Переходя к экономизму и борьбе с ним группы «Освобождение Труда», нам следует отметить, что об одном из будущих вождей экономизма Плеханов еще в эпоху «второй» оппозиции высказал крайне суровое, но по существу вполне оправдавшееся суждение:
«Кричевский принадлежит к тому типу талмудистов новейшего социализма, которые умеют схватить его букву , но не дух . Он представляет нечто вроде „истинного“ социалиста, возмущающегося против всего, что хотя бы сколько-нибудь противоречит формулам, запечатлевшимся в его памяти» [ПЗМ 1923, № 11 – 12, 16].
Эту характеристику и то обстоятельство, что с одним из будущих вождей экономизма он сражался с начала девяностых годов, следует подчеркнуть, ибо оно, по-нашему, указывает на то, что жестоко ошибаются те, кто думают видеть в экономизме отражение движения полукрестьянских масс в эпоху подъема стихийно-экономической борьбы. Не так просто обстояло дело. Как увидим, экономизм с самого же начала носил в себе зародыш европейского оппортунизма, который давал себе чувствовать в Кричевском еще в эпоху второй оппозиции.
В то время как Тышко ушел в польское движение и тем самым избавился от постоянной борьбы с группой «Освобождение Труда», борьбы, которая не могла под конец не привести к оппортунизму, поскольку к тому располагало пренебрежение к вопросам теории, – Кричевский остался в русском движении, возглавляя группу, оппозиционную Плеханову, и постепенно собирая вокруг себя всю недовольную и оппортунистическую публику, которая имелась в эмиграции и прибывала из России. А число таких недовольных и оппортунистов увеличивалось с ростом уклона крупных российских организаций на путь экономизма. Когда в 1898 г. в ноябре Союз русских социал-демократов созвал съезд, – первый съезд более или менее реформированного союза, – то оказалось, что группа «Освобождение Труда» на съезде в меньшинстве. О чем шел спор? Старые, наполовину личные столкновения уступили место уже принципиальным разногласиям.
Какие были основания для принципиального расхождения? На этот вопрос подробный ответ мы дадим ниже, при рассмотрении вопроса об экономизме; социальные корни экономизма, как оппортунистического течения в рабочем движении, глубокие, и разумеется не в заграничной групповой склоке следует искать их. Но ведь и самая «склока» не была явлением случайным. Она более или менее искаженно отражала известный, уже народившийся, процесс в самой действительности. Более того, группа «Освобождение Труда» прекрасно знала о существовании экономизма в стране еще в 1896 году, т.е. значительно ранее того, как заграничная «оппозиция» подхватила его; группа не без тревоги смотрела на возникновение этого нового явления, чреватого большими несчастиями для молодого движения. Отвечая «старому народовольцу» («Новый поход»), Плеханов не скрывает эту свою тревогу. «Старый народоволец» ставит в укор Плеханову «две брошюры молодых марксистов», которые говорят об агитации, которые, по его мнению, показывают, что молодежь
« уже отказывается присутствовать в качестве зрителя при „капиталистической эволюции“, уже находит недостаточными те способы „развития классового самосознания“…, которые ей рекомендуют учителя» [П: IX, 315].
Намек был ясный, разрыв между учителями и молодым поколением, выросшим в стране – явление, разумеется, чрезвычайно опасное. Вразумляя «старому народовольцу», что учителя не только не были против «агитации», но и сами предвидели необходимость перехода к ней при наличии определенных условий, Плеханов пишет, что такие условия в России наступили, рабочее движение выросло, стало необходимо вести социально-демократическую агитацию:
«О ней заговорили в социал-демократических кружках, о ней стали писать брошюры, причем и тут некоторые ударились в крайность и стали чуть не с нетерпением говорить о пропаганде . Все это совершенно понятно и неизбежно. Все это составляет , несомненно , „ знамение времени “» [П: IX, 317 (курсив мой. – В . В .)].
Тогда еще из тех двух брошюр вряд ли можно было сделать много выводов о характере предстоявшей экономической «реакции», но и то, что я выше привел, показывает, что группа «Освобождение Труда» гораздо ранее оппозиции заметила новое явление и увидела возможность неправильных уклонов. Но тут же он выражает еще надежду, что вследствие того, что агитатор и агитируемые непрерывно будут сталкиваться с полицейским государством – результатом перехода от пропаганды к агитации может быть лишь ничем не заменимая школа политического воспитания. Такова была точка зрения Плеханова в 1896 г.
