От издателя электронной версии
(О цитатах)
Книга содержит большое количество цитат.
В печатном оригинале используемая литература указана в подстрочных примечаниях. В настоящем издании они приводятся в основном тексте в квадратных скобках: […].
При этом содержательные комментарии, как и в печатном оригинале, приводятся в подстрочных примечаниях.
В печатном тексте присутствуют неатрибутированные цитаты (закавыченный текст). В электронном издании они по возможности сопровождаются указаниями на источник.
Цитаты, как правило, оформлялись как цитаты, что неизбежно привело к разделению на абзацы, отличному от печатного издания.
•
Предлагаемая читателю книга вышла в 1924 г., когда еще не было завершено издание Сочинений Г.В. Плеханова, а сочинениям Ленина, Маркса и Энгельса предстояло несколько изданий. Поэтому в ней указаны источники цитат, являющиеся библиографической редкостью, как и сама книга. В настоящей публикации такие ссылки заменены на более доступные (в том числе и в электронном виде) издания.
Ссылки на источники цитат приведены в сокращении.
Классики марксизма-ленинизма
К. Маркс и Ф. Энгельс (МЭ):
– Сочинения, 2-е изд. (тома 1 – 50).
Г. В. Плеханов (П):
– Сочинения (тома I – XXIV);
– Философско-литературное наследие Г.В. Плеханова (тома 1 – 3);
– Год на Родине (ПГР, тома 1 – 2). Париж, 1921;
– О войне. Статьи. Пг., 1917 (не подтвержденные ссылки на это издание отмечены ???);
– Об атеизме и религии в истории общества и культуры. М., 1977.
В. И. Ленин (Л):
– Полное собрание сочинений, 5-е изд. (тома 1 – 55);
– Ленинский сборник (тома I – XL);
– Собрание сочинений, 1-е изд. (Л1, тома 1 – 20; по этому изданию цитируются партийные документы, опубликованные в качестве приложений).
Другие авторы
П. Б. Аксельрод (А):
– Из архива П.Б. Аксельрода. Берлин, 1924;
– Пережитое и передуманное. Кн. 1. Берлин, 1923 (репринт М., РГБ, 2004).
О. В. Аптекман:
– Из истории революционного народничества: «Земля и Воля» 70-х годов. [1907?].
Эд. Бернштейн:
– Спорные вопросы социализма. Берлин 1923.
В. В. Воровский (В):
– Сочинения, том 1. М., 1933.
Б. И. Горев:
– Из партийного прошлого. (Воспоминания 1895 – 1905 гг.). Госиздат, Ленинград 1924.
К. Грюнберг:
– Интернационал и мировая война. Материалы, собранные К. Грюнбергом. Пг., Госиздат, 1919.
Л. Г. Дейч:
– Г.В. Плеханов. Материалы для биографии. Вып. 1. От народничества к марксизму. М., 1922. (По этому изданию цитируются письма Г.В. Плеханова к П.Л. Лаврову.)
Н. К. Крупская:
– О Ленине. Сборник статей и выступлений. Издание четвертое, дополненное. М., 1979.
Л. Мартов (М):
– Борьба с «осадным положением» в Российской социал-демократической рабочей партии (Ответ на письмо Н. Ленина) [С прил. писем Н. Ленина, Г. Плеханова и Ф. Дана]. Женева, 1904;
– Записки социал-демократа. М., 2004;
– История Российской Социал-Демократии. Период 1898 – 1907 гг. Изд. 3. Пг., М., 1923.
Н. Морозов:
– Возникновение «Народной Воли». – Былое, XII, 1906 г.
Л. Д. Троцкий:
– Война и революция: Крушение второго интернационала и подготовка третьего, т. 2. Пг., 1922.
Н. Череванин ( Ф. А. Липкин ):
– Лондонский съезд РСДРП 1907 г. СПб., 1907.
Н. Шахов:
– Борьба за съезд. Собрание документов. Женева, 1904.
Материалы партийных съездов
II – Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959.
IV – Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959.
V – Пятый съезд РСДРП. Протоколы. М., 1935.
Ссылки на выступления Г.В. Плеханова и В.И. Ленина на съездах даются по их собраниям сочинений.
Другие сборники
ГрОТ – Группа «Освобождение Труда». Из архивов Г.В. Плеханова, В.И. Засулич и Л.Г. Дейча, сборник 1.
Литература НВ – Литература партии «Народной Воли». М., 1907.
Письма – Письма П.Б. Аксельрода и Ю.О. Мартова. Берлин, 1924.
Периодические издания
Голос – «Голос Социал-Демократа» №№ 31, 32 и 33 за 1914 гг. – Вожди русской социал-демократии о войне.
ПЗМ – «Под Знаменем Марксизма».
Научная литература
XIX – Марксистская философия в XIX веке. Кн. 2. М., 1979.
•
Орфография текста всей книги приближена к современной.
В.А. Ваганян.
Г.В. ПЛЕХАНОВ
(Опыт характеристики социально-политических воззрений)
Предисловие
Выпуская мою работу, я ни в коей мере не считаю ее свободной от ошибок. Недочеты и недостатки моей книги мне известны, быть может лучше, чем моим будущим критикам. Некоторые из этих недочетов явились неизбежным результатом принятого мною смешанного плана, который наряду с большими удобствами, давая возможность попеременно прослеживать судьбу отдельных идей и развитие взглядов в целом, имеет то неудобство, что неизбежно требует вспомогательных глав, органически трудно связуемых с текстом (в нашей работе гл. гл. III и IX). Насколько мне удалось при всех затруднениях справиться с моей задачей – судить не мне, – пусть судят об этом читатель и критика.
Я не сомневаюсь в том, что и читатель и критика будут в своих оценках справедливы.
Говорят всякая справедливость – сурова. Пусть будет так. У справедливой критики я пощады не прошу.
— — —
Многие товарищи оказывали мне поддержку и помощь в моей работе. Особенно я должен отметить помощь товарищей: Д.Б. Рязанова, Л.Б. Каменева и Члена Совета Института Ленина – А.Я. Аросева.
Всем приношу искреннюю благодарность.
В. Ваганян.
Введение
1.
Я не намерен писать биографию Плеханова, и считаю также лишним останавливаться на социально-политических условиях развития России, подготовлявших и вызывавших то революционное движение, которому всецело отдался Плеханов еще совершенно молодым и в котором он проделал свое теоретическое развитие.
В русской марксистской литературе имеется немало превосходных работ, которые занимаются специально последним вопросом:
Суммарное изложение результатов исследований историков сведется лишь к более или менее удачной перегруппировке материалов, что ни с какой стороны не представляется мне необходимым для дальнейших изысканий.
Биографический же очерк является нужным, важным лишь в одном случае, – если он дает достаточный материал для ряда выводов, представляющих научный интерес. В данном случае, по отношению к Г.В. Плеханову было бы крайне интересно решить вопрос о том, почему Плеханов, который, несомненно, по своему происхождению был чужд трудящимся, принадлежал к дворянству и имел все возможности стать отнюдь не последним в лагере господствующих, – перешел на точку зрения трудящихся и стал на самые передовые позиции борьбы с эксплуататорами? Плеханов – не первый и не последний из числа представителей господствующего класса, перешедший на сторону и под влияние угнетенных, – возразят нам. – Совершенно правильно, Плеханов отнюдь не является исключением, но, ведь, из того, что таких «перебежчиков» много, отнюдь не следует, что вопрос этот – решенный. Наоборот, как раз то, что Плехановых немало было в истории, придает этой проблеме общесоциологический интерес; решается же она тем труднее, что единая причина вряд ли установима, и для каждого такого общественного деятеля дело исследователей его личной биографии собрать достаточный материал, могущий осветить причины перехода его на точку зрения другого класса.
Сам Плеханов очень интересовался этим же вопросом в применении к общественным деятелям, которыми он занимался и деятельность которых он изучал. Так, он, останавливаясь на биографии Герцена, задается вопросом:
«Почему люди, имеющие возможность пользоваться известной привилегией, восстают иногда против ее существования? Как объясняется это несомненное явление? И не опровергает ли оно собой той материалистической теории, согласно которой стремления всякого данного общественного класса (или сословия) определяются, в последнем счете, его интересами?» [П: XXIII, 272].
На самом деле, как подобные факты примирить с материализмом? Маркс и Энгельс констатировали, как известно, в «Коммунистическом Манифесте», исторический факт, что, когда борьба классов близится к развязке, господствующий класс охватывает процесс разложения, в результате чего некоторые элементы господствующего класса переходят на сторону угнетенного, – ведущего освободительную борьбу, – класса. Такое явление не только не противоречит материализму, оно лучше всего объясняется им, если только пользуются им умеючи и не односторонне.
