Но еще не успели закончить спор о земской кампании и сама земская кампания едва стала выходить на более или менее широкую дорогу либеральных требований, как грянула революция. Всем известное кровавое воскресенье было началом первой русской революции. Уже теперь не могло быть никаких сомнений насчет того, что революция наступила.
Было совершенно очевидно, что великая революция в России уже факт, и сообразно с этим надлежало и решить вопрос о задачах социал-демократической рабочей партии.
Как отозвался Плеханов? Не менее определенным и пламенным призывом к подготовке к вооруженному восстанию.
Статья «Врозь идти, вместе бить» [П: XIII, 188 – 197] представляет замечательный образец того, как высок был революционный темперамент Плеханова, когда он освобождался от «конкретной» России. Рационалистическое построение тактики, соответствующей конкретным условиям, ему все время после 1904 года не удавалось, ибо сами конкретные условия были ему незнакомы.
Но тогда, когда революционные подъемы освобождали его из-под этой угнетавшей его отсталой конкретности, тогда в нем заговаривал «якобинец», и необузданной революционностью он очень близко подходил к Ленину.
Так было прежде всего после 9 января. Правительство в этот день показало всему рабочему классу и передовому «обществу», что оно не остановится ни перед чем,
«не желая идти на уступки и хорошо сознавая в то же время, что его неуступчивость подливает масла в огонь общественного неудовольствия, правительство деятельно готовится к бою и спешит вооружить тех, которые „по долгу службы“ и по личному влечению стоят на его стороне» [П: XIII, 188].
Реакционеры не краснобаи, поэтому они не говорят, а вооружают всех тех, кто может защитить их интересы.
Петербургом не кончился, а начался свирепый разгул жестокостей реакционеров, чувствовавших совершенно реально угрозу быть сметенными революцией. За Петербургом Варшава, за ней Могилев.
«Горе нашей стране, если она не возмутится ввиду всех этих кровавых подвигов царских людоедов! Горе тем сторонникам политической свободы, которые не ополчатся теперь на смертельную борьбу со смертельными врагами всякого поступательного движения» [П: XIII, 189].
На кровавые бесчинства бандитов должен последовать ответ, и этот ответ может быть один:
«Громкий, дружный, единодушный крик, призывающий к вооруженному сопротивлению всех мужественных людей российского государства, всех врагов царского самодержавия. К нашему боевому кличу, знаменующему собой нашу принадлежность к международной социал-демократии: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“, должен быть прибавлен теперь нами другой боевой клич, выражающий осознание той политической обязанности, которая лежит теперь на нас, как на партии, представляющей интересы самого передового, самого революционного класса современной России: „Враги царизма, вооружайтесь!“ – таков тот клич, который должен выйти из наших рядов и, как энергичный революционный призыв, громко раздаться по всей России» [П: XIII, 189 – 190].
Но могут возразить, вооруженное сопротивление, это – такой акт, который неизбежно в своем логическом развитии приведет к вооруженному восстанию.
«И это будет справедливо. Но не менее справедливо и то, что нас ни на минуту не может смутить подобное замечание. Легенда о том, что наше учение бесповоротно приговаривает нас к „мирным“ способам действия, сочинена была нашими противниками из лагеря народников, никогда не бывших в состоянии понять это учение. Впоследствии, под влиянием нашей полемики, сами народники почти позабыли эту легенду, и теперь ее повторяют иногда в своих речах только либеральные адвокаты, начитавшиеся Бернштейна и не умеющие надлежащим образом поставить защиту своих социал-демократических клиентов. На самом деле социал-демократия в каждое данное время и в каждой данной стране отстаивает те средства борьбы, которые она, по обстоятельствам времени и места, находит наиболее целесообразными. Там, где наиболее целесообразны „мирные“ средства, она отрицает насильственные действия; там, где наиболее целесообразны насильственные действия, она поворачивается спиной к „мирным“ средствам. Что же касается в частности нашей социал-демократии, то российская действительность ни в каком случае не могла развить в ней пристрастие к „ законности “» [П: XIII, 190].
Мы не можем не вспомнить его призыв к вооруженному сопротивлению во время нападений на демонстрации, которые он давал в январе 1902 года. Уже тогда вопрос о необходимости этих мер был совершенно ясен всем ортодоксальным социал-демократам.