Не так думала оппозиция. Она опиралась как раз на те крайности, которые с тревогой отмечал Плеханов.
Опираясь на доводы, почерпнутые из бернштейнианских источников, большинство заграничной оппозиции, вдохновляемое фактически Кричевским, защищало «экономические» тенденции тех местных комитетов, которые к тому времени открыто высказали свою точку зрения. Группа же – со своим требованием усилить политический элемент в деятельности партии, требованием публичных выступлений с лозунгом долой самодержавие – осталась в меньшинстве; при таких условиях продолжать редактировать издания Союза – означало взять на себя ответственность за издания экономического направления, поэтому группа отказалась от дальнейшего редактирования изданий союза.
До того Кричевский не был членом Союза, хотя принимал немалое участие в организации оппозиции.
На этом съезде приняли его и Теплова в Союз, превратили «Листок Работника» в «Рабочее Дело» и избрали редакцию в составе Кричевского, Иваньшина и Теплова.
Атмосфера в организации после съезда стала исключительно напряженная. Группа искала случая выступить с уничтожающей критикой, а союзники усиленно наговаривали на членов группы, называя их мелочными людьми, обвиняли их в дрязгах и личных интригах. Но вплоть до 1900 г. такого яркого материала, которого они искали, достать невозможно было, а опираться на статьи «Рабочего Дела», которое держалось двусмысленной недоговоренности, было трудно.
Группу вывело из очень затруднительного положения «Credo» Кусковой с «протестом» Ленина и письма Г. (Капельзон). Получив эти материалы, Плеханов составил «Vademecum для редакции Рабочего Дела», который снабдил блестящим предисловием, где разбирал документы и доказывал с исключительной убедительностью не только наличие оппортунизма у авторов документов (что не признавала редакция «Рабочего Дела»), но и немалую причастность самой редакции к этому греху.
«Vademecum» не предвещал ни в какой мере наступление мира, а ответная брошюра редакции: «Ответ редакции „Рабочего Дела“ на письмо П. Аксельрода и Vademecum Плеханова» – прямо указала на то, что ближайший же съезд Союза не может не вызвать раскол. О самом съезде имеется подробный рассказ Ю.М. Стеклова, в общем правильно передающий картину того, чтó произошло на этом удивительном «съезде», закончившемся рукопашной между правой и левой (или одним из левых) его частей. Плеханов ушел с этого съезда, в подавляющем большинстве состоявшего из экономистов (Кричевский, Акимов, Иваньшин, Теплов, Тахтарев, Якубова, Лохов, Бухгольц и др.) и организовал «Революционную организацию Социал-Демократ». Это было в апреле 1900 г.
Плеханов был спокоен, ибо знал хорошо, что в недалеком будущем приедут его несомненные сторонники, авторы протеста против Credo – Ленин, Мартов, а также Потресов. То, что он эту группу распознал по ее литературным манифестам, делает ему великую честь, разумеется.
Но экономисты непрестанно интриговали, письмами и через посылаемых людей распространяли самые дикие слухи среди местных товарищей насчет характера дискуссии, ведомой группой, насчет Плеханова, в частности насчет его «Vademecum’a».
Когда Ленин приехал в Россию, он был, по-видимому, засыпан такими сплетнями. Побыв некоторое время за границей и познакомившись с литературой, он писал Н.К. Крупской:
«Совершенно неверное представление о Vademecum’е господствует в России под влиянием россказней сторонников „Рабочего Дела“. Послушать их, – это сплошной натиск на личности и т.п., сплошное генеральство и раздувание пустяков из-за оплевывания личностей, сплошное употребление „недопустимых“ приемов» [Л: 46, 34].
Далее Ленин констатирует принципиальный характер полемики группы с Союзом и характеризует борьбу Плеханова как «вопль против стыда и позора» [Л: 46, 35].
