Роль насилия в борьбе за конечные цели и террор
Вопрос о демократии, как я выше указал, был в предшествующую эпоху решен исключительно метафизически, но, несмотря на это, он не стал вопросом большой дискуссии, и лишь случайно и вскользь подвергался обсуждению и то лишь принципиально. Не то было с вопросом о насилии в борьбе за социализм и о терроре. Существование в революционном движении направления, ставящего все на насилии, таким образом подменявшее – не только в теории! – силу насилием (анархисты разных фракций), а еще того более возникшее у нас террористическое движение естественно должно было держать этот вопрос в центре внимания Плеханова. Вопрос сам по себе не большой и представляет собою один из образцов (блестящих, как увидим ниже) применения диалектической формулы целесообразности к действительности, но тем не менее на нем придется останавливаться несколько подробнее: по этому вопросу всего более несуразностей приписывается Плеханову.
1.
Террор, как система, очень недавнего происхождения в России.
Он оформился и был теоретически обоснован буквально на глазах Г.В. Плеханова и при его энергичнейшем участии, хотя и отрицательном. В одной из предыдущих глав я уже проследил как зарождение терроризма, так и начало борьбы Плеханова с этой новой системой. Там же я отметил, что было бы большой ошибкой в противовес террористам назвать народников противниками террора. Известно, что «Земля и Воля» отнюдь не избегала террора. Народники были противниками террора, как системы, считали чрезвычайно вредными попытки положить в основу деятельности революционной организации, сделать основным средством борьбы террор.
Последующая история показала, что правы были народники, но в ту переломную эпоху трудно было иметь беспристрастное суждение и временами колебались даже народники в своей твердости, особенно в первые моменты, в начале деятельности террористов, когда кучка отважных революционеров вела тяжелую, сверхчеловеческую борьбу с самодержавным правительством.
Было время после первого марта, когда шли совсем не шуточные переговоры о вхождении «Черного Передела» в «Народную Волю», которые окончились неудачей, нужно полагать, вследствие непримиримости народников, которые видели в Плеханове уже совершенно оформившегося «марксида» и резонно полагали, что вхождение «Черного Передела» с ним во главе в «Народную Волю» не может не оказать сильного влияния на программу и тактику – на идеологию терроризма. В своем «Почему мы разошлись?» Плеханов допускает участие Дегаева в неудаче этой попытки объединения социалистических революционных сил; допуская частичное влияние посторонних факторов, мы полагаем, что правы те, кто полагают главную причину неудачи в том, что члены Исполнительного Комитета видели в Плеханове, который отнюдь не скрывал своих симпатий по адресу социал-демократии, представителя определенных тенденций, враждебных народовольчеству.
Во всяком случае, попытки объединить обе революционные организации потерпели крах, и в сентябре 1883 года появилось «Объявление об издании Библиотеки Современного Социализма» с извещением об организации группы «Освобождение Труда».
Как ни странно, но этот факт не оказал особенного влияния на отношение двух групп, и первоначально тон их полемики был значительно мягок: со стороны группы «Освобождение Труда» был ряд попыток смягчить наиболее спорные пункты, стереть наиболее острые углы разногласий, имея в виду привлечь этим народовольческую интеллигенцию в новую организацию, на точку зрения научного социализма.
Следы такого компромисса легко заметить на первой блестящей брошюре, изданной группой «Освобождение Труда», – «Социализм и политическая борьба».
Нужда в таком бережном отношении к предрассудкам передовой интеллигенции была чрезвычайно большая; хотя «Народная Воля» после первого марта быстро клонилась к упадку, однако предрассудки в головах народовольцев сидели очень крепко, особенно по некоторым вопросам. Было, разумеется, много наивности в стремлении группы «Освобождение Труда» сделать «Народную Волю» марксистской. Плеханов был глубоко наивен, когда писал:
«Мы думаем, что партия „Народной Воли“ обязана стать марксистской, если только хочет оставаться верной своим революционным традициям и желает вывести русское движение из того застоя, в котором оно находится в настоящее время» [П: II, 105].
Само собой разумеется, было бы очень хорошо, если бы она действительно могла стать на точку зрения марксизма. Но в том-то и дело, и это не трудно было тогда же заметить, что народовольчество органически, хотя бы в силу его эклектизма, не способно было стать на точку зрения такого по существу догматически последовательного учения как марксизм. Была совершенно исключена возможность перехода людей, сшивавших свою теорию из лоскутков дюрингианства, бакунизма, бланкизма, отчасти лавризма, на точку зрения научного социализма.
Чем же тогда объяснить такое обращение Плеханова к «Народной Воле»? – Соображением все той же дипломатии, конечно.
Но народовольцы не были склонны к дипломатии и политике примирения: в ответ на эту миролюбивую брошюру они устами Л. Тихомирова жестоко обрушились на группу: утописту-бланкисту мудрено было понять Плеханова.
Плеханов принялся за «Наши разногласия», совершенно убежденный в бесплодности всякой дипломатии с руководителями «Народной Воли». Но если он совершенно махнул рукой на вождей и руководителей «Народной Воли», то его еще долго не покидала надежда вербовать в той среде, где более всего симпатией пользовались народовольцы – среди учащейся и демократической интеллигенции – последователей научного социализма. Жестоко критикуя Тихомирова и в его лице идеологов и вождей народовольства, он бережно пытается объяснить рядовым «террористам» и «народникам» отношение марксизма к террору, к крестьянству, к общине. Нас сейчас интересует вопрос о терроре.
Каково будет отношение рабочей партии к террору?
«Мы нисколько не отрицