточный ветер и закружились крупные хлопья снега.
Залив, обнаруженный нами с южной стороны мыса Анучина, оказался небольшим. Пройдя девять километров на запад, мы уже достигли его вершины. Отсюда берег пошел на юг почти по прямой линии. Поэтому мы делали большие переходы между двумя точками, держась параллельно берегу. Один из таких переходов, по азимуту 189°, равнялся 10 километрам; другой, по азимуту 197°, — 16 километрам; третий, по азимуту 190°, тянулся на 14 километров. Ни одного сколько-либо заметного выступа берега, который можно было бы признать за нанесенный на карту мыс Арнгольда, в действительности не было. За мыс Гидрографической экспедицией был, принят один из островков, которые длинной шеренгой вытянулись вдоль берега; сами же островки на карте отсутствовали. Островок, обманувший моряков, имеет 10 километров в длину и около двух с половиной километров в ширину. Таким образом, мы закрыли мыс Арнгольда и открыли остров, за которым и оставили то же самое название. Другие островки не достигали даже километра в поперечнике.
На 22-м километре пути подошли вплотную к спускающемуся в море глетчеру. Его язык, около двух километров в поперечнике, был весь покрыт широкими трещинами, пересекающимися во всех направлениях. Настоящий хаос ледяных глыб и зубцов! Десятка полтора небольших айсбергов, рожденных этим глетчером, стояли здесь же, словно не желая покинуть знакомое место. За языком глетчера вдоль берега, на расстоянии почти 30 километров, тянулась резко выраженная морская терраса. За террасой круто поднимался скалистый барьер основного массива Земли. Между отдельными обрывами виднелись впадины, заполненные ледниками, доходящими только до террасы. За барьером скал возвышался ледниковый щит. Следуя вдоль простирания однородной горной породы, мы сравнительно редко останавливались для геологических наблюдений и тратили на это мало времени.
На юго-востоке все время лежали тяжелые низкие облака, и только с половины перехода мы увидели на противоположном берегу „залива“ какой-то высокий мыс, а затем берег, уходящий в южном направлении почти параллельно нашему пути. Очень было похоже, что берега „залива“ так и не сойдутся и наша надежда найти здесь пролив оправдается.
На пройденном участке пути, от мыса Берга до нашей последней стоянки, всюду лежал однолетний лед. Исключение составлял только небольшой участок, непосредственно примыкавший к мысу Берга с юга. Торошенные молодые льды зимней ломки лежали вплотную к мысу Берга и от него шли, почти по прямой линии, на юго-восток. Против мыса Анучина эта линия торошения лежала километрах в семи-восьми к востоку. У самого мыса возвышалась вторая гряда торосов, которая доходила до островов, открытых нами на месте несуществующего мыса Арнгольда, и отсюда поворачивала тоже на юго-восток в направлении мыса Визе. Западнее этой гряды, в глубь залива (или пролива), лежал ровный лед, по всем признакам также однолетнего возраста. Редко были разбросаны небольшие айсберги. Они мало обтаяли, в большинстве имели резкие грани и всей своей формой говорили о том, что недавно отделились от ледников.
Обтаявший айсберг в проливе Шокальского.
На широкой полосе ровного льда, меж двух гряд торосов, мы часто видели нежившихся на солнце нерп. Мясо пока нам было не нужно, поэтому, не желая терять времени, мы оставляли их в покое.
Главное событие дня — появление гусей. Следы их мы встречали еще в прошлом году, в районе открытой нами Советской бухты, однако самих гусей на Северной Земле увидели только сегодня. Хотя мы и знали, что они сюда залетают, все же были удивлены их появлением. Погода стояла плохая. Перед нашей остановкой густой туман закрыл дали, низко нависла тяжелая облачность, холодный сырой ветер пронизывал одежду и крупными хлопьями падал снег. В это время над нашими головами низко пролетели две тяжелые птицы. Вырвался невольный крик: „Гуси!“ Птицы, повидимому, не менее нас были удивлены неожиданной встречей. Рассматривая наш караван, они сделали три круга над упряжками и, в свою очередь, дали хорошо разглядеть себя. Это были две черные казарки. Теперь не могло быть никаких сомнений, что гуси здесь не только бывают, но и гнездятся. Появление их увеличило список птиц, обитающих летом на Северной Земле, которая вначале показалась нам такой безжизненной. Мы даже невольно почувствовали какое-то радостное удовлетворение, гордость за Северную Землю. Мы уже полюбили ее и ласково называем „нашей“. Каждый новый уголок, мыс, гора, ледник, которые в результате наших работ ложатся на мировую карту, все больше привязывают нас к ней.