«Вопрос не в том, неизбежно ли восстание, а в том, близок ли его момент, наступает ли, наконец, то время, когда подготовка к нему явится серьезным делом серьезных революционеров, а не праздной забавой революционных недорослей. Теперь не может быть споров по этому поводу. Движение 9 января было лишь первым, неуверенным, плохо обдуманным и мало сознательным шагом рабочего Геркулеса, стряхивающего с себя политическую дремоту» [П: XIII, 191].
За этим первым шагом не могут не последовать другие, более обдуманные и решительные. Реакционеры это хорошо знают, они не могут не знать, что пролетариат не может пошевелиться без того, чтобы не затрещало безобразное здание царизма, отсюда и суровая кровавая борьба.
«Мы обязаны позаботиться о том, чтобы при таких столкновениях народ был вооружен не церковными хоругвями и не крестами, а чем-нибудь более серьезным и действительным. Вопрос о вооруженном столкновении нашего пролетариата с царским правительством становится на очередь неотвратимой логикой истории. Мы, с своей стороны, можем сделать только одно: постараться разрешить его в пользу пролетариата » [П: XIII, 191].
Но, скажет в ужасе социал-демократический филистер, вы забыли слова Энгельса о том, что народное восстание заранее обречено на неудачу вследствие усовершенствования военной техники.
«И пусть не говорят нам, что нынешняя усовершенствованная военная техника заранее осуждает народное восстание на неудачу. Если бы это стояло даже вне всякого сомнения, то и тогда нам все-таки не следовало бы отказываться от мысли о поддержке такого восстания , потому что пассивное отношение нашего народа к гнусностям, совершаемым его правительством, было бы самым ужасным из всех возможных видов его поражения, сделав его неизлечимым рабом и осудив его на вечную политическую незрелость. А, кроме того, необходимо помнить, что убеждение в невозможности удачного восстания совсем не так основательно, как это кажется на первый взгляд. Ф. Энгельс, высказавший его в своем знаменитом предисловии к книге Маркса о борьбе классов во Франции, считал его правильным только в применении к известному периоду в развитии известных стран Западной Европы . И он сам был очень недоволен теми, которые, ссылаясь на его авторитет, объявили удачные народные восстания невозможными ныне нигде и ни при каких условиях» [П: XIII, 191].
На Западе восстание не имеет шансов на успех еще и потому, что там правительство имеет поддержку в лице «общества», а у нас:
«Наше положение, вместе со свойственными ему огромными и многочисленными невыгодами, имеет, однако, ту очевидную и важную выгоду, что наш пролетариат пока еще совсем не одинок в своей борьбе с правительством» [П: XIII, 192].
Пролетариат у нас может рассчитывать на поддержку других слоев населения.
«Если на Западе изолирован , – до поры до времени – пролетариат , то у нас в изолированном положении оказывается как раз тот враг , с которым мы ведем теперь борьбу не на жизнь , а на смерть , т . е . царское правительство . Это в огромной степени увеличивает шансы восстания» [П: XIII, 192].
Но тогда совершенно ясно, что одна из задач пролетариата сделать все возможное, чтобы общество не перестало нас поддерживать. Следует отметить, что вопрос о сохранении благожелательного отношения общества значительно меньше зависел от пролетариата, чем это казалось Плеханову. Врозь идти, вместе бить – это ни в какой мере нельзя было считать окончательно ясным решением вопроса об отношении к «обществу», за этим теоретическим, общим утверждением как раз и должно было следовать конкретное решение вопроса.
Будто бы противоречия существовали между его постановкой вопроса о вооружении и Ленина, а не между ним и редакцией «Искры».
«Если успешное восстание невозможно теперь у нас без сочувствия к нему со стороны „общества“ и без дезорганизации сил правительства, то даже при соблюдении этих условий оно будет совершенно немыслимым, если явится делом сравнительно небольшой кучки заговорщиков. Вооруженное восстание победит как восстание широкой массы или не победит никогда и ни при каких предварительных условиях . И вот почему, подготовляя вооруженное восстание и зовя к оружию всех врагов царизма, наша партия должна помнить, что – как сказано в передовой статье № 85 „Искры“, – коренным и ничем не заменимым условием успешного восстания является жгучая потребность народной массы напасть на самодержавие с оружием в руках» [П: XIII, 196].