«Стремления различных общественных классов, – справедливо говорит Плеханов, – определяются их положением, т.е., значит, их интересами . Но так как классовые положения, а следовательно, и классовые интересы различны, то различны и обусловленные ими стремления. Когда человек, принадлежащий к господствующему классу, переходит на сторону класса угнетенного , тогда он доказывает этим не то, что он освободился от всякого вообще классового влияния , а только то, что он вышел из-под влияния одного класса и попал под влияние другого » [П: XXIII, 273].
Если это так, а это несомненно так, то для каждого данного единичного (ибо массовые переходы имеют и общую, по большей части, ясно видимую, большую причину) перехода научный интерес представляет вопрос о том, каковы те причины, которые вывели данное лицо из-под влияния одного (господствующего!) класса и подчинили (подвели) под влияние другого (угнетенного!)?
«В чем же заключается задача всякой серьезной биографии такого общественного деятеля, который, принадлежа по своему происхождению к угнетателям, перешел на сторону угнетенных? В том, чтобы обнаружить обстоятельства, вырвавшие из-под влияния угнетателей и возбудившие в нем сочувствие к угнетенным. Признаюсь, я дорого дал бы за такую биографию, например, аристократического аббата Сийеса, которая выяснила бы мне, какими именно путями проникло до него влияние третьего сословия, впоследствии заставившее его написать знаменитые слова: „Что такое третье сословие? – Ничто! Чем оно должно быть? – Всем“. К сожалению, до сих пор биографы довольно невнимательно изучали такие обстоятельства» [П: XXIII, 273].
Мы имеем теперь гораздо больше оснований жалеть, чем Плеханов о Сийесе. Плеханова от знаменитого аббата отделяло больше, чем столетие, – нас же от Плеханова – всего несколько лет, и, несмотря на это, вернее – поэтому, наше положение почти одинаковое!
Я не сомневаюсь в том, что мы еще получим достаточное количество материалов для ответа на этот интересный вопрос, но теперь мы вынуждены отказаться от соблазнительной мысли осветить этот интереснейший вопрос в биографии Плеханова. Не только недостаток материалов, но и их крайняя субъективность и полуанекдотический характер имеющихся не внушают никакого доверия к себе.
На самом деле, источниками для суждения сейчас должны были бы служить рассказы близких, некоторые ранние воспоминания, факты, сообщенные Арзаевым, собранные Френчером разговоры, некоторые записи сестер и т.д. Но разве можно сделать какие-нибудь научно-ценные выводы на основании анекдотов «о хромом котенке» или рассказов семидесятилетних крестьян о событиях, имеющих полувековую давность? Разве можно придавать серьезное значение всему тому, что рассказывается в «памятных» статьях? Они, как суздальские богородицы, – все на один манер. И если читатель прочтет все, что было написано о Плеханове после его смерти (задача, невыполнимая по своей нудности), то он несомненно убедится в несвоевременности попыток решить подобную научную задачу, в невозможности ее решения на основании имеющихся «материалов».
Она станет разрешимой лишь в том случае, когда будет собрано достаточное количество объективного и беспристрастного материала не только о нем самом, но и о его родителях (особенно о матери, которая, несомненно, имела на Плеханова исключительно большое влияние), об отношении отца к матери, – очень нередко на детей неизгладимый след оставляет бесправное положение матери, плохое отношение к ней, угнетение ее и гонения на нее, – далее чрезвычайно важен подробный материал о братьях, их воззрениях, их отношении к Георгию, наконец, о кадетской обстановке, его учителях и товарищах.
Ранние годы жизни Г.В. Плеханова слишком мало освещены, имеющиеся материалы слишком ненадежны, чтобы на их основании можно было сделать какое-либо научное заключение, поэтому мы и ограничимся отметкой некоторых общеизвестных дат из его жизни до момента вступления его в организацию «Земля и Воля».
1856 г. 26 ноября. – Г.В. родился в селе Гудаловке, Липецкого уезда, Тамбовской губернии.
1866 г. Лето. – Удачно сдал экзамен и был принят во второй класс Воронежской военной гимназии.
1873 г. – Успешно окончив гимназию, поступил в Константиновское военное училище в Петербурге.
1874 г. – Выдержал конкурсный экзамен по математике и физике и был зачислен студентом в Горный Институт.
1875 г. X – XII. – Г.В. Плеханов вступил в ряды революционеров-народников.
1876 г. – Весной, совместно с Натансоном, Аптекманом, Михайловым, Лизогубом и др., сорганизовал «Северную группу Революционных Народников» или «Земля и Воля».
1876 г. 6 декабря. – Демонстрация на Казанской площади. Плеханов произносит речь на этой демонстрации.
2.
Но насколько трудно и бесцельно заниматься его ранней биографией, определением причин, приведших Плеханова в лагерь борцов за социализм, настолько легко и важно установить основные вехи развития той задачи, решение которой составляет величайшую заслугу Плеханова перед историей русской общественной мысли.
Эту задачу поставила жизнь перед нашим великим критиком В.Г. Белинским; заключалась же она в вопросе о том, как, опираясь на закономерное развитие самой общественной жизни, развить идею отрицания, – отрицания абстрактного, утопического идеала – выражаясь языком той эпохи.
Почему такая задача встала перед Белинским?
Почему именно разночинная интеллигенция, – лучшим и наиболее ярким представителем которой был Белинский, должна была встать перед этой задачей, понять и осмыслить ее, поставить ее? И почему она, наконец, не смогла ее решить?
Искания законосообразности в ходе развития истории – были явлением не только русским: как раз в эпоху, предшествовавшую появлению у нас разночинной интеллигенции, вопросом этим задавались идеологи западноевропейской буржуазии.
Но она была победоносной буржуазией. И проблемы развития, идея законосообразности, искание более или менее постоянно действующих причин для объяснения общественных явлений были выдвинуты в ее интересах, или лучше сказать в интересах и в оправдание ее борьбы с остатками аристократии, в интересах утверждения буржуазных порядков и отношений.
В Западной Европе эти искания были прямым и непосредственным отражением общественного развития, оно и выдвинуло основную задачу, решение которой составляет величайшую заслугу Гегеля. Только гегелево понимание истории, как необходимого, а тем самым законосообразного, процесса устраняло «пессимистический взгляд на нее, как на царство слепой случайности» [П: X, 215]; но тогда повсюду, где совершался хотя бы в небольших размерах процесс подготовки почвы для новых общественных движений, молодые умы должны были с увлечением броситься на изучение Гегеля и его освобождающей философии. Понять свободу, как результат необходимости, не значило ли сделать много шагов навстречу этой свободе?
Но в том-то и все дело, что
«Всякий порядок идей развивается стройно лишь у себя дома, т.е. только там, где он является отражением местного общественного развития. Перенесенный на чужую почву, т.е. в такую страну, общественные отношения которой не имеют с ним ничего общего, он может только прозябать в головах некоторых отдельных лиц или групп, но уже делается неспособным к самостоятельному развитию. Так именно и было с европейскими идеями, попавшими в Россию. Если они цепенели в нашем мозгу, как бесплодные призраки, то не потому, что в нашей крови было что-нибудь враждебное „совершенствованию“, а потому, что они не встречали у нас благоприятных для их развития общественных условий. Сегодня у нас распространялось и делалось модным такое-то учение по той причине, что где-нибудь на Западе, положим во Франции, оно выдвинуто было на первый план развитием общественной жизни. Завтра оно сменялось другим учением, пришедшим, положим, из Германии, где оно тоже отражало собой борьбу и движение общественных сил. Рассматривая эти смены с исторической точки зрения, можно, конечно, и для них найти достаточную причину во внутренней логике постепенно европеизирующейся русской жизни . Но о формальной логике, о связи и последовательности идей , тут говорить невозможно. Мы были поверхностными дилетантами, одобрявшими, а потом покидавшими данное учение, не только не исчерпав его во всей его глубине, но даже и не поняв хорошенько, что оно собственно значит» [П: X, 156 – 157].
Когда в тридцатых и сороковых годах наши разночинцы увлекались Гегелем, они в огромной своей части оказывались именно в положении людей, о которых говорит Плеханов.
Самый гениальный из них – В.Г. Белинский – был не в состоянии надлежащим образом понять учение великого философа и сделать из него те выводы, которые делали западноевропейские гегельянцы: оставаясь в области литературных вопросов на высоте тогдашней европейской науки, – в области общественной Белинский быстро сошел на путь утопизма.
Но вопрос был поставлен, и это составляет великую заслугу Белинского.
«Он был именно нашим Моисеем, который если не избавил, то всеми силами старался избавить себя и своих ближних по духу от египетского ига абстрактного идеала. Это – колоссальная, неоцененная заслуга» [П: X, 252].
Это и делает его первым из предшественников Плеханова.
Есть какое-то чрезвычайное сходство между этими двумя корифеями русской общественной мысли, внутреннее родство, которое выразилось, между прочим, и в том, что Г.В. Плеханов до конца своей жизни горячо любил В.Г. Белинского и был восторженным его поклонником.