«Если принципиальный раскол соединялся с такой „дракой“ (на апрельском (1900) съезде заграничного „Союза русских социал-демократов“ дело доходило буквально до драки, до истерик и проч. и проч., чтó и вызвало уход Плеханова) – если это вышло так, то вина в этом падает на молодых . Именно с точки зрения экономизма вели молодые систематическую, упорную и нечестную борьбу против группы „Освобождение Труда“ в течение 1898 года, – „нечестную“ потому, что они не выставили открыто своего знамени, что они огульно взваливали все на „Россию“ (замалчивая анти-„экономическую“ социал-демократию России), что они пользовались своими связями и своими практическими ресурсами для того, чтобы отругать группу „Освобождение Труда“, для того, чтобы ее нежелание пропускать „позорные“ идеи и позорное недомыслие объявлять нежеланием пропускать всякие „молодые силы“ вообще. Эта борьба против группы „Освобождение Труда“, это отрицание ее велось втихомолку, под сурдинкой, „частным“ образом, посредством „частных“ писем и „частных“ разговоров – говоря просто и прямо: посредством интриг » [Л: 46, 35]. «Но тут на помощь к лицам „экономического“ направления пришли люди, которых соединяла с этими экономистами страшная вражда к группе „Освобождение Труда“» [Л: 46, 36].
Это прекрасно сказано. Именно «нечестными» средствами вели борьбу экономисты, и именно эти люди со «страшной враждой» к группе руководили борьбой против ортодоксии.
Но Ленин и Потресов приехали в Швейцарию в 1900 г. в конце лета и тем самым вопрос об экономистах отходил сам собой для Плеханова в сторону.
Ленин и Потресов приехали с намерением предпринять совместно со «стариками» издание журнала, а если возможно и газеты. С целью договориться об условиях работы была устроена конференция группы с приехавшими.
Однако было бы очень большой наивностью полагать, что в этой до предела напряженной атмосфере можно было спокойно и доверчиво говорить.
С самого же начала встречи с Лениным Плеханов был крайне мнителен и подозревал новую группу если не в симпатиях к экономизму, то в иных не менее с его точки зрения смертных оппортунистических грехах. Он нервничал еще до того, как приехал Ленин, во время предварительных переговоров с Потресовым. Обстоятельства и подробности переговоров на «съезде» изложены тов. Лениным самим в заметке «О том, как чуть не потухла Искра».
Необходимо остановиться на этом съезде больше, чем мы делали до сего с другими моментами истории группы «Освобождение Труда», вследствие особенного интереса его; на этом съезде складывались основы революционной тактики в России. Несмотря на чрезвычайный субъективизм упомянутых записей В.И. Ленина, они до того хорошо отражают борьбу на этом съезде, что мы можем теперь ясно восстановить ее общую картину.
Ленин приехал в Цюрих к Аксельроду, который его принял «с распростертыми объятиями». Это и понятно. Для Аксельрода Ленин был не только автор ряда блестящих легальных статей и книг – он был автор брошюры «Задачи русских социал-демократов» и протеста против «Credo», – обстоятельство, которое имело огромное значение в этой атмосфере страстной борьбы.
В.И. Ленин приехал в Цюрих с уже сложенным мнением о группе «Освобождение Труда» и не особенно добрым мнением о миролюбии Плеханова. Во всяком случае, он уже в разговоре с Аксельродом делает замечание, что «заметно было, что он тянет сторону Г. В.», и это он видел в том, что Аксельрод настаивал на устройстве типографии в Женеве. На это следует обратить внимание, ибо оно показывает, что наговоры экономистов в России уже заранее создали у работников в России, даже таких как Ленин, крайне невыгодное представление о членах группы и особенно о Плеханове и о его «диктаторстве». Естественно, когда Аксельрод говорил о Женеве, Ленин считал это за проявление желания подчинить все этой опасной диктатуре.
«Вообще же Павел Борисович очень „льстил“ (извиняюсь за выражение), говорил, что для них все связано с нашим предприятием, что это для них возрождение, что „мы“ теперь получим возможность и против крайностей Георгия Валентиновича спорить – это последнее я особенно заметил, да и вся последующая „гистория“ показала, что это особенно замечательные слова были» [Л: 4, 334].
