Борьба с ревизионизмом
1.
Ранее всего ревизионизм оформился и создал свою «теорию» в рядах германской социал-демократии, самой большой партии II Интернационала.
Выше я привел то место из Эрфуртской программы германской социал-демократии, которое трактует вопрос о переходном периоде.
Как самая программа, так и специально вопрос о социализме и «конечной цели» движения пролетариата не могли не стать центральным пунктом дискуссии и борьбы; с каждым годом усиливающаяся социал-демократия вселяла ужас в сознание буржуазно-филистерской Германии и ее либерально и радикально «социалистическое» крыло на протяжении всего десятилетия после отмены закона о социалистах вело жесточайшую борьбу против программ социал-демократии, против «социал-демократической картины будущего».
Вследствие такого характера похода на социал-демократию – вопрос о будущем обществе неизбежно превратился в вопрос о судьбах мелкого производства, вопрос об экономической политике социализма, о судьбе крестьянства; речь шла о завоевании избирателей из мелких собственников – отсюда и возникало совершенно естественное стремление противников социал-демократии дискредитировать ее в глазах того мелкого люда, который постепенно переходил на сторону пролетариата, убеждаясь на деле в общей с рабочим классом противоположности своих интересов с интересами собственников.
Но этим же не в малой степени объясняется и то, что даже наиболее революционные и ортодоксальные социал-демократы при обсуждении подобных вопросов высказывались чрезвычайно осторожно и крайне обще, что делало возможным самые невероятные толкования их слов.
Кроме этого, и параллельно с этим, в самой социал-демократии шел другой процесс, зачатки которого мы выше уже отметили в восьмидесятых годах – процесс влияния на нее идей мелкобуржуазных и буржуазных, процесс подчинения части социал-демократии чуждым и враждебным пролетариату идеологиям.
Длительное время он сказывался в том практицизме, который охватывал огромную часть руководящей головки средних и ответственных работников профсоюзов, парламентской фракции, литераторов, сопровождаемым нескрываемым презрением к общим вопросам, к теории.
Борьба приняла особенно жестокие формы с момента выступления Фольмара, против которого с таким невероятно резким напряжением боролись так называемы «молодые».
«Серьезные люди создают себе идеал, но в то же время они знают, как длинен путь, ведущий к нему, и как многочисленны препятствия, которые предстоит победить; они отдают себе отчет в том, что строй, связанный с прошлым тысячами нитей, не может сразу уступить место новому порядку вещей, но что всякая эволюция совершается мало-помалу и что нужно желать и добиваться всего, но завоевывать его только по частям»,
говорит Фольмар в своей речи в Мюнхене. Декларация этих «серьезных людей» была явным вызовом ортодоксальному марксизму.
«Мы должны, не теряя из виду общих целей, относящихся к неопределенному будущему , переходить к более непосредственному, и от абсолютного к положительному; мы должны, наряду с постоянной программой, установить программы действия для ближайшего времени и сосредоточить наши усилия на частных требованиях, отвечающих самым настоятельным потребностям каждой данной минуты и имеющих наиболее шансов на успех».
Таким заявлением, полным «трезвого практицизма», начал свою карьеру оппортунизм. «Молодые» выступили с жестокой критикой «формализма в партии», причем подвергли самым резким нападкам политику парламентских реформ, политику крохоборства, которую партия вела до того и продолжала вести.
На Эрфуртском партейтаге Бебель, с одной стороны, возражал против «молодых», указывая им, как необходима борьба повседневная за улучшение положения рабочего класса, с другой стороны, обрушился на Фольмара.
«Сущность содержания речи Фольмара, – сказал он, – можно резюмировать, как я писал в „Neue Zeit“, такой формулой: В особенности , всегда будем двигаться вперед медленно . Фольмар, конечно, настаивает на необходимости идти вперед, но он с тревогой в голосе убеждает нас считаться с действительностью и идти вперед медленно».
Он хочет заменить борьбу за цели социал-демократии борьбой за реформы, что привело бы партию к вырождению.
«До сих пор мы боролись за все, чего могли добиться от современного государства; но чего бы мы ни добились – это было лишь ничтожной уступкой, по существу решительно ничего не меняющей в современном положении вещей. Мы должны не упускать из виду целого, и каждая новая уступка имеет для нас лишь то значение и ту цель , что делает более благоприятными для нас условия борьбы , в которых мы находимся , а нас самих – более способными оказывать сопротивление ».