Странным образом и значение их для русской общественной мысли взаимно дополняется: В.Г. Белинский – «самая тонкая философская организация» [см. П: X, 252] – со свойственной ему гениальной проницательностью познал потребность приложить диалектику к решению общественных вопросов, но неразвитые общественные отношения не дали ему этого сделать, и он с точки зрения диалектики сошел на путь просветительства. Белинский оказался родоначальником одновременно научного и просветительского взгляда на развитие общества и задачи передовых людей.
Г.В. Плеханов ознаменовал собой конец просветительства и удачное решение той самой дилеммы, над которой так мучился Белинский. Научное мировоззрение, провозвестником которого в России был Г.В. Плеханов, было самым радикальным и глубоким решением вопроса о том, как применить диалектику к действительности; это было подлинное научное воззрение, соединившее в себе диалектику гегелевой эпохи и материализм фейербахианства, изгнавшее из нее элементы утопизма и просветительства и превратившее ее из абстракции в программу конкретной деятельности, в программу борьбы. То, что не далось Белинскому – правильно развить «идею отрицания», – превосходно было выполнено Плехановым.
Повторяю, между Плехановым и Белинским – теснейшее и глубочайшее внутреннее родство, которое дало возможность Плеханову с такой исключительной ясностью постичь и объяснить всю сложную драму души В.Г. Белинского.
Но что надлежит понимать под просветительством, родоначальником коего был В.Г. Белинский?
Нам тем более точно и ясно необходимо определение его, что ряд товарищей толкует это понятие слишком расширительно, пытаясь подвести под него такого, ничего общего не имеющего с просветительством, человека, как Г.В. Плеханов.
Что такое просветитель? Иные товарищи находят, что это – преимущественно пропагандист. Это не совсем верно, или, скорее, это совсем неверно, оно не дает ответа на поставленный вопрос. Пропагандируют одинаково как просветители, так и непросветители – не это характерно. Характерно для просветителя то, что в пропаганде (если ограничиться только этой стороной вопроса) он не искал средств к организации и приведению в движение масс, а считал ее лишь средством уяснения истины от лжи и заблуждения, не более. Не нужно приводить много примеров, чтобы доказать читателю, что Плеханов менее всего был повинен в этом грехе. Взгляд на пропаганду Плеханова отличался исключительно диалектическим и действенным характером.
Повторяю, не в этом дело. Важнейшая особенность, что отличает, выделяет, определяет просветителя, это то, что им всем свойственно:
«Усиленная борьба со старыми понятиями во имя новых идей, считающихся вечными истинами, независимыми от каких бы то ни было „случайных“ исторических условий. Разум просветителя есть не более, как рассудок новатора , закрывающего глаза на исторический ход развития человечества и объявляющего свою природу человеческой природой вообще, а свою философию – единой истинной философией для всех времен и народов» [П: X, 207].
Неисторичность – это один из важнейших недостатков просветителя. Цивилизованное человечество пережило не одну эпоху просветительства, но во все эпохи эта черта просветительства проявлялась особенно ярко. Возьмем для примера просветителей XVIII столетия во Франции:
«Историческая задача просветителей заключалась в оценке данных исторически унаследованных общественных отношений, учреждений и понятий с точки зрения новых идей, порожденных новыми общественными нуждами и отношениями. Тогда надо было как можно скорее и безошибочнее отделить овец от козлищ, „истину“ от „заблуждения“. При этом совершенно неважно было знать, откуда явилось, как возникло и развивалось в истории данное „заблуждение“; важно было доказать, что оно есть не более как „заблуждение“. А заблуждением считалось все , что противоречило новым идеям , точно так же , как истиной – вечной, неизменной истиной – признавалось все , что соответствовало им » [П: X, 207].
Такова точка зрения просветителя; другая из ее наиболее ярких черт – отвлеченность.
«Наши просветители, – справедливо говорит Плеханов, – подобно французским просветителям XVIII века, боролись оружием „разума“ и „здравого смысла“, т.е., иначе сказать, опирались на совершенно отвлеченные соображения . Отвлеченная точка зрения составляет отличительную черту всех известных нам просветительных периодов» [П: X, 290].
В другом месте Плеханов пишет:
«Просветители, – как мы это видим в каждом известном нам периоде „просвещения“, – в своей критике современных им отношений исходили обыкновенно из тех или других отвлеченных принципов » [П: V, 327].
Не менее характерная особенность просветительства, рассудочность:
«Рассудочность – отличительная черта просветителя» [П: V, 179].
Далее Плеханов настойчиво подчеркивает в просветительстве его недиалектичность:
«В своих спорах с защитниками чистого искусства Белинский покидает точку зрения диалектики и становится на просветительную точку зрения » [П: Об атеизме, 165].
Недиалектичность эту он находит много раз у Белинского во вторую эпоху его деятельности:
«По мере того, как внимание Белинского переходило от теории к практике, вопросы западноевропейской жизни все более и более вытеснялись из его поля зрения вопросами „расейской действительности“. А мы уже видели, что при анализе этой последней ему изменял (благодаря страшной неразвитости наших общественных отношений) диалектический метод, и он переходил на точку зрения субъективного исторического идеализма , т.е. именно на точку зрения просветителя».
В другом месте, говоря о том же Белинском, что он не мог решить той огромной теоретической задачи, которую он себе поставил, – применение диалектики к действительности, и, с другой стороны, не мог жить с николаевской действительностью в мире, – пишет:
«Ему пришлось обосновывать свою „идею отрицания“ другим и уже совсем не диалектическим путем: он стал выводить ее из отвлеченного понятия о человеческой личности , которую он считал нужным освободить „от гнусных оков неразумной действительности, мнения черни и предания варварских времен“. Но поскольку он искал опоры в этом отвлеченном понятии, постольку он из диалектика превращался в „ просветителя “» [П: V, 327].
Таким образом читателю, я думаю, нетрудно будет согласиться со мной, что Г.В. Плеханов совершенно ясно и без всяких колебаний считает наиболее характерными для просветителя чертами их рассудочность, недиалектичность, отвлеченность мышления, совершенно неприкрытый идеализм в вопросах общественных и истории и как результат всего этого – утопизм в политических идеалах и представлениях. Таков просветитель, – тот самый просветитель, который в шестидесятых годах был в России властителем дум; лучшими и крупнейшими представителями русского просветительства являются Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов и др.; крайним крылом – настоящим enfant terrible – нашего просветительства был Д.И. Писарев, но и этот гениальный юноша, приводивший в ужас многих и многих либеральных людей и умеренных «подданных благословенного царя», не без большого основания считал себя учеником школы Белинского.
Просветительство так неразрывно связано с этой эпохой и с этим кругом идей, понятий и представлений, что безнаказанно это понятие применить к другим эпохам и другим деятелям с подчас диаметрально противоположными во многом воззрениями нельзя.
Но многие не желают считаться с этим установившимся вполне в марксистской литературе понятием.
Напрасно. Всякое отступление от этого вполне точного, понятного и определенного по смыслу термина к ничего не выражающим общим положениям лишь путает без нужды вопрос, затрудняет дело исследователя, сугубо затрудняет читателю понимание вопроса.
Плеханов особенно настойчиво и часто выдвигает это понимание потому, что оно, во-первых, хорошо характеризует мировоззрение целой полосы в истории и ее мыслителей, во-вторых, чрезвычайно выпукло и наглядно показывает отличие марксова мировоззрения от до него господствовавших. Но что, по-моему, не менее важно, это то, что в просветительстве Плеханов видел нечто, противоположное ему.
Такое понимание имеет и другое очень большое удобство: оно показывает, что внес в русскую общественную мысль Плеханов: его появление было отрицанием просветительства, он был антитезой просветительства.
Объявить, что Плеханов был просветителем, хотя бы лучшим из числа их, это значит не понимать того основного, что внес Плеханов в русскую общественную мысль.
Это ни в коей мере не должно быть понятно в том смысле, будто я предрешаю вопрос о том, как много и как часто он ошибался в том или в другом частном вопросе: если бы даже и были правы противники излагаемого мною взгляда на просветительство, что Плеханов при решении ряда вопросов не обнаружил должной доли диалектичности, что при решении некоторых проблем он выказал себя рационалистом, то и тогда он ни в какой мере не был бы просветителем: он был представителем (и последовательным представителем) мировоззрения, которое выступило как прямое отрицание просветительства как в международном рабочем движении, так в особенности у нас.
3.
Но если родоначальником просветительства в России был Белинский, то величайшим представителем его был Н.Г. Чернышевский; разумеется, он с не меньшим, чем Белинский, правом может быть назван предшественником Плеханова, оказавшим на него исключительно большое влияние.