Тот факт, что Ленин принимает слова Аксельрода за лесть, показывает, как он неверно себе представлял подлинное положение дел за границей. Для него группа была безусловно права в споре с оппортунизмом, а члены группы и особенно Плеханов казались ему столь сильны и авторитетны, что их предприятие не могло быть никак рассматриваемо единственным спасительным исходом для позиции группы.
А ведь фактически дело так именно и обстояло: Аксельрод ничуть не преувеличивал.
При создавшихся в эмиграции условиях группа исчерпала все возможности борьбы с экономистами и в случае неудачи с предприятием Ленина ей ничего не оставалось бы делать, как передать всю практику экономистам, а самим заняться высокой теорией; они остались бы оторванной группой литераторов – не более, в то время как Ленин с его «предприятием» для них был могучей поддержкой «практики», людей дела, они воплощали живое движение, действующую партию.
И, несмотря на это, съезд прошел крайне нервно. Причиной тому не только предубеждение Ленина, не только неискренность Потресова (что совершенно ясно из рассказа Ленина) – причиной тому была та исключительная подозрительность, которая выработалась у Плеханова в процессе непрерывной склочной борьбы с экономистами. В.И. Ленин рассказывает:
«Приезжаю в Женеву. Арсеньев (А.Н. Потресов) предупреждает, что надо быть очень осторожным с Георгием Валентиновичем, который страшно возбужден расколом и подозрителен. Беседы с этим последним действительно сразу показали, что он действительно подозрителен, мнителен и rechthaberisch до nec plus ultra. Я старался соблюдать осторожность, обходя „больные“ пункты, но это постоянное держание себя настороже не могло, конечно, не отражаться крайне тяжело на настроении. От времени до времени бывали и маленькие „трения“ ввиду пылких реплик Георгия Валентиновича на всякое замечаньице, способное хоть немного охладить или утишить разожженные (расколом) страсти» [Л: 4, 334 – 337].
Особенно эти «замечаньица»! Плеханов не мог выносить не только прямых примиренческих половинчатостей, но и простых упоминаний о возможной мягкости по отношению к экономистам, в то время как Ленин и Потресов были настроены более мирно, во всяком случае не столь резко. Объяснить это очень не трудно. Плеханов вел борьбу уже четвертый год, ему был совершенно ясен оппортунизм экономистов, и чем меньше были шансы на возможность скорой организации партии революционной социал-демократии, способной отвергнуть решительно экономический оппортунизм, тем решительней и непримиримей были его отношения ко всяким, хотя и малым, хотя бы кажущимся уклонениям от ортодоксии, незначительным послаблениям ревизионистам всяких толков. Это было неизбежно, это было разумно и необходимо.
Мы не хотим оправдать тон разговоров Плеханова: он был недопустимо запальчив, мы хотим только подчеркнуть законность занятой им позиции: она была безупречна.
Как представлял себе задачу и характер «предприятия» – т.е. того периодического издания, которое было предположено к изданию – Ленин и как отнесся к его предположениям Плеханов, рассказывает нам сам Ленин:
«У нас был проект редакционного заявления („От редакции“), в коем говорилось о задачах и программе изданий: написано оно было в „оппортунистическом“ (с точки зрения Георгия Валентиновича) духе: допускалась полемика между сотрудниками, тон был скромный, делалась оговорка насчет возможности мирного окончания спора с „экономистами“ и т.п. Подчеркивалась в заявлении и наша принадлежность к партии, и желание работать над ее объединением. Георгий Валентинович прочел это заявление, когда меня еще не было, вместе с Арсеньевым и Верой Ивановной Засулич, прочел и ничего не возразил по существу. Он выразил только желание исправить слог, приподнять его, оставив весь ход мысли. Для этой цели А.Н. и оставил у него заявление. Когда я приехал, Георгий Валентинович не сказал мне об этом ни слова, а через несколько дней, когда я был у него, передал мне заявление обратно – вот мол, при свидетелях, в целости передаю, не потерял. Я спрашиваю, почему он не произвел в нем намеченных изменений. Он отговаривается: это-де можно и потом, это недолго, сейчас не стоит. Я взял заявление, исправил его сам (это был черновик, еще в России набросанный) и второй раз (при Вере Ивановне) прочитал его Георгию Валентиновичу, причем уже я прямо попросил его взять эту вещь и исправить ее. Он опять отговорился, свалив эту работу на сидевшую рядом Веру Ивановну (чтó было совсем странно, ибо Веру Ивановну об этом мы не просили, да и не смогла бы она исправить, „приподнимая“ тон и придавая заявлению характер манифеста)» [Л: 4, 338].