Передовая статья эта со своим нелепейшим лозунгом прямо расходится с Плехановым. Передовица говорит:
« жгучая потребность напасть на самодержавие и вооружиться для этого » [Л: 9, 269].
Вот куда должны мы направить свои усилия –
« на пропаганду в массах самовооружения для целей восстания » [Л: 9, 269].
Помилуйте, какая тут «жгучая потребность», когда плехановское построение целиком и полностью опирается на необходимость вооружаться кое-чем более реальным, чем «потребность». Говоря о заговорщиках, Плеханов кивает в сторону большевиков, но это лишь полемические красоты. На самом же деле разве не ясно, что своей теорией дезорганизации правительства, своим пламенным призывом к вооружению и к вооруженному сопротивлению, своим призывом не гнушаться даже террором в целях дезорганизации сил противника, Плеханов очень близко подошел к Ленину.
В.И. Ленин расценивал эту статью как первый шаг Плеханова к ликвидации своего уклонения в сторону оппортунизма:
«Плеханов, – писал он в заметке „Из новоискровского лагеря“ – в передовице № 87 „Искры“ проводит с успехом, мягко и уступчиво кивая Мартову, тактику kill with kindness (убить посредством мягкости). Расшаркиваясь перед автором передовицы № 85, Плеханов по существу дела целиком опровергает его и проводит именно те взгляды, на которых настаивал всегда „Вперед“. В добрый час! Только посчитайтесь еще родством с Мартыновым, почтеннейший диалектик» [Л: 9, 287],
– звал Ленин и искренно жалел, что «бедному Плеханову» долго еще придется «выпутываться из новоискровского хлама».
Вот почему Ленин как раз в эту пору сделал ряд попыток привлечь на свою сторону Плеханова. Последний спустя несколько лет в «Дневнике» упоминает о том, что в начале 1905 г. Ленин обратился к нему с письмом, где приглашал с ним отстоять против оппортунистов взгляды революционной социал-демократии. Такое письмо действительно было. Ответ нам неизвестен, но последовавший затем № 1 «Дневника» еще более давал материала для такого заключения, что в колебаниях Плеханова наступил перелом.
Говоря о слухах, распространенных в связи с мукденским поражением в «обществе» о созыве совещательного органа при царе, Плеханов пишет:
«Мы во что бы то ни стало должны помешать этой комедии. Нашей стране нужен не кое-как спроворенный собор „ государственных холопов “ и „ сирот “, годных только на то, чтобы прикрывать именем народа царские грехи и ошибки. Нет, ей нужно Учредительное Собрание , созванное на основе всеобщего , прямого и равного избирательного права , властно провозглашающее волю и способное требовать строго отчета у всех тех , которые виновны в наших бедствиях » [П: XIII, 239].
Только Учредительное Собрание может вывести страну из состояния позора.
«Но царское правительство никогда не согласится на созыв такого собрания. Поэтому необходимо свергнуть царское правительство » [П: XIII, 240].
Долой царское самодержавие, да здравствует самодержавие народа! – таков был тот лозунг, который нужно было реализовать вооруженным восстанием. Повторяю, это был один из моментов наибольшего сближения между Лениным и Плехановым. Сближения были и далее в дни революции, но уже совершенно иного порядка.
Почему же прервалось это сближение, и какие обстоятельства вызвали дальнейшее идейное правение Плеханова? Обсуждение вопросов тактики более или менее близкого будущего, – а известно, что при обсуждении подобного порядка вопросов недостаточен революционный темперамент, если даже он сочетается с тонким диалектическим умом, как у Плеханова, с прекрасным знанием общих социологических основ марксизма, – для этого совершенно необходимо еще и правильное представление о конкретной действительности, полное знание арифметики борющихся сил.
Первым подобным вопросом, вставшим на очередь дня, был вопрос о временном революционном правительстве. На этом вопросе Ленин и дал теоретическое сражение Плеханову. В «Искре» вопрос о временном революционном правительстве поднял Троцкий, чем вызвал особенный переполох в лагере наших российских ревизионистов. Приблизительно к этому времени и воспользовавшись этим, оппортунисты принялись за обсуждение вопроса, и в лице Мартынова дали отрицательный ответ на возможность участия социал-демократов во временном революционном правительстве.