Если пытаться проследить судьбу тех идей, которые Белинский мучительно, но безрезультатно пытался разрешить, то следует отметить, что они вновь, и на этот раз более успешно, были выдвинуты уже в 60-х годах и никем иным, как Н.Г. Чернышевским.
Общественные отношения значительно изменились, подземная работа «крота истории» поставила Россию перед необходимостью перехода к новым экономическим порядкам – к буржуазно-товарному строю, что создало в передовых слоях разночинной интеллигенции, несомненно, отражавшей интересы этого грядущего нового общественного порядка, прекрасную почву для восприятия передовых идей западноевропейской мысли.
Для преодоления идеологической косности, предрассудков, чтобы устранить все, что освящало прошлое, чтобы выработать в интеллигенции навыки к точному и конкретному, к практике, – нужен был материализм. Поэтому фейербахианство, которое в сороковых годах не было должным образом оценено, в 60-х стало господствующим среди передовой интеллигенции.
Белинский, который к концу жизни пришел к фейербахианству, был бы одинок, в качестве материалиста, как, несомненно, одинок был он и в своем «социализме», а Чернышевский именно благодаря своему утопическому социализму и фейербахианскому материализму был спустя несколько лет после Белинского властителем дум.
Величайшая заслуга Чернышевского, как предшественника Плеханова, заключается именно в последовательном фейербахианстве, в систематической проповеди материализма.
Но и у Н.Г. Чернышевского общественный идеал не поднялся до уровня науки. В его лице он сделал огромный шаг вперед, но это не была наука. Чернышевский был самый типичный просветитель, что было обусловлено недостаточным развитием общественных отношений, слабой классовой дифференциацией общества, тем «сплошным бытом», который долгое время еще после того держал революционную мысль в оковах антинаучных утопий.
Плеханов относился к Чернышевскому с благоговейным уважением.
Лучшая работа о Чернышевском написана им, но он не мог не видеть вместе с тем в нем просветителя, поэтому его оценка Чернышевского и является ответом на вопрос о том, почему и в какой мере последний явился необходимым звеном в развитии общественного идеала, в чем он был предшественником «русского» марксизма.
«Я защищаю все его философские взгляды, за исключением его взгляда на диалектику, – говорит Плеханов, определяя свое отношение к Н.Г. Чернышевскому, – я считаю в высшей степени важными и замечательными некоторые тезисы из его диссертации об „Эстетическом отношении искусства к действительности“, но я отвергаю ту точку зрения, с которой он смотрит почти всегда, – читатель увидит, однако, что я нахожу и тут блестящие исключения, – на историю и на политическую экономию. Иначе и быть не может. В философии Чернышевский явился верным последователем Фейербаха, материалистическое учение которого было очень близко к учению французских „просветителей“ оттенка Дидро (последней манеры). В эстетике он продолжал оставаться материалистом, хотя ему и не удалось поставить эстетику на материалистическую основу, вследствие указанных в моей книге важных пробелов в фейербаховом материализме. Что же касается общественной жизни и ее истории, то он, – опять-таки совершенно подобно всем великим деятелям „просветительных“ эпох, – смотрел на них, как идеалист, что опять объясняется у меня некоторыми недостатками материалистического учения Фейербаха» [П: V, 130].
Было бы ошибкой видеть в этом в какой-либо мере отказ от «наследства» – вопрос, который в 90-е годы занимал сильнейшим образом революционную мысль. Это только означало, что вопрос был введен в определенные рамки, и было дано ему решение, соответствующее реальным отношениям вещей и идей в действительности.
«Сторонник учения Маркса и теперь не может не согласиться с верным последователем Фейербаха – Чернышевским в том, что касается взгляда на отношение субъекта к объекту, но в то же время не может не видеть слабых сторон его миросозерцания там, где речь заходит о жизни общества. Это, кажется, ясно. Я не отвергаю наследства Чернышевского, но я и не могу довольствоваться им: я дополняю его теми драгоценными приобретениями, которые удалось сделать человеку, шедшему по одной дороге с Чернышевским, но ушедшему дальше его, благодаря более благоприятным обстоятельствам своего развития» [П: V, 130 (курсив мой. – В . В .)].
Сам Чернышевский великолепно понимал, что важны не столько добытые результаты, сколько «пытливость мысли, деятельность сил» [см. П: V, 131], а последняя приносит благотворные плоды только будучи направлена в надлежащую сторону. Пытливость мысли Чернышевского была направлена
«именно в том направлении, по какому только и могла идти передовая философская мысль XIX века. От Гегеля мысль эта перешла к Фейербаху, от Фейербаха к Марксу. Чернышевский лично пережил две первые фазы этого движения. Пережить третью помешали ему неблагоприятные внешние условия . Но это нимало не мешает современным марксистам чувствовать себя несравненно более близкими к нему , нежели к тем мнимым продолжателям его дела , которые , под предлогом стремления вперед , пошли назад и провозгласили принципы нашего пресловутого „субъективизма“» [П: V, 131 (курсив мой. – В . В .)].
Слова Плеханова – глубоко справедливые слова; в этом смысле как раз в 90-х годах марксисты утверждали, что они являются лучшими хранителями «наследия 60-х годов». Но при этом не следует забывать одного, очень важного, обстоятельства.
Если субъективисты представляли собой несравненный и большой шаг назад в смысле теории, в смысле приближения к научной постановке и решения вопроса об общественном идеале, то народники-практики были безусловными последователями Чернышевского и представляли огромный шаг вперед по отношению к просветителям.
Этот огромный шаг заключался прежде всего в том, что именно практическое народничество сделало первые шаги к тому, чтобы абстрактные, отвлеченные теоретические представления просветителей об общественном идеале реализовать на практике, в действительности.
Но о практическом народничестве нам придется подробно говорить ниже, поскольку не только современником, но и активнейшим участником и одним из основателей и идеологов его был Плеханов в начале своей революционной деятельности. Отметим только, что как ни велико было значение попыток практического народничества – они продолжали носить характер отвлеченной, книжной революции.
Потому общественный идеал казался столь далеким и неосуществимым, книжным и нежизненным, что не было кому его реализовать, и в свою очередь появление класса, составлявшего достаточную и реальную силу, могущую воплотить этот общественный идеал в действительность, неизбежно должно было придать общественному идеалу форму непосредственной борьбы этого наиболее передового класса за его осуществление.
Отсюда то «самое главное», что у Белинского и Чернышевского воплощалось в теоретических исканиях, то («самое главное») у теоретиков этого нового класса и прежде всего у Плеханова, должно было являться в разработке принципов программы, тактики и организации партии пролетариата, а в следующем этапе развития этого класса – у Ленина – в осуществлении этой борьбы на деле.
Отсюда совершенно ясно, почему характер исследования о Плеханове неизбежно должен быть иной, чем исследований самого Плеханова о двух важнейших своих предшественниках.
Именно потому, что мы ставим себе задачу исследовать вопрос о том, как был Плехановым решен тот «проклятый вопрос», который перешел к марксизму от наших просветителей, – наша работа не должна заключать в себе разбор его теоретических воззрений.
Когда он во вторую половину 90-х годов принялся писать свои статьи о Белинском, он имел в виду борьбу с Дон-Кихотами народничества, которые еще продолжали болеть болезнью абстрактных идеалов.
«У нас до сих пор еще не кончилась борьба людей, старающихся обосновать свое отрицание на конкретной почве, с представителями и защитниками абстрактных идеалов , этими Дон-Кихотами наших дней» [П: X, 349],
– Дон-Кихоты были побеждены, марксисты с особенной убедительностью обосновали идею отрицания; – на этот предмет хорошо поработала сама действительность.
Но уже с тех пор, когда победа марксизма над «Дон-Кихотами абстрактных идеалов» стала ясной, с этих пор общественный идеал потерял последнюю возможность быть чистой теорией и абстракцией и воплотился в конкретной программе борьбы.
Таким образом, если для исследования общественного идеала сороковых годов надлежало изучать литературно-критические воззрения Белинского и его философские искания, если для шестидесятых годов нужно было критически рассмотреть экономические доктрины и материалистические построения Чернышевского, то для эпохи победы марксизма изучение общественного идеала неизбежно должно сводиться в первую очередь к изучению социально-политических воззрений Плеханова.
Этим я и занимаюсь в моей работе.
ГЛАВА I.
ОТ НАРОДНИЧЕСТВА К МАРКСИЗМУ
Мы не сшивали своих взглядов из кусочков чужих теорий, а последовательно вывели их из своего революционного опыта . Г . В . Плеханов [XXIV, 113].
1.
Г.В. Плеханов вступил в революционную организацию «Земля и Воля» в самом конце 1875 года.
Каковы были его воззрения в эту раннюю эпоху его революционной деятельности?
Для ответа на этот вопрос у нас не имеется объективного материала, каковым могли бы служить его литературные работы, если бы они сохранились, либо его речь на демонстрации на Казанской площади. Его листовки до сих пор еще не найдены, а его речь агентами полиции была передана чрезвычайно лаконически. Но зато воспоминания рисуют его последовательным бакунистом-народником.