Мы не объявляем войну с противником, ибо он еще сильнее нас, но мы сделаем все, что усиливает нашу позицию и приближает момент объявления войны.
«Осведомить массы относительно чувств наших противников, – такова основная цель нашей парламентской деятельности, а не то , чтобы знать , добьемся ли мы удовлетворения в таком-то пункте , или не добьемся . Мы всегда вносили свои предложения, становясь на эту точку зрения». « Точка зрения , на которой мы стояли , была всегда такова : самое важное не то , чтобы достигнуть того или другого , – для нас существенно выставить такие требования , которых никакая другая партия выставить не может ».
Он жестоко восстал против слов Фольмара, приведенных нами выше.
«Глубоко печально, что среди нас находится лидер, который постоянно говорит партии: „Дети, путь, который предстоит нам, бесконечно длинен и усеян бесчисленными препятствиями; не идите слишком быстро, и таким образом постепенно, хотя и очень медленно, мы дойдем до своей цели“. Это ошибочная и по существу своему вредная тактика, благодаря которой всякое воодушевление остывает и при помощи которой с признанием важности мелких уступок распространяются понятия , несовместимые с сущностью нашей партии и ее задачами ».
Обозревая рабочее движение за 1891 г., Плеханов не мог пройти мимо Эрфуртского партейтага и той острой борьбы, которую партия вынуждена была вести как против нарождающагося оппортунизма, так и против т.н. «левых» уклонений к анархической тактике отрицания парламентской деятельности. Он пишет:
«Блестящая победа, одержанная партией на последних выборах в рейхстаг, и вызванное ею падение Бисмарка с его исключительным законом в огромной степени увеличили силу и значение немецкой социал-демократии. Вследствие этого некоторые из ее приверженцев стали требовать перемены ее тактики. В ее среде зародилось два новых направления: одно – направление Фольмара и его мюнхенских сторонников – в своей умеренности и аккуратности грозило превзойти даже французских поссибилистов; другое – направление так называемой оппозиции – было сначала чем-то вроде социал-демократического бунтарства. Оба эти направления произошли в сущности из одного и того же источника: из преувеличенного представления о силах партии. Фольмар думал, что эти силы дают возможность заключить выгодное перемирие с господствующими классами. А чтобы расположить эти классы к уступчивости, он готов был если не совсем отречься от конечной цели партии – социалистической организации производства , – то, по крайней мере, признать и объявить ее делом очень отдаленного будущего, таким делом, ради которого социальная демократия не должна отказываться от выгодных сделок с врагами: лучше синица в руках, чем журавль в небе, – рассуждал мюнхенский агитатор. Оппозиция думала иначе: ей казалось, что сила партии теперь уже достаточно велика для того, чтобы социал-демократы могли вести пролетариат к восстанию. Приверженцы каждого из этих новых направлений были сравнительно очень малочисленны. Но раз они явились, с ними необходимо было считаться. Эрфуртский конгресс должен был решить поднявшиеся споры. Явившись на конгресс, Фольмар скоро увидел, что о торжестве его направления не может быть и речи. Как человек сдержанный и рассудительный, он, не вдаваясь в бесполезные препирательства, заботился лишь о том, чтобы обеспечить себе не слишком постыдное отступление. Выражая полную готовность подчиниться мнению большинства, он просил конгресс не принимать решений, унижающих его, Фольмара, как политического деятеля. Таким образом, с этой стороны, спор прекратился довольно скоро, хотя не знаем, на долго ли » [П: IV, 115].
Опыт ближайших лет показал, что спор «прекратился» очень не надолго. Накануне Бреславского партейтага (1892 г.) вновь всплыл Фольмар, все с тем же «фольмаризмом», хотя и в другой области. От отмеченной выше позиции до ревизии революционного учения о государстве, его роли в переходную эпоху, о насильственной революции, для Фольмара был лишь один шаг. Его и сделал он в 1892 г. в своей статье о «Государственном социализме». Но в этой статье и в дальнейших прениях в Бреславском партейтаге ему удалось свести дело к вопросу о том, насколько полезно социал-демократии огосударствление отдельных отраслей производства, и принципиальный вопрос остался в тени.