Отношение, само собой разумеется, не похвальное, – однако совершенно ясно, что Плеханов был крайне недоволен заявлением за его уступчивость, за его примиренчество, о чем далее сам Ленин говорит.
Все конфликты, которые в таком изобилии следовали один за другим на этом «съезде», явились следствием одного обстоятельства – чрезвычайной нетерпимости Плеханова по отношению не только к своим врагам, но даже и таким друзьям, как Каутский. В.И. Ленин рассказывает:
«Я не помню уже точно, о чем говорили в этот день, но вечером, когда мы шли все вместе, разгорелся новый конфликт. Георгий Валентинович говорил, что надо заказать одному лицу (Л.И. Аксельрод) статью на философскую тему, и вот Г.В. говорит: я ему посоветую начать статью замечанием против Каутского – хорош де гусь, который уже „критиком“ сделался, пропускает в „Neue Zeit“ философские статьи „критиков“ и не дает полного простора „марксистам“ (сиречь Плеханову). Услышав о проекте и такой резкой выходке против Каутского (приглашенного уже в сотрудники журнала), Арсеньев возмутился и горячо восстал против этого, находя это неуместным. Г.В. надулся и озлобился, я присоединился к Арсеньеву, Павел Борисович и Вера Ивановна молчали. Через полчасика Г.В. уехал (мы шли его провожать на пароход), причем последнее время он сидел молча, чернее тучи. Когда он ушел, у нас всех сразу стало как-то легче на душе и пошла беседа „по-хорошему“» [Л: 4, 340 – 341].
Положение Плеханова было крайне тяжелое, поэтому он и «озлобился». Он надеялся, наконец, в этом предприятии развернуть как следует полемику с ревизионизмом, а выяснилось постепенно из разговоров (крайне неровных), что и тут он вынужден будет считаться с целым рядом помех. В Потресове говорил глубокий провинциал, который думал видеть в каждом европейском авторитете недосягаемое, но Плеханов знал уже всю «каучуковую» природу Каутского и ближайший конгресс в Париже, где Каутский держал себя так неотчетливо, показал, что на страницах органа революционной социал-демократии сделать товарищеское напоминание было бы очень полезно и кстати.
Но переговоры не клеились, потому что обе группы по разному представляли себе дело и при этом вместо того, чтобы прямо, по деловому выложить свои планы, они шли на долгие окольные разговоры, которые ни к чему, кроме разлада, привести не могли.
Ленин приехал за границу с безусловно рациональным планом «предприятия».
«Почему нас так возмутила идея полного господства Плеханова (независимо от формы его господства)? Раньше мы всегда думали так: редакторами будем мы, а они – ближайшими участниками. Я предлагал так формально и ставить с самого начала (еще в России). Арсеньев предлагал не ставить формально, а действовать лучше „по хорошему“ (чтó сойдет де на то же), – я соглашался. Но оба мы были согласны, что редакторами должны быть мы как потому, что „старики“ крайне нетерпимы, так и потому, что они не смогут аккуратно вести черную и тяжелую редакторскую работу: только эти соображения для нас и решали дело, идейное же их руководство мы вполне охотно признавали. Разговоры мои в Женеве с ближайшими товарищами и сторонниками Плеханова из молодых (члены группы „Социал-демократ“, старинные сторонники Плеханова, работники, не рабочие, а работники, простые, деловые люди, всецело преданные Плеханову), разговоры эти вполне укрепили меня (и Арсеньева) в мысли, что именно так мы должны ставить дело: эти сторонники сами заявили нам, без обиняков, что редакция желательна в Германии, ибо это сделает нас независимее от Г . В ., что если старики будут держать в руках фактическую редакторскую работу, это будет равносильно страшным проволочкам, а то и провалу дела. И Арсеньев по тем же соображениям стоял безусловно за Германию» [Л: 4, 342 – 343].