Поэтому с такой радостью мы и встретили первых гусей, хотя и знали, что их появление в скором времени сулит новые трудности и испытания.
Не было сомнений, что прилет гусей нельзя считать „слишком ранним“. А это означало, что настоящего таяния снега, повышения температуры и оживления растительности, хотя и бедной, но достаточной, чтобы прокормить гусей, надо ждать со дня на день. Значит, распутица может наступить завтра, послезавтра. Ее угроза стала реальнее и ощутимее.
18 июня 1931 г.
Вчера мы остановились в 3 часа утра. После десятичасового отдыха были готовы снова пуститься в путь, но осмотр снежного покрова охладил наш пыл. Термометр показывал 0°, и там, где 10 часов назад полозья саней только постукивали по крепкой дороге, снег превратился в рассыпчатый фирн — бесконечное количество крупных ледяных кристаллов с острыми, как стекло, краями. На такой дороге за несколько часов собаки изрежут лапы. Уж лучше переждать! Или снег еще больше подтает и фирн исчезнет, или — наоборот — его подморозит.
Я пешком прошел в глубь Земли, увидел новый фиорд с целым рядом глетчеров, уходящий на северо-запад. На поверхности террасы нашел много обнаженных из-под снега площадок земли, поросших мхом. Среди них виднелись пучки засохших прошлогодних метликов. Чем же питаются гуси?
Только около полуночи температура воздуха начала понижаться.
На высоте 150–200 метров висели сплошные темные облака. Они, точно под гребенку, срезали вершины гор.
Термометр опустился до — 1° и остановился. На снегу появилась тонкая ледяная корочка, не менее угрожающая собачьим лапам, чем рассыпчатый фирн. Но делать было нечего. Сильного похолодания ожидать было уже нельзя, а значительное потепление тоже могло прийти не скоро. Нужно продолжать путь. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра собаки все равно начнут резать и растирать лапы. Этого не миновать.
Первые десять километров по такой дороге я старался не смотреть на собачьи следы. Но разве удержишься! На оледеневшем снегу стали появляться рубиновые блестки. Собаки начали расплачиваться за трудность пути.
Погода то ободряла, то наводила уныние. Иногда сплошная масса туч начинала рваться, в небе появлялись голубые просветы, температура воздуха падала. Дорога сразу улучшалась. Веселели собаки. Через несколько часов новая перемена приносила густой туман и хлопья снега. Видимость почти исчезала. Съемка затруднялась, хоть останавливайся. Но еще через полтора часа не было уже ни тумана, ни снегопада, ни туч. На голубом небе оставались только редкие высокие облака. Сани без задержки снова катили на юг.
Давно пересекли неверную пунктирную линию, замыкающую на карте Гидрографической экспедиции залив Шокальского, и все более углублялись в него. Вновь шли вдоль берега, которого не видел человеческий глаз, на который не ступала человеческая нога. Занимал только один вопрос — что сулит нам этот берег? Его характер почти не менялся.
Ледниковый поток на 18 километров занял береговую линию.
С самого начала перехода мы видели ту же морскую террасу, за ней — обрыв гор с просачивающимися по долинам потоками льда, и дальше — ледниковый щит. Но вот горы с плоскими, точно срезанными вершинами закончились. Ледниковый щит на большом пространстве прорвал их барьер и устремился к морю. Его поток почти на 18 километров занял береговую линию. И только местами он спускался к морю спокойной, покатой линией, не образуя ни одной трещины. На большем же пространстве поверхность ледяного потока была покрыта бесчисленным количеством глубоких пропастей с отвесными стенами и представляла собой десятки тысяч отдельных льдин самой разнообразной величины. Это будущие айсберги. Часть их уже отделилась от потока и была окружена морским льдом. Здесь ледниковый щит находился в движении и нажимал на морские льды. В непосредственной близости к щиту в морских льдах виднелось много открытых трещин. Некоторые из них достигали двух-трех метров ширины. Местами на морском льду стояли озерки морской воды, выдавленной через мелкие трещины напирающим ледником.
Впереди, за прорвавшимся ледником, виднелся высокий мыс. На него мы и держали курс.
Чем дальше шли, тем больше занимал вопрос, что же, в конце концов, находится впереди — пролив или залив.
Противоположный берег заметно приближался. Он был уже примерно в 20 километрах. Между ним и мысом, на который шли, как ни вглядывались, ничего нельзя было рассмотреть. Что там? Низкий, пока невидимый берег или глетчер, замыкающий залив Шокальского? А может быть, и нет ничего, кроме морских льдов или айсбергов в проливе, который предстоит нам открыть? Но вот в бинокль удалось рассмотреть у самого мыса невысокий, но очень характерный, ледяной вал. По своей форме он мог быть только береговым торосом. Если это так, то здесь бывает напор морских льдов, и где-то близко есть свободный выход в море. Значит, впереди пролив. Начали попадаться площадки молодого льда с вымерзшим на нем соляным раствором — повидимому, прошлогодние забереги.
