Все начало 1907 г. заняли выборы во Вторую Думу. Перипетии этой борьбы нас здесь мало интересуют, тем более, что непосредственно в ней Плеханов принимал очень мало участия.
Остановимся несколько на его письмах – «Заметках публициста», – направленных к своему оправданию и к обоснованию своей позиции. Будем только очень кратки, ибо, как ни старается Плеханов придать этим письмам характер теоретического обоснования своей тактики, реально в них теория никак с его практикой не связывается, и его общие теоретические рассуждения кажутся роскошными лоскутками, пришитыми к чужому поблекшему одеянию.
Желая доказать кадетскому публицисту, что именно он является последовательным, а большевики уклонились от старой социал-демократической линии, Плеханов обвиняет их (большевиков) в том, что они поддаются иллюзиям массы и что они плохо знакомы с тем, как и насколько отстала масса в России.
«Марксисты говорят: наши стремления являются сознательным выражением бессознательного процесса развития. И это совершенно верно в той мере, в какой они правильно понимают этот бессознательный процесс. Но чтобы правильно понять его, недостаточно идти „впереди“ всех иллюзий массы. Наоборот! Нужно уметь критиковать эти иллюзии и нужно иметь гражданское мужество не оставлять светильник критики под спудом . Вот в чем первая обязанность вождя. Я полагаю, что Парвус лучше сделал бы, если бы прямо сознался в своей ошибке. Он ошибся не один: ошиблись многие, почти все» [П: XV, 246].
Да иные от ошибок в эпоху революции пострадали основательно, и всего сильнее потрясенным вышел из этого испытания сам Плеханов, ибо кроме этого прекрасного свойства держать высоко «светильник критики» нужно еще кое-что, чтобы не блуждать бесцельно и не дезориентировать ни себя ни ту массу, которую ведет вождь.
Но ошибки ошибкам рознь. Он сам пишет про большевиков:
«Наличные силы движения преувеличивались до такой степени, что всякие напоминания о благоразумии стали казаться признаком „отсталости“. Нечего и говорить, что такое настроение умов было как нельзя более благоприятно для распространения в среде наших идеологов пролетариата взглядов Реада – Ленина, вся тактическая мудрость которого без остатка исчерпывается лаконическим возгласом: „ну-тка, на ура!“. Дело дошло до того, что даже люди, понимавшие несостоятельность этой тактической мудрости, не всегда решались восставать против нее, опасаясь обвинений в оппортунизме» [П: XV, 246].
Это в одном отношении верно – в отношении к самому Плеханову, причем в отрицательном смысле. Действительно, ему с самого начала революции казалось, что силы пролетариата слишком малы, и он на протяжении всех двух слишком лет революции изображал собою того благоразумного, который тащится, ухватившись за фалды пролетариата. Естественно ему должна была показаться безрассудной тактика большевиков.
Впрочем, в своем отношении к русскому рабочему классу и к его роли в революции он был не один, его поддерживали Гед и Лафарг. В сущности говоря, роль Геда в двух случаях чрезвычайно интересна в идейной и политической жизни Плеханова: в эпоху первой революции и в эпоху второй. Но у нас материалов должного количества нет, и мы ограничимся лишь указанием на эту проблему. Теперь же отзыв Геда очень сильно подбадривает его, хотя, с другой стороны, ответ Каутского на его анкету должен был заставить его много задуматься над свой позицией. И, действительно, читая защиту лозунга «полновластная Дума» от нападений как справа, так и слева, читатель не может не чувствовать крайней неуверенности Плеханова в правильности единой алгебраической формулы.
Защищает он свое право выставлять такой алгебраический лозунг очень искусно, однако от этого ничуть обвинение не становится менее веским. Там, где каждый день есть непосредственно новая арифметика – там алгебраические формулы лишь иллюстрируют исключительную оторванность от действительности, от борьбы. Какая же могла быть речь об алгебре в процессе революции?
Когда Дума была избрана, Плеханов неустанно вновь продолжал свою проповедь поддержки кадетов и осторожной тактики.
«Если бы социал-демократические депутаты выставили какое-нибудь требование в „ противовес “ требованию ответственного министерства, то они поступили бы „в противовес“ своей прямой обязанности , как представителей народа. Неответственное министерство есть насмешка над народным представительством, и социал-демократические депутаты обязаны протестовать против этой насмешки по меньшей мере так же энергично, как и депутаты, принадлежащие к буржуазным и мелкобуржуазным партиям. Их усилия должны быть направлены не к тому, чтобы найти какой-нибудь противовес этому требованию, а к тому, чтобы поддержать его огромным весом представляемого ими класса » [П: XV, 309].
Но ведь поддержать кадетское ответственное министерство, не выставив свое последовательно классовое требование, и означает обезличить себя и свести себя на положение водимого либерально-мещанской партией кадетов. Нет, отвечает Плеханов, оно не только не задержит рост революционных сил, но его ускорит, а если уже достигнута такая степень роста, что силы революции переросла силы правительства, то ответственное министерство будет лишь стимулом, сигналом к решительному бою.