О том, что Плеханов в первую эпоху своего народничества был действительно последовательным бакунистом, свидетельствует его отношение к немецким социал-демократам в первую свою поездку за границу (1877 г.). Зунделевич показывает, что молодой Плеханов относился
«крайне отрицательно, насмешливо к „немцам“, высмеивая их пристрастие к императору, в чем будто бы повинны были даже лидеры рабочих – Бебель и Либкнехт» [Дейч, 30],
– это очень похоже на правду. Для бакуниста, российского народника, немецкая социал-демократия должна была казаться партией «умеренности и аккуратности». Сам Бакунин, как известно, относился крайне враждебно к немцам.
В России горсточка людей – грандиозные планы социальной революции, всенародного бунта, в то время как в Германии целая партия – и столь умеренные планы, будничная работа по организации масс, борьба за политические права.
Сам Плеханов в своем «Русском рабочем» себя причисляет к «бунтарям-народникам», именно говоря об этой ранней эпохе своей деятельности [П: III, 129].
Таким ортодоксальным народником Плеханов оставался вплоть до 1878 года.
Его первые известные нам корреспонденции из Каменской станицы носят на себе все следы этого еще мало затронутого критикой девственного бакунизма.
«Вся русская история представляет не что иное, как непрерывную борьбу государственности с автономными стремлениями общины и личности» [П: I, 29],
– этой подлинно анархически-бакунистской философией русской истории начинается его первая известная нам корреспонденция, которая была написана, очевидно, осенью 1878 г. (она была напечатана в «Земле и Воле» № 2, 15 декабря).
Если корреспонденция сама по содержанию дает очень немного для определения воззрений автора, то повод, по которому написана она, очень много говорит сам за себя.
Летом 1878 г. на Дону казаки заволновались по поводу введения там земства.
Землевольцы поспешили туда с целью использовать эти волнения для агитации и бунта. Плеханов был одним из первых отправлен туда. Познакомившись на месте с положением дел, он вызвал на помощь себе А. Михайлова, а тем временем с товарищами написал «Воззвание к славному войску донскому »; он взял его в Петербург отпечатать, но уже вернуться не смог обратно – организация сильно ослабла вследствие провала, погубившего многих из испытанных и ответственных членов «Земли и Воли».
Корреспонденция из Каменской станицы была как бы публичным отчетом об одном из его народнических революционных «дел».
Но это была корреспонденция, и по ней немыслимо узнать полностью лицо автора. Корреспонденция обнаруживает лишь внешнюю сторону воззрений автора в этой первой резонерской фразе.
Первой по времени статьей, в которой Плеханов пробует свои силы в качестве теоретика народничества, является его статья «Об чем спор» [П: X, 399 – 407], помещенная в «Неделе» Гайдебурова (декабрь 1878 г., № 52).
Вокруг «Недели» в это время было сгруппировано значительное количество передовых литераторов, среди которых не последнее место занимал Каблиц (Юзов); последний и привлек Плеханова, тогда уже нелегального землевольца, к участию в легальном еженедельнике. О том, что в это время Плеханов был близок к Каблицу, указывают многие. А. Фаресов в своих воспоминаниях рассказывает об их совместной работе весной 1878 г. в «Начале» – органе русских революционеров [«Заря России» № 4 за 1918 г.], а Русанов в «Былом» утверждает, что знаменитая в свое время статья Каблица, – «Ум и чувство, как факторы прогресса» [«Неделя» № 6, февраль – март 1878 г.] – была написана при участии Плеханова[1]; можно и должно относиться с большой осторожностью к заявлению Русанова, тем более, что впоследствии Плеханов прямо говорит об этой статье Каблица и не только не упоминает о своей причастности к ней, но и говорит о ней с некоторой иронией; но что несомненно, это то, что Плеханов в 1878 г. был хорошо и близко знаком с Каблицом и через него и при его содействии напечатал свою первую теоретическую статью боевого народнического характера в легальной «Неделе» [П: X, 399 – 407][2].
Именно потому, что это его первая теоретическая статья, остановимся на ней несколько подробнее.
Статья направлена против легальных народников, которых революционные народники-землевольцы обвиняли в ревизионизме, в непоследовательности и неопределенности.
Уже к этому времени народнические бытописатели, как Энгельгардт, Эртель, как Г.И. Успенский, – которые, подобно огромному большинству передовой интеллигенции своей эпохи, проводили много времени в народе, познакомившись с так называемыми народными воззрениями, не могли не прийти к довольно тревожным пессимистическим выводам. В крестьянстве медленно, но неуклонно происходило расслоение, появлялся мироед-кулак, показывались заметные следы разложения общины – все бытовые факты, подмеченные и описанные ими, приводили их к выводам пессимистическим; пессимизм их был обусловлен, конечно, тем, что они не могли видеть в тогдашней русской действительности иной силы, которая могла бы решить давнишний вопрос, ставший перед русской интеллигенцией: «что делать?».
В противовес легальным народникам-пессимистам, революционные народники были пламенные энтузиасты, безоговорочно верили в прирожденный коллективистический инстинкт народа и жестоко обрушивались на легальных.
Статья Плеханова, несомненно, является не только документом литературной полемики, но и отголоском устных яростных споров этих двух лагерей. Он пишет:
«Этот старинный спор ни на йоту не потерял своего значения и в наше время. И он ведется как в литературе, так и в частных кружках » [П: X, 401].
Плеханов дает очень интересную формулировку ответа обеих фракций на « проклятый » вопрос: «что делать?»:
«Одни говорят, что в характере нашего народа есть много прекрасных, многообещающих черт, что без всяких указаний науки он выработал такое отношение, положим, к земле, главному орудию производства в России, какое только теперь начинает „сниться нашим философам“, что он отстаивал излюбленную им форму землевладения чуть не целое тысячелетие и, слабый и уступчивый в многом, в вопросе о типе своего экономического устройства проявлял удивительную стойкость и упорство. Когда приходилось невтерпеж, он „ударялся в бега“, скрывался „за рубежом“, населяя пустынные окраины, но и там он Знал одной лишь думы власть. Эта дума была о его праве на землю, „куда топор, коса и соха ходит“, о праве свободного, общинно-автономного устройства. Так было и в истории. Современные явления, вроде штунды, которая возникла положительно у нас на глазах; вроде указанных у г. Ефименко толков о „черном переделе“; вроде возникающих время от времени слухов о переходе крестьян в казаки; вроде съемки земли целыми крестьянскими обществами на началах круговой поруки, которая при таком ее применении есть только самый справедливый вид взаимного страхования – все эти явления доказывают, что мачеха-история не вытравила у русского народа начал общественности» [П: X, 401 – 402],
– те самые начала, которые гарантируют ему светлое будущее, если устранить все, что является тормозом.
Такова точка зрения революционного народничества, но не так думает часть легальных народников и «многие голоса из публики». Они смотрят на народ,
«как на малолетнего ребенка, которого нельзя оставить без помочей, в его характере много задатков, которые обусловливают собою существование современных экономических зол; мало освободить его от этих последних, нужно прежде просветить его, чтобы этим застраховать от их возвращения; нужно пустить в ход хорошую педагогическую систему для переработки народного характера, потому что, – как говорит г. Иванов [3], – „западноевропейских язв у русского так же много (или почти так же), как и в его подлиннике“» [П: X, 402].
Так стоит, по мнению Плеханова, спор. Против пессимистического народничества Успенского мы имеем оптимистический энтузиазм подпольщика, против идеологии «критически-мыслящего» человека – строго-выдержанный бакунизм.
Самый последовательный бакунизм, с его смесью материализма и идеализма в объяснении общественных явлений: с одной стороны, он считает
«экономические отношения данного общества самым лучшим реагентом для узнания степени развития социальных чувств в этом обществе» [П: X, 404]
и отсюда делает тот, несомненно, материалистический вывод, что
«альтруистических чувств, привычки к общественности и „социализации труда“, – которыми только и держится всякое общество, – русскому народу не занимать стать у его западноевропейских соседей, у которых испарилось всякое воспоминание об общине» [П: X, 404],
что, следовательно, характер и чувства народа обусловлены его экономикой, – а с другой стороны утверждает, что
«без высокого уровня социальных чувств народу нельзя было бы выработать таких справедливых земельных отношений, того обычного права, в основе которого лежит трудовое начало и по которому судятся и рядятся наши крестьяне, – были бы немыслимы такие явления русской жизни, как раскол» [П: X, 403],
– выходит, будто справедливые земельные отношения – продукт «социальных чувств». Бакунизм с его абсолютным неумением оценить городского рабочего по достоинству:
«Известно, что промышленные рабочие в Петербурге, как и везде, разделяются на заводских и фабричных. Последние всегда живут артелями, между тем как первые селятся в одиночку. И как бы вы ни доказывали заводскому рабочему экономические преимущества артельной жизни, он, может быть и согласится с вами, но все-таки ответит вам роковым: „с нашим народом не уживешься“. А между тем фабричные, гораздо ниже заводских стоящие в умственном отношении , уживаются с своим народом . Какая же разница между этими „народами“?. Разница та, что заводские рабочие – преимущественно горожане, с малолетства воспитанные в привычках городского индивидуализма , а фабричные – крестьяне-общинники малоземельных центральных губерний. В общине заключается разгадка этой, непонятной на первый взгляд, разницы между двумя классами промышленных рабочих» [П: X, 405].