Так об этом открыто и нужно было говорить. А вместо этого начинается «ухаживание» за стариками, которое не могло не создать такое впечатления у Плеханова, будто у молодых только благие пожелания и энергия, а идейные вожжи должны быть в крепких руках.
Какую бурю должно было вызвать в «молодых» такое поведение Плеханова – легко себе представить. Несколько страниц в статье Ленина, посвященных этому состоянию, являются настоящей исповедью человека, разочаровавшегося в предмете любви.
Когда на последний день «съезда» молодые заявили о невозможности ведения дела в такой атмосфере «ультиматумов», разыгралась маленькая сцена, с нашей точки зрения, неправильно истолкованная Лениным.
Придя к Плеханову, Потресов говорит сухо, сдержанно и кратко,
«что мы отчаялись в возможности вести дело при таких отношениях, какие определились вчера, что решили уехать в Россию посоветоваться с тамошними товарищами, ибо на себя уже не берем решения, что от журнала приходится пока отказаться. Плеханов очень спокоен, сдержан, очевидно вполне и безусловно владеет собой, ни следа нервности Павла Борисовича или Веры Ивановны (бывал и не в таких передрягах! думаем мы, со злостью глядя на него!). Он допрашивает, в чем же собственно дело? „Мы находимся в атмосфере ультиматумов“, – говорит Арсеньев и развивает несколько эту мысль. „Что же вы боялись, что ли, что я после первого номера стачку вам устрою перед вторым?“ – спрашивает Плеханов, наседая на нас. Он думал, что мы этого не решимся сказать. Но я тоже холодно и спокойно отвечаю: „отличается ли это от того, чтó сказал А.Н.? Ведь, он это самое и сказал“. Плеханова, видимо, немного коробит. Он не ожидал такого тона, такой сухости и прямоты обвинений. – „Ну, решили ехать, так что ж тут толковать, – говорит он, – мне тут нечего сказать, мое положение очень странное: у вас все впечатления да впечатления, больше ничего: получились у вас такие впечатления, что я дурной человек. Ну, что ж я могу с этим поделать?“ – Наша вина может быть в том, – говорю я, желая отвести беседу от этой „невозможной“ темы, – что мы чересчур размахнулись, не разведав брода. – „Нет, уж если говорить откровенно, – отвечает Плеханов, – ваша вина в том, что вы (может быть в том сказалась и нервность Арсеньева) придали чрезмерное значение таким впечатлениям, которым придавать значение вовсе не следовало“. Мы молчим, и затем говорим, что вот-де брошюрами можно пока ограничиться. Плеханов сердится: „я о брошюрах не думал и не думаю. На меня не рассчитывайте . Если вы уезжаете, то я ведь сидеть сложа руки не стану и могу вступить до вашего возвращения в иное предприятие“» [Л: 4, 347 – 348].
Этот разговор вызывает у Ленина возмущение, он видит в этом угрозу со стороны Плеханова с целью примирить их со своим господством. Это неверное толкование и является, несомненно, результатом крайне нервной атмосферы, в которой даже невинные слова приобретают особый смысл.
Разве Плеханов был не прав? Если все предприятие должно сводиться к издательству брошюр, то чем же это лучше того, что было до этого? Он спокойно мог продолжать, следовательно, старую лямку, пока не станет возможным предпринять что-либо более актуальное и действенное, чем издательство брошюр. Между этим его заявлением и последовавшим затем Ленин напрасно ищет противоречий.
«И вот, увидав, что угроза не действует, Плеханов пробует другой маневр. Как же не назвать в самом деле маневром, когда он стал через несколько минут, тут же, говорить о том, что разрыв с нами равносилен для него полному отказу от политической деятельности , что он отказывается от нее и уйдет в научную, чисто научную литературу, ибо если-де он уж с нами не может работать, то, значит, ни с кем не может… Не действует запугивание, так, может быть, поможет лесть !.. Но после запугивания это могло произвести только отталкивающее впечатление… Разговор был короткий, дело не клеилось; Плеханов перевел, видя это, беседу на жестокость русских в Китае, но говорил почти что он один, и мы вскоре разошлись» [Л: 4, 349].
Предубежденный предыдущими конфликтами, Ленин был несправедлив к Плеханову. Не лесть, а горькая правда звучала в словах его.