Самообман – вредная вещь. Не следует думать, что такая степень роста сил имеется в наличии.
«Со стороны социал-демократических депутатов всякий самообман по вопросу о нынешнем соотношении общественных сил был бы преступен, потому что он был бы в то же время обманом пролетариата , обманом всех тех элементов населения , которые , – как это показали последние выборы, – все более и более густыми рядами собираются вокруг пролетарского знамени . Наша революция еще только готовится. Ее силы быстро растут;силы реакции быстро убывают. Роковым образом приближается тот момент, когда революция станет сильнее реакции, когда решительный бой сделается не только возможным, но нравственно обязательным для всех искренних врагов старого порядка. Роковое приближение этого, для всех нас желанного, момента могло бы быть замедлено, – и замедлено на очень долгое время ! – только неразумием тех революционеров, которые, подобно нашим „большевикам“, хотели бы принять бой в такое время, когда силы революции еще превышаются силами реакции, и когда такой бой принес бы победу правительству» [П: XV, 310].
Итак, революция растет и во имя ее ускорения необходимо поддержать кадетов; создавая эту новую формулу, Плеханов исходит все из той же черносотенной опасности. Может показаться теперь, будто Плеханов был прав, исходя из опасности победы реакции. Во всяком случае, июнь 1907 г. доказал, что непрерывно шел спуск революции, и тенденция ее к понижению, к прекращению могла быть видна хотя бы из того, что число экзекуций и полевых судов за 1907 г. непрерывно росло, как росло и число погромов в то время, как число успешных стачек и выступлений также непрерывно уменьшалось.
Но такое суждение будет верно лишь исторически и, если угодно, может дать некоторый материал для понимания внутренних мотивов, неосознанных политическим деятелем. Для нас же крайне важно установить, что надежда на возможный подъем революции была всеобщей, и Плеханов, как видно из приведенного выше отрывка, не менее других был уверен в том, что революция копит силы для ближайшего решительного боя.
С этой точки зрения тактика, защищаемая Плехановым, и кажется особенно ошибочной. Ибо, как раз исходя из подобного же оптимистического понимания процесса, кадеты пугали радикальное крыло опасностью «черносотенной победы», желая этим отвлечь его от революционного пути.
Не следует думать, что вышеупомянутая надежда была признаком неумения учитывать конкретную обстановку. Нет, она является особенностью всех искренних и преданных революционеров и вытекает из того несомненно правильного и ценного положения, что истинный революционер должен идти «первым в бой и последним из боя». С этой точки зрения никто не будет винить Плеханова в отсутствии революционной стойкости. Но диссонанс тем острее и ошибка тем чувствительней.
Совсем накануне Лондонского съезда за границей был пущен слух о том, что Вторую Думу собираются распустить. Встревоженный Плеханов задается по этому поводу вопросом: «А что если разгонят, что станет и станет ли что? Станет несомненно», – говорит Плеханов [см. П: XV, 313].
«Потоку освободительного движения можно ставить весьма различные преграды, но остановить его нельзя по той простой причине, что его существование обусловливается наличностью многих, самых насущных, общественных чужд. Пока эти нужды существуют, не прекратится и поток освободительного движения, а эти нужды перестанут существовать только тогда, когда исчезнет то, что пытаются отстоять реакционеры, замышляющие coup d’état» [П: XV, 315].
И это правильно, говоря вообще, как совершенно справедливо и то, что только сила народа может отстоять Думу, правительство только в лице организованного народа встретит ту силу, которая сделает для него невыгодным разгон Думы. Поэтому организация и сознательность – вот что сделает народ опасным для самодержавия.
Он много прав и тогда, когда утверждает, что эта сила в народе появится тогда, когда он перестанет питать иллюзии насчет Думы,
«когда народ сумеет взглянуть на Думу с правильной точки зрения» [П: XV, 316].
Однако метод борьбы против этих иллюзий, предлагаемый им, странен.
«Главная отличительная черта кадетской партии состоит вовсе не в том, что она считает революцию невозможной в настоящую минуту , – в настоящую минуту революция в самом деле невозможна, – а в том, что она вообще стремится избежать революции, почему и отрицает революционную идею полновластного народного представительства. Поэтому единственным, – и единственно действительным, – способом борьбы с „ кадетской “ опасностью является тот, который был бы в то же время и самым естественным и действительным способом борьбы с опасностью, грозящей со стороны нашей черносотенной бюрократии : систематическое, непрерывное и неустанное распространение в массе идеи полновластного народного представительства» [П: XV, 317].
Приравнение кадетской опасности черносотенной – чрезвычайно примечательно, но полновластное представительство, которое все-таки ставит себе задачу быть общей платформой, от этого обстоятельства ничуть не выигрывает – оно остается фантастической алгеброй.