Тут путаница понятий полная. Он считает привычку фабричных рабочих жить артельно за прогрессивное явление и объясняет это влиянием общинного владения землею и не находит иного объяснения для «странного индивидуализма» заводских рабочих – несомненно самых развитых и передовых, – как развращающее влияние города с его индивидуалистическим укладом. Ссылка на влияние города делает честь его материализму, но нужно было быть последовательнейшим бакунистом, чтобы при всем том дать предпочтение «фабричному классу рабочих», т.е. самому отсталому отряду пролетариата.
Он с большим удовлетворением противопоставляет Успенскому Златовратского, ему импонируют «научные исследования» Соколовского, Ефименко, покойного Щапова, которые убеждают его в том, что русский народ все привык делать «скопом»; что артельный, общинный дух, несмотря на многовековую борьбу с совершенно противоположными принципами, все еще «насквозь пронизывает» русского мужика; что «мир всякого жалеет», – как говорили г-ну Трирогову крестьяне Саратовской губернии; что особенности экономического строя, выразившиеся в существовании поземельной общины и промышленных артелей, обусловливают собою и особенности юридических понятий нашего крестьянина (по словам г-жи Ефименко, трудовое начало служит «основою» обычного крестьянского права). Эта привычка к «скопу», к артели, выразившаяся в пословицах: «на миру и смерть красна», «мир – велик человек» и т.д., создает тот довольно высокий уровень альтруистических чувств, который заставляет крестьянина гуманнее относиться к преступникам, – там, где борьба с преступником не заостряется до того, что становится вопросом жизни и смерти. На обыкновенном – сознаемся, несколько туманном – языке это называется большею чуткостью непосредственного чувства в крестьянине.
Этого непосредственного чувства Успенский в народе не нашел, он называл его «скользким и неуловимым, как налим», что приводит в большое негодование Плеханова. В качестве утешительного для народничества факта, в противовес утверждениям Успенского, Плеханов выдвигает наблюдения Златовратского, который вынес противоположные впечатления из деревни той же местности – Поволжья. Не в объективной действительности, – не в деревне нужно искать причину пессимизма Успенского, а в его субъективных настроениях. Ответ на старый вопрос «что делать?» остается тем же самым, тот же старый. Что делать? Идти в народ, организовывать бунты, помогать народу отстоять свой исконный коллективизм, вот тот «старый ответ», который он противопоставляет новым словам легальных народников.
Таков Плеханов – народник, ортодоксальный бакунист, в конце осени 1878 г. Статья эта была написана почти одновременно с корреспонденциями, поэтому мы не рискуем ошибиться, если скажем, что Плеханов до зимы 1878 г. был последовательным народником, причем совершенно ясно, из только что приведенных отрывков, в его народничестве много таких противоречий, которые при первом же прикосновении критической мысли должны были привести его к пересмотру и проверке бакунизма. И спустя всего несколько месяцев он под влиянием рабочих волнений и научных занятий приступил к этому.
2.
Первый вслед за тем очередной номер «Земли и Воли» (№ 13 от 15 января 1879 г.) открывается передовой статьей Плеханова, которая сразу дает нам очень богатый материал для суждения о его воззрениях.
Внимательно прочтя эту ответственную статью, нетрудно убедиться, что Плехановское народничество значительно отличается от нормального тогдашнего народничества.
Что уже в эту относительно раннюю эпоху с народничеством Плеханова стряслась беда, которая выразилась в том, что, пытаясь развить народнические положения, Плеханов нащупывал такое направление, которое ни в коей мере не могло его приблизить или оставить столь же верным духу воззрения своего учителя, как он был до того, ясно уже из самой постановки вопроса.
На самом деле. Как мы уже говорили выше, Плеханов был народник-бакунист, естественно перенял его анархизм и утопическую веру в русскую общину, самобытно прирожденный социализм русского мужика вместе с тем глубоким уважением к материалистическому объяснению истории, которое заставляло его учителя Бакунина, человека, жестоко ненавидевшего творца этой теории и как «авторитариста», и как немца, признать в Марксе глубокого ученого. Это, несомненно, так. Но в то время, как его товарищи-народники, также бакунисты, сочли «глухим углом» материалистическое понимание истории, не находили нужды искать в этом направлении путей развития и обращали все свое внимание на политическую (или было бы точнее сказать – аполитическую) сторону построения Бакунина, – Плеханов уже в эпоху своей первой передовой в «Земле и Воле» (№ 3) направляет свой взгляд на этот «глухой угол», в эту совершенно непривычную для народника почву экономического материализма. При этом отметим, что оно было прямо направлено вразрез с тенденцией тогдашнего бакунизма, которое на русской почве превратилось в «своего рода анархическое славянофильство», – по справедливому выражению Плеханова.
В чем основная мысль статьи «Закон экономического развития общества и задачи социализма в России» [П: I, 56 – 74]?
Возражая либералам, которые пытались использовать против революционеров учение Маркса, Плеханов пытается при помощи ряда умозаключений и толкований доказать, что даже на основании учения Маркса в России иной программы, чем та, что имеет «Земля и Воля», нельзя себе представить.
Маркс учит, что
«общество не может перескочить через естественные фазы своего развития, когда оно напало на след естественного закона своего развития [МЭ: 23, 10]» [П: I, 59 (курсив его. – В . В .)];
само собою разумеется, что доказать, что какая-нибудь страна не «напала на след естественного закона», означает доказать, что этот закон Маркса для такой страны недействителен. Сама Западная Европа напала на этот роковой след после падения «западноевропейской общины», на смену которой пришла феодальная аристократия, породившая уже буржуазно-индивидуалистический принцип.
«Ход развития социализма на Западе был бы совершенно иной, если бы община не пала там преждевременно» [П: I, 61].
Он совершенно прав, когда говорит, что по учению Маркса нет абстрактных законов развития человеческого общества, а мысль, что
« те или другие формы общественных отношений устанавливаются не „ общественным договором “, а экономической необходимостью » [П: I, 64],
прямо мысль марксиста; однако над Плехановым еще довлеют старые представления об общине, он думает, что
«принцип общественного землевладения не носит в себе неизгладимого противоречия, каким страдает, положим, индивидуализм, поэтому он не носит в себе самом элементы своей гибели» [П: I, 61],
но эта мысль важна не по существу, а по самой постановке дилеммы. Искать причину гибели общественных форм в противоречиях, вложенных в них самих, это уже означало приближаться на много, если не к правильному решению, то к правильной постановке вопроса. Ведь, его народничество сейчас уже висит на волоске. Доказать (а это уже было дело количества знаний, сведений об общине), что в общине существуют такие же противоречия (или аналогичные), как и в индивидуалистическом обществе, либо доказать, что существуют некие иные противоречия – скажем, между старой формой землепользования и новой городской промышленностью, – дальнейшее развитие которых не может не привести к разрушению общины, – означало фактически подорвать самую надежную основу народничества.
Вторая его статья, посвященная тому же вопросу, представляет сугубый интерес, ибо она показывает, с каким поразительным успехом и исключительной интенсивностью Плеханов разбирался в этом «кривом колене» бакунизма.
Конец 1878 года и начало 1879 года – время самых широких, до того еще не виданных, волнений среди фабричного населения, волнений, которые целиком поглотили внимание Плеханова и некоторых его товарищей землевольцев.
Плеханов еще и ранее очень много занимался с рабочими, но эту зиму он целиком провел в Петербурге, вел систематическую агитацию среди рабочих, организовывал стачки, принимал участие в демонстрациях, писал требования рабочих к хозяевам – словом, с головой ушел в эту работу.
Подробно об этом читатель может найти в брошюре Плеханова «Русский рабочий в революционном движении» [П: III, 121 – 205], для нас же важен самый факт деятельности его среди петербургских рабочих.
Что дала эта деятельность ему теоретически-нового?