На самом деле, что ему оставалось после неудачи с «Искрой» делать, как не политическое бездействие? как не занятия по социологии и философии?
Конференция так и окончилась бы неудачей, если бы Потресову не пришло на ум порешить вопрос компромиссом. Последняя беседа с Плехановым передана Лениным подробно, и по записям В.И. видно, что в этих разговорах были заложены зерна будущих трений внутри редакции.
«Приезжаем в Женеву и ведем последнюю беседу с Плехановым. Он берет такой тон, будто вышло лишь печальное недоразумение на почве нервности: участливо спрашивает Арсеньева о его здоровье и почти обнимает его – тот чуть не отскакивает. Плеханов соглашается на сборник: мы говорим, что по вопросу об организации редакторского дела возможны три комбинации (1. мы – редакторы, он – сотрудник; 2. мы все – соредакторы; 3. он – редактор, мы – сотрудники), что мы обсудим в России все эти три комбинации, выработаем проект и привезем сюда. Плеханов заявляет, что он решительно отказывается от третьей комбинации, решительно настаивает на исключении этой комбинации, на первые же обе комбинации соглашается . Так и порешили: пока, впредь до представления нами проекта нового редакторского режима, оставляем старый порядок (соредакторы все шесть, причем 2 голоса у Плеханова)» [Л: 4, 350].
Далее разговор ведется исключительно Лениным и обсуждают вопрос о том, где же скрыта причина разногласий.
«Я говорю о необходимости допускать полемику, о необходимости между нами голосований – Плеханов допускает последнее, но говорит: по частным вопросам, конечно, голосование, по основным – невозможно. Я возражаю, что именно разграничение основных и частных вопросов будет не всегда легко, что именно (по вопросу) об этом разграничении необходимо будет голосовать между соредакторами. Плеханов упирается, говорит, что это уже дело совести, что различие между основными и частными вопросами дело ясное, что тут голосовать нечего. Так на этом споре – допустимо ли голосование между соредакторами по вопросу об разграничении основных и частных вопросов – мы и застряли, не двигаясь ни шагу дальше. Плеханов проявил всю свою ловкость, весь блеск своих примеров, сравнений, шуток и цитат, невольно заставляющих смеяться, но этот вопрос так-таки и замял, не сказав прямо: нет. У меня получилось убеждение, что он именно не мог уступить здесь , по этому пункту , не мог отказаться от своего „ индивидуализма “ и от своих „ ультиматумов “, ибо он по подобным вопросам не стал бы голосовать, а стал бы именно ставить ультиматумы» [Л: 4, 351].
Ленин не ошибся. Именно это было больное место Плеханова, что делало тяжелым коллективную работу. Было величайшим достижением для конференции и то, что она приняла компромиссное решение Потресова: гораздо проще было по каждому отдельному случаю сговориться, чем установить по всем вопросам какой-либо единый уговор. Одно было твердо для Ленина, что для удачи дела была абсолютно необходима самостоятельность «предприятия», убеждение, которое в нем должно было укрепиться особенно после разговоров с заграничными сторонниками Плеханова.
Ленин говорит, что в разговоре с ним эти молодые плехановцы
«всецело высказывались за то, что старики решительно неспособны на редакторскую работу. Беседовал и о „3-х комбинациях“ и прямо спросил его: какая, по его мнению, всех лучше? Он прямо и не колеблясь ответил: 1-ая (мы – редакторы, они – сотрудники), но-де, вероятно, журнал будет Плеханова, газета – ваша. По мере того, как мы отходили дальше от происшедшей истории, мы стали относиться к ней спокойнее и приходить к убеждению, что дело бросать совсем не резон, что бояться нам взяться за редакторство ( сборника ) пока нечего, а взяться необходимо именно нам, ибо иначе нет абсолютно никакой возможности заставить правильно работать машину и не дать делу погибнуть от дезорганизаторских „качеств“ Плеханова» [Л: 4, 352].
Он спустя три дня после этого (5/IX) из Нюренберга пишет Х-у:
«Мы представляем из себя самостоятельную литературную группу. Мы хотим остаться самостоятельными. Мы не считаем возможным вести дело без таких сил, как Плеханов и группа „Освобождение Труда“, но отсюда никто не вправе заключить , что мы теряем хоть частицу нашей самостоятельности » [Л: 46, 42].