Мыс все ближе и ближе. Бурой скалистой массой он вырастал из-за потока искрящегося ледника. Наконец мы миновали последние каскады глетчера и на 33-м километре пути подошли к самому мысу.
Картина, раскинувшаяся перед нами, запомнилась на всю жизнь. Берег, вдоль которого мы шли, повертывал на юго-запад, а противоположный берег все так же, почти по прямой линии, уходил на юг и далеко впереди обрывался плоским мысом. Все широкое пространство между берегами заполняли торошенные морские льды. Мы находились в самом узком месте пролива!
Это было новое крупное открытие. Залив Шокальского с этого момента исчез с карты. Его место заступил пролив Шокальского — новые ворота между западной и восточной частями Советской Арктики — ценный подарок родине.
В тот же день мы сняли с карты гору, нанесенную гидрографами к западу от залива Шокальского. Никакой горы на этом месте не оказалось. Повидимому, моряки были обмануты полярным миражем, вводившим в заблуждение многих путешественников.
Разбили бивуак и успели взять полуденную высоту солнца. Вычисления показали, что за два перехода мы спустились к югу на 44'. Чего еще можно желать?
19 июня 1931 г.
Вчера, разбивая лагерь, мы спугнули недалеко от палатки штук 20 гусей. Они парами разлетелись в разные стороны. Через некоторое время тем же порядком — парами — начали возвращаться обратно. Я взял карабин — и один гусь пошел нам на ужин. Это была самка с формирующимися яйцами. Самое крупное из них почти достигало величины куриного.
Новое доказательство, что гуси здесь действительно гнездуются.
Полярные чайки, усевшись на вершине скалы, как бы позировали перед объективом фотокамеры.
Кроме гусей, много летало белых полярных чаек и иногда появлялись чистики. Вскоре мы заметили, что они собираются на обрывистой гранитной возвышенности. Ночью я добрался до их гнездовика. Огромный, многометровый снежный забой у подножья скалы сильно помог мне в этом предприятии. Правда, несколько раз я скатывался вниз, потом делал ножом ступеньки и взбирался выше. Надо сознаться, не только любознательность руководила мной. Там могли быть яйца. Но все гнезда были еще пустые, хотя птицы галдели так, словно их действительно грабили. Они стаей кружились над моей головой, хлопали крыльями, но не решались ударить клювом. Наконец, очевидно, поняв, что незваный гость немногим поживится в их пустых гнездах, успокоились и, усевшись на вершине скалы, в нескольких метрах от меня, как бы позировали перед объективом фотокамеры. Гнезда чаек не отличались сложной конструкцией. Это были небольшие углубления, смесь помета с натасканным сюда мхом, без подстилки из пуха. Над скалой, напоминавшей по форме гигантскую окаменевшую черепаху, кружилось несколько бургомистров; но, сколько я потом ни лазил, гнезд их не нашел. Вероятно, бургомистры были привлечены сюда гвалтом, поднятым полярными чайками.
С высоты 100 метров я обследовал горизонт, но, несмотря на прекрасную видимость, ничего нового не обнаружил. Торошенные льды лежали километрах в пятнадцати от нашего лагеря. На запад их можно было проследить еще километров на сорок. Это лишний раз убеждало, что мы действительно открыли новый пролив.
Возвращаясь в лагерь, я захватил с собой несколько заинтересовавших меня образцов пород. К сожалению, большая часть возвышенности была погребена под снегом, и тщательно обследовать участок нам не удалось.
Собрав образцы пород, а заодно и образцы богато развитых здесь мхов, мы начали свертывать лагерь. Но выйти так и не удалось. Подняв голову над санями, я увидел недалеко от палатки медвежье семейство: медведица с двумя малышами шла прямо к нам. Метрах в трехстах она понюхала ветер, дувший с нашей стороны, и круто отвернула в сторону, Представлялся случай подкормить собак и пополнить свой рацион. Спущенные собаки настигли зверей, и нам оставалось только подойти, сделать несколько выстрелов, а потом привезти мясо к палатке. Всех собак мы пустили на волю. Начался пир. Через час от медведицы остались только голые кости. Собаки развалились на отдых. Теперь часов восемь тревожить их было нельзя. Но эта потеря во времени должна была возвратиться сторицей: после медвежатины собаки становятся заметно веселее и работают энергичнее».