Длительная эпоха мирного развития, отсутствие в ближайшей перспективе революционных возможностей, повседневная практическая деятельность выработали в партии новое поколение, которое иначе не мыслило себе социализм, как естественное продолжение того состояния, которое установилось. Сроки бесконечно удлинялись, конечная цель отдалялась на чрезвычайно далекое будущее, – все это уже достаточно оформилось и нуждалось лишь в теоретическом выражении.
С 1896 г. на страницах «Neue Zeit» Бернштейн и взялся за такое теоретическое обоснование оппортунизма.
Глубоко ошибаются те, кто думает, что именно эта дата является временем грехопадения Бернштейна, бывшего ближайшим другом Энгельса и долгое время остававшегося ортодоксальным, или скорее числившегося им.
Еще в 1885 г. он писал в дополнительной главе к «комментариям» Ж. Геда и П. Лафарга к программе французской партии следующие очень знаменательные слова:
«Нужно только отучиться от грез о совершенном царстве будущего, нужно твердо держаться того представления , что понадобится долгий период развития , прежде чем принцип социализма проложит себе дорогу во всех областях социальной жизни » (курсив мой. – В . В .). «Спекулятивно, в собственном воображении, отдельные лица во все времена умели подняться выше известных переходных стадий. Но практика всегда разрушала расчеты таких фантастов » (курсив мой. – В . В .). «Смутные грезы – смертельный враг всякого конкретного мышления. Между тем, именно в последнем нуждается рабочий класс. Без конкретного мышления нет познания фактически существующих отношений, а без такого познания нет планомерного установления цели, целесообразного действования, главного условия освобождения рабочего класса» [Бернштейн].
Если это и не вполне реформизм, то показатель очень характерного настроения у «ортодокса» Бернштейна, друга Энгельса.
Что же говорил он в своих этих, ставших после того геростратовски знаменитых, статьях о «проблемах социализма»?
Мы не можем здесь сколько-нибудь долго останавливаться на его социологических и философских «пересмотрах», не можем сколько-нибудь внимательно прослеживать и его ревизии Марксовой экономической системы. Кроме того, что это займет у нас очень много времени, – это отдалит нас чрезвычайно от обсуждаемого нами предмета, да и ни с какой стороны не лежит по пути нашего исследования.
Припомним только те выводы, к которым он приходит.
Бернштейн ополчался против того, что настоящее противопоставлялось будущему, которое последует после захвата власти пролетариатом.
«Не веря в чудеса, в то же время ожидают чудес. Проводят резкую черту : здесь , мол , капиталистическое общество , а там – социалистическое »,
– говорит он, предполагают переход одного в другое в виде какого-то внезапного скачка, катастрофы. Однако все экономическое развитие от «Коммунистического Манифеста» с совершенной очевидностью доказало несостоятельность теории «катастроф».
«Если под существованием социализма понимать организацию общества, управляемого во всех деталях на строго коммунистических началах, то я без колебаний заявляю, что такое общество мне кажется очень отдаленным. Напротив, я убежден, что уже теперешнее поколение увидит многое из социализма осуществленным, если не в патентованной форме, то, по крайней мере, в форме реальной. Постоянное расширение круга общественных обязанностей, т.е. расширение соответственных прав и обязанностей личностей в отношении к обществу и общества к личностям; расширение права контроля над экономическою жизнью со стороны общества, организованного в нацию или государство; развитие непосредственного демократического управления в коммуне, округе и провинции и расширение области ведения этих общественных группировок, – все это для меня обозначает эволюцию к социализму или, если угодно, осуществление социализма по частям, – писал он в 1898 г. в своей статье „Теория катастроф“. – Сознаюсь откровенно, я вижу чрезвычайно мало смысла и мало интереса в том, что обыкновенно понимают под „конечной целью социализма“. Эта цель , какова бы она ни была , для меня есть ничто , а движение – все ».
Это и была та самая формула, которую искала мучительно ревизионистская часть партии – она стала ходячей формулой как в устах сторонников – оппортунистов, так и противников – революционно-ортодоксального крыла.