В декабре появилось извещение об издании «Искры», а в конце года – и первый номер ее.
Так зажглась та искра, которая должна была раздуться в могучее пламя.
Вернемся, однако, к нашему рассказу. По существу, с момента выхода «Искры» роль группы «Освобождение Труда» свелась к минимуму.
Ее роль, как хранительницы ортодоксии, все более становилась излишней, но распустить ее, объявить ее несуществующей не решались, ибо сама группа «Искры» еще не чувствовала в себе достаточной силы и нуждалась в огромном авторитете группы.
«Искра» с самого же начала взяла боевой тон против экономистов, против союза и его органа «Рабочее Дело». Определенный, ярко ортодоксальный характер газеты не мог не сделать ее центром ожесточенных споров. Ближайшие же месяцы привели к образованию вокруг нее немалого круга сторонников, которые искали участия в жизни партии, в организационном строительстве; одни технические поручения их не удовлетворяли. Уже в апреле у Ленина возникла мысль организовать Лигу, которая позволила бы использовать силы примыкающей периферии для партийной организационной работы и тем дала бы возможность вылиться существовавшему недовольству в партийную форму. Члены группы «Освобождение Труда» очень боялись нового объединения эмигрантов, которое могло быть только гнездом склоки и оппортунизма[34]. Поэтому переговоры затягивались.
В процессе обсуждения этого проекта, в мае, группа «Борьба» сделала попытку объединить заграничные организации. Мартов пишет Аксельроду:
«С другом беседовали о планах „Лиги“, выработали примерный устав, который пошлем вам. Но только что мы кончили обсуждение этого дела, потребовавшего немало времени, как были огорошены письменным предложением парижской группы „Борьба“ (Невзоров и К-о), предлагающей себя в посредники для попытки „объединения“ с Союзом. Грозясь каким-то „самостоятельным предприятием“, от которого они откажутся лишь в случае объединения, они предлагают согласиться на конференцию из „С.-Д.“, „Союза“ и нас. Мы ответили, что ничего не имеем против конференции, но оговариваемся, что намерены продолжать полемику с „Рабочим Делом“» [Письма, 30].
Друг – это Плеханов, который тогда приехал в Мюнхен на несколько дней по редакционным делам.
Конференция, предварительно созванная в июне 1901 г., состояла из представителей почти всех действующих эмигрантских организаций.
Состав ее Мартов определяет приблизительно следующий: Ю. Стеклов представлял группу «Борьба», Кричевский – рабочедельцев, а Мартов – искровцев. Присутствовали еще – как предполагает тов. Ю. Стеклов – второй делегат от «Союза русских социал-демократов» Акимов, представитель «Бунда» Коссовский, представитель «Революционной организации Социал-Демократ» Кольцов и второй делегат от группы «Борьба» Е. Смирнов. На конференции был принят единогласно проект общей платформы, за исключением пункта о терроре, выдвинутого экономистами[35] и было постановлено созвать осенью съезд с целью объединения социал-демократических сил.
«Объединительный» съезд был созван летом 1901 г. Перед тем рабочедельцы имели свой собственный съезд. На этом съезде экономисты выработали ряд поправок к проекту объединительной платформы, которые не могли быть приняты и были явно сделаны с целью сорвать съезд.
Съезд был созван в августе[36]. Объединение не состоялось. Рабочедельды уже в это время сильно теряли кредит, а «Искра» становилась центром собирания социал-демократических сил в России и за границей.
После неудачи объединения гораздо успешней пошло дело организации «Лиги», и к концу 1901 г. Лига уже была организована.
Дальше, вплоть до II съезда, группа «Освобождение Труда» как организация не появлялась на сцене, не играла никакой роли; в деле собирания сил партии центром была «Искра».
На второй съезд группа послала своими делегатами Г.В. Плеханова и Л.Г. Дейча.
После принятия съездом постановления о роспуске всяких групп – автоматически распустилась и группа «Освобождение Труда», просуществовав ровно двадцать лет, в течение которых она крепко держала знамя ортодоксии и тем заслужила себе почетную ненависть врагов и оставила неизгладимую память по себе в истории революционной социал-демократии.