Она поставила вверх дном его прежние представления о роли города в предстоящей революции. Именно под влиянием широких волнений рабочих, он был вынужден прийти к вопросу, самая постановка которого и то, как он поставлен, обнаруживали в авторе чрезвычайно чуткого политического деятеля, а в мировоззрении его обнажают те самые элементы, которые приведут и не могут не привести к его отрицанию:
« волнения фабричного населения , постоянно усиливающиеся и составляющие теперь злобу дня, заставляют нас раньше, чем мы рассчитывали, коснуться той роли, которая должна принадлежать нашим городским рабочим в этой организации» [П: I, 67],
а коснуться этого опасного для народничества вопроса нельзя было, не подвергая критике, не преодолевая установившийся взгляд на эту роль. В деятельности народников
«городской рабочий занимал второстепенное место… ему посвящалась, можно сказать, только сверхштатная часть сил» [П: I, 67],
теперь же,
« вопреки априорным теоретическим решениям революционных деятелей » [П: I, 67],
революционная партия должна отвести городскому рабочему «подобающее ему место», вести систематическую среди них пропаганду, создавать организации рабочих, вести массовую агитацию на почве повседневной нужды,
«принять участие в этой жизни, в этой борьбе, обобщить решения и направить ее частные проявления в одно общее русло» [П: I, 69].
Но, ведь, одним из тех теоретиков, которые априорно решили вопрос о городском рабочем, был он; всего шесть месяцев до этой статьи он не менее других теоретиков пламенно рвался в деревню, а несколько ранее, летом 1878 г., он ездил на Дон разжечь пожар крестьянской революции против государственности и видел основную задачу революции в спасительном бунте, напоминающем бунты Разина, Пугачева и Булавина…
Зима 1878 – 1879 годов должна быть отмечена в идейной биографии Плеханова, как самая плодотворная эпоха в его молодости. Не следует принимать дословно, будто ему действительно удалось отвести надлежащее место городскому рабочему в революции: он все еще думает, что рабочая революция крупных городов будет подмогою революции крестьянской, он думает, что социальную революцию совершат крестьяне, а рабочие будут лишь союзниками их [П: I, 70], он отводит еще рабочему классу роль «воровских прелестников» Стеньки Разина, которые должны были по деревням и селам подготовлять почву, приближающую революцию.
Однако за этой народнической фразеологией просмотреть мятежные духовные и теоретические искания, направленные именно в сторону проблем экономического материализма, – значит совершить величайший грех и обнаружить величайшее непонимание Плеханова.
Два положения, которые он завоевал себе под сильнейшим влиянием и непосредственно из опыта руководства рабочими волнениями, гласили: единственная гарантия успешности социальной революции и крестьянского бунта – революция городских рабочих, и, во-вторых,
«личности гибнут, но революционная энергия единиц переходит сначала только в оппозиционную, а затем мало-помалу в революционную энергию масс » [П: I, 73 – 74].
Второе положение об отношении единицы (личности) к массе чрезвычайно занимает его в этой статье. Почему? Несомненно потому, что он не менее других сознавал, как глубоко противоречит материалистический взгляд на историю с нормальным тогда среди народников учением о роли личности в истории, взгляд, сложившийся под сильным влиянием П. Лаврова.
«История создается народом, а не единицами» [П: I, 72],
утверждает Плеханов, прямо возражая лавристам, а народ, массу можно привлечь к делу, к революции только агитацией. Все сознательные революционеры в данной местности могут быть уничтожены, но это не значит, что их дело пропало даром:
«личности погибли, но масса знает, за что они погибли, борьба дала ей опыт, которого она не имела раньше, борьба рассеяла ее иллюзии, она осветила настоящим светом смысл существующих общественных отношений . Такие уроки не пропадают даром» [П: I, 73].
Вспомните вышеприведенные слова об энергии единиц, которая переходит в энергию масс. Каких масс? Чтобы решить этот вопрос в материалистическом и подлинно революционном духе, Плеханову надлежало решить другой вопрос – вопрос о природе русского крестьянства, так тесно связанного с проблемой поземельной общины.
Или община, – народ, носит в самом себе, в потенции социальную революцию, – и тогда все должно служить делу агитации и организации его; или Россия уже вступила на западноевропейский путь развития, «напала на след естественного закона своего развития», – и тогда в нашем отечестве вступают в силу и те законы, которые Маркс установил для Западной Европы, для индивидуалистического общества.
Вот перед какой дилеммой стоял Плеханов весной 1879 года, т.е. в тот самый момент, когда возникло движение дезорганизаторское, народовольческое.
Или бакунизм, т.е. самобытный российский социализм, или марксизм, т.е. по пути Запада, западный социализм, – всякое третье стремление искать некиих новых, самобытных путей для Плеханова было уже невозможно.
И не потому он оказался один фактически, как мы увидим ниже, что он был консерватор, а потому, что он был теоретически впереди всех своих товарищей по «Земле и Воле». Но прежде, чем приступить к вопросу о расколе «Земли и Воли», попытаемся установить, насколько самостоятельна была эта его эволюция, каков был путь его теоретического роста.
3.
Накануне Воронежского съезда таким образом у Плеханова наметилось ясное развитие от утопизма Бакунина к научному социализму, и, что примечательнее всего, среди своих товарищей-землевольцев Плеханов был единственный, проделавший это развитие. Я имею в виду «Землю и Волю» в том составе, какой был представлен на Воронежском съезде. Не только бывшие народовольцы, но и будущие его товарищи чернопередельцы были совершенно девственны и рассматривали столкновение, предшествовавшее съезду, и раскол, как борьбу старого с новым; потому-то так легко на Воронежском съезде новому удалось одержать победу над, якобы, старым, – фактически же это была победа привычного утопизма над намечающимся научным решением дилеммы, стоящей перед революцией и революционерами. Но об этом ниже, а пока сам собою напрашивается вопрос: а каковы те причины, которые заставляли Плеханова сосредоточивать внимание свое именно на этом «кривом колене» бакунизма?
Самого Плеханова этот вопрос интересовал с несколько иной стороны: он в ряде своих статей ставит очень интересный вопрос о том, почему русский марксизм вышел из бакунизма, а не был порожден лавризмом, казалось бы, стоящим ближе к учению автора «Капитала»; впрочем, этот вопрос по существу ничем не отличается от предыдущего, и решение его есть одновременно и решение первого.
«В теоретическом отношении лавризм мог бы быть для русских революционеров только школой эклектизма на идеалистической подкладке , а такая школа вообще плохо подготовляет к восприятию уроков жизни и уже ни в каком случае не может служить подготовкой к пониманию марксизма. Те из наших революционеров , которые основательно прошли эту школу и сроднились с употреблявшимся в ней методом мышления , навсегда лишились способности понять учение Маркса (курсив мой. – В . В .). Как ни резко и как ни сильно расходился с автором „ Капитала “ Бакунин, он все-таки был гораздо ближе к нему, чем автор „ Исторических писем “, и потому его влияние все-таки более подготовляло русских революционеров к пониманию учения Маркса, чем влияние Лаврова» [П: XXIV, 89 – 90].
Этот чрезвычайно любопытный отрывок гораздо правильнее, чем в других местах и по другим поводам, решает вопрос о влиянии Бакунина и об отношении марксизма к Лаврову. Именно « все-таки более подготовляло », а не абсолютное утверждение, превращающее бакунизм в подготовительную ступень к марксизму[4].
Разумеется, бакунизм был не из последних благоприятствующих причин, и его благоприятствование исходило не столько из его научных достоинств, сколько из того, что сама система Бакунина содержала в себе жесточайшие противоречия и двойственность. Плеханов говорит, что из сочинений Бакунина он
«и вынес великое уважение к материалистическому объяснению истории» [П: I, 19];
вопреки мнению тов. Рязанова, нам кажется, что Плеханов прав. Он мог, и, несомненно, из Бакунина он первоначально и черпал свою философию истории, особенно русской; материалистическое объяснение истории у Плеханова никак не было сложнее того, что было дано бакунизмом, по крайней мере, в раннюю пору, когда Плеханов еще только начал свои искания. Но, ведь, те самые сочинения Бакунина, из которых он вынес «великое уважение» к материалистическому пониманию истории, должны были вселить в него и чрезвычайно отрицательное отношение, почти ненависть к Марксу, главе и теоретику авториторизма, с истинно немецкой ограниченностью, – как говорили бакунисты, – работавшего над укреплением государственности и вносившего диктаторские начала в организацию работников всего мира. Все остальные народники не только не избавились от этой жестокой ненависти к Марксу, но и переняли ненависть Бакунина к немцам вообще, к немецкой социал-демократии в частности.
Я уже выше говорил, что Плеханов не избег этой ненависти к немцам и питал большие симпатии к Дюрингу (тоже своеобразное свойство народнического утопизма), который еще долго оставался авторитетом для народников. В той же самой первой статье «Законы экономического развития», где мы уже ощущаем новое веяние и влияние, он еще стоит на точке зрения позитивизма (очень примитивного и путаного) и еще считает в числе блестящей плеяды « Родбертуса, Энгельса, К. Маркса и Дюринга » [П: I, 57].