Но если это есть марксизм и социализм, то совершенно неизбежно всякий разговор о захвате власти и диктатуре пролетариата должен был показаться бланкизмом. Бернштейн в своих «Предпосылках» так прямо и пишет:
«Партия еще питает эту надежду, но напрасно: она окажется обманчивой. Партия должна, наконец, порвать с теорией безграничной созидательной силы революционной политической власти, с теорией проявления этой силы в форме революционной экспроприации, ибо это и есть бланкизм»,
– торжественно заявляет он.
Наивные марксисты предполагают, что они намного отошли от теории старых буржуазных революционеров, на самом деле от их теории захвата власти несет седой древностью эпохи буржуазных революций.
«Видя огромные изменения, происшедшие в условиях военной стратегии, стали признавать, что шансы на успех восстаний сознательного меньшинства чрезвычайно слабы, а потому на участие масс, понимающих характер предстоящего коренного общественного преобразования, стали указывать, как на необходимые условия для осуществления этого преобразования. Но, ведь, это относится лишь к внешним средствам и к воле людей, к идеологии. Здесь по-прежнему не принимаются во внимание материальные основы социалистической революции; старая формула: „присвоение средств производства и обмена“ остается без изменений, и ни одним словом не указывается, изменилось ли что-нибудь при этом или изменилось ли что-нибудь в экономических условиях перехода средств производства в собственность государства, благодаря великому революционному акту. Пересмотр коснулся лишь вопроса, как завоевать политическую власть; что же касается до возможности экономической утилизации политической власти, то в этом вопросе по-прежнему остаются при старой формуле, выработанной еще в 1793 и 1796 гг.».
Так с течением времени «фольмаризм» превратился в бернштейнианство, спор о текущих тактических разногласиях стал вопросом о пересмотре основ марксизма.
В 1898 г. на Штутгартском партейтаге вопрос о бернштейнианстве вызвал ожесточенные споры. Через год – на Ганноверском конгрессе Бебель выступил с громадной речью теоретического характера против Бернштейна; теоретические дебаты прошли с чрезвычайным ожесточением. Бебель по интересующему нас вопросу сказал:
«Но больше всего я осуждаю то, что Бернштейн стремился форменным образом напугать нас победой, добиваясь, чтобы она нам опротивела. Никто не верит, что, проснувшись в одно прекрасное утро, мы очутились в социалистической республике. Но совершенно нелепая тактика – по возможности отодвигая цель в бесконечную даль – отнимать все, что в высшей степени необходимо для борьбы: самоотвержение, воодушевление, мужество, – и всеми силами противодействовать вере в возможность победы, выдумывая искусственные трудности».
Резолюция, предложенная им, прошла огромным большинством голосов, в ней партейтаг заявлял:
«Партия не видит никакого основания изменять ни свою программу, ни тактику, ни имя, т.е. сделаться из социал-демократической партии, какова она теперь, партией демократических и социалистических реформ, и она категорически отвергает всякую попытку скрыть или изменить свои отношения к современному социальному и политическому строю и к буржуазным партиям».
В 1901 г. на Любекском конгрессе, обсудив поведение Бернштейна, постановили:
«Конгресс признает без оговорок необходимость самокритики для умственного развития нашей партии. Но совершенно исключительный способ, которым товарищ Бернштейн пользовался этой критикой в последние годы, оставляя в стороне критику буржуазного общества и его защитников, поставил его в двусмысленное положение и вызвал неодобрение большого числа наших товарищей».
Наконец, в 1903 г. Дрезденский съезд опять, бурно обсудив оппортунистические попытки пересмотров тактики и программы социал-демократии, высказал решительное осуждение тем, кто проповедовал «приспособление к существующему порядку вещей». Перед Дрезденом вновь страсти разгорелись с особой силой. Р. Люксембург, Парвус и др. левые жестоко бичевали тех, кто уповал на «курятник» буржуазного парламентаризма, как на средство достичь победы социализма.
Год спустя оппортунизмом занялся Международный конгресс в Амстердаме, но об этом несколько ниже.
Такова в общих чертах история того течения в социализме, или вернее история борьбы ортодоксии с тем течением в социализме, которое дало толчок к постановке и разработке вновь вопроса о «конечных целях пролетариата» не только в германской, но и во всем II Интернационале, в том числе и особенно в России, ибо бернштейнианство быстро перебросилось в русское движение и нашло там весьма благоприятную почву для своего процветания.