Следовательно, одним влиянием Бакунина решить вопрос нельзя. Дело не в том, откуда у него было заложено «великое уважение» к материалистическому объяснению истории, а в том, под влиянием каких причин это «великое уважение», во-первых, развивалось (ибо у значительной части народников оно так и осталось уважением, не приняв никаких теоретических форм), а, во-вторых, развивалось именно в направлении к наиболее строгому научному материализму – марксизму.
Тут мы имеем возможность установить влияние целого ряда причин, с нашей точки зрения одинаково важных и имеющих одинаково большое значение при объяснении этого развития.
Практический опыт и руководство революционной работой, характер этой работы имели для него очень большое значение. Богатейший опыт как самого Плеханова, так и его товарищей полностью был использован лишь за границей, значительно позже; однако непосредственное, повседневное влияние опыта, практики было исключительно велико, об этом мы узнали от него же самого – из его второй статьи «Законы экономического развития», об этом же свидетельствует он в своем предисловии к «Туну» [П: XXIV, 81 – 124], как и в своем «Русском рабочем» [П: III, 121 – 205].
С самых первых шагов своей революционной деятельности он знакомится и входит в круг социалистов-рабочих, всю зиму 1877 – 1878 [П: I, 163] и следующую 1878 – 1879 [П: I, 164 – 165] он проводит в Петербурге, руководя рабочими кружками, а в случаях стачек и волнений руководя стачками. Перед его глазами на протяжении нескольких лет рабочее движение вырастает и в глубь, и размером, выдвигается целый ряд самых неотложных задач, решать которые, оставаясь догматиком-народником, становилось изо дня в день труднее, а временами и совершенно невозможно. Тесные товарищеские отношения с членами Северно-русского рабочего союза, которые явились живым примером – предтечей будущей организации «работников», еще усиливало и особенно оттеняло смысл личного опыта Плеханова.
« К началу 1879 года рабочее движение переросло народническое учение на целую голову » [П: III, 182],
– пишет совершенно справедливо Плеханов; находясь в этом рабочем движении и посильно руководя им, естественно, Плеханов, такой чуткий и проницательный человек, не мог не расти вместе с ним – и к началу 1879 года, т.е. перед Воронежским съездом, Плеханов был, подобно рабочему движению, по своим теоретическим запросам на целую голову выше своих товарищей-народников, как и будущих народовольцев, которые со всей остротой ощущали практическую безвыходность народнического движения, но которые не были в силах найти выхода из этого теоретического тупика.
Именно потому, что так высоки были теоретические запросы Плеханова, так многообразны и сложны были практикой выдвинутые перед ним вопросы, он с особым вниманием и с интересом следил за литературной деятельностью Н. Зибера, стремясь найти в его статьях ответы на «проклятые вопросы», стоящие перед ним. Н. Зибер в это время старался, насколько это позволяли цензурные условия, популяризировать экономическое, отчасти и социологическое учение Маркса и Энгельса, ввести западноевропейский элемент в русскую общественную науку.
Роль Зибера в этом смысле очень большая. С шестидесятых годов российское западничество развивалось в направлении апологии самобытности и своеобразия путей социализма в России, и уже ко времени организации «Земли и Воли» мы имеем фактически вместо былого западничества – славянофильствующий бакунизм. Прямыми и последовательными западниками выступали лишь открытые идеологи нарождающегося русского промышленного капитала – русские либералы. Само собою разумеется, их западничество имело иные социальные корни, чем западничество русских просветителей, но и непосредственные ученики последних далеко отклонились от пути своих учителей. Начиная от российских бланкистов (Ткачев) и кончая российскими самобытниками все они ушли далеко в сторону от подлинного западничества. Одним из чрезвычайно немногих, который пытался, подобно старым просветителям, поднять западничество на уровень европейской науки того времени, был Н. Зибер. Его отличие от наших великих просветителей было в том, что он, в противовес своим предшественникам, не был по натуре человеком дела, революционного действия.
Каждый из наших просветителей, беря западноевропейскую науку, примерял на России: что нового вносит она в решение задач российской революции? как выглядывают российские революционные задачи при новом свете? как влияет новая наука на решение старых задач, старых вопросов, причем эти старые задачи сами вечно становились новыми по неотвратимым законам диалектики и лишь для самих просветителей оставаясь старыми.
Не то делал Зибер; он популяризировал наипередовое учение тогдашней Европы, переводил, разными ухищрениями проводя цензуру, целые главы лучших трудов Энгельса, спорил с Чичериным и с иными критиками Маркса и Лассаля, но все это он делал как верный страж науки, а не как революционер. Говоря проще, он не пытался, да и вряд ли было бы ему под силу, пересмотреть господствовавшую тогда революционную идеологию – народничество – при свете новой науки. Но и то, что он сделал, было большое дело.
Не один Зибер интересовался Марксом и марксизмом. Время от времени русские либералы в борьбе с народничеством пытались опираться на Маркса, и тогда народникам приходилось брать Маркса под защиту. В своей первой программной статье Плеханов это и делает: он пытается защитить Маркса от либералов и примирить его учение с народничеством. При этом чрезвычайно важно то обстоятельство, что в этой своей статье он цитирует Зибера – не называя его – и отзывается о нем, как об одном «из талантливейших учеников и популяризаторов Маркса» [П: I, 57]. Важно это потому, что показывает, как Плеханов регулярно следил за Зибером, читал его статьи и считался с его мнением. Совершенно прав тов. Рязанов, когда пишет:
«Когда Плеханов в этой своей первой теоретической статье говорит об „общественной кооперации“, о ее различных формах, о „капиталистической продукции“, мы узнаем терминологию тогдашних статей Зибера» [П: I, 12 (Предисловие к тому)],
но тов. Рязанов ошибается, когда то обстоятельство, что в этой первой статье чрезвычайно выпукло проявляется это его увлечение материалистическим объяснением истории, которое обнаруживается уже в самой постановке вопроса, приписывает влиянию Зибера. Бакунинская закваска автора в этой статье так ярко выражена, самый материализм носит на себе такую отчетливую печать бакунизма, что ни ошибкам, ни колебаниям места не может быть; что стоит одна фраза:
«Главные усилия… должны быть направлены на устранение развращающего влияния современного государства. А оно может быть устранено только окончательным разрушением государства и предоставлением нашему освобожденному крестьянству возможности устраиваться „на всей своей воле“» [П: I, 65]
– это махровый бакунизм. В этой, как и во второй, статье чрезвычайно примечательно не это, а то, что какие-то причины непрерывно держат его интерес в направлении проблем материалистического понимания истории. В числе этих причин большое место занимает, конечно, Зибер. Таким образом значение Зибера в эту раннюю пору развития Плеханова заключалось в том, что он помогал Плеханову замечать противоречия бакунинского исторического материализма и держал внимание и интерес его непрерывно в направлении исканий в этом «глухом колене» бакунизма, как я выше назвал.
Гораздо большее влияние на Плеханова Зибер имел впоследствии: в эпоху его второго отъезда за границу, во время его работ над «Родбертусом» [Дейч], и далее, когда он был лично с ним знаком и вел подолгу беседы на теоретические темы [П: VII, 297].
Так, подталкиваемый практикой, Плеханов теоретически преодолевал народничество, все более и более приближаясь к марксизму.
Его теоретическое развитие было прервано весною 1879 года, когда практический вопрос дня, – вопрос о борьбе с властью путем террора, путем дезорганизации – как тогда говорили, – превратился в теоретическую дилемму – политика или социализм.
В этом деле роль Плеханова чрезвычайно интересна и с теоретической, и с фактической стороны, и мы остановимся на ней несколько подробнее.
4.
Обыкновенно принято изображать дело так, будто разногласия между членами «Земли и Воли» выявились на знаменитом совещании петербургской группы по вопросу о предложении Гольденберга и Соловьева убить Александра II. На самом деле это верно лишь отчасти. Несомненно, разногласия накапливались еще до того. Плеханов свидетельствует, что А.Д. Михайлов, уже после Ростова, осенью 1878 г., вернувшись в Петербург, высказывал мысли о необходимости оставить агитацию в народе, для чего сил у организации не хватит, и перейти к мести правительству [П: XXIV, 98]. Но эти мысли не принимали ясные формы, высказывались лишь как частные мнения, и даже и на этом знаменитом и чрезвычайно бурном собрании вопрос стоял не на той принципиальной основе, не в форме дилеммы, как это случилось очень скоро вслед за тем.
«Но каким бурным это заседание совета ни было, о разделе (организации) и речи в это время еще не заходило», – свидетельствует М.Р. Попов [«Земля и Воля накануне Воронежского съезда», – Былое, VIII, 1906 г , стр. 21.], а о разделе не было речи потому, что еще не были ясны, еще не наметились для большинства, в чем разногласия, «теоретические взгляды большинства членов „Земли и Воли“ немногим разнились» [Ibid., стр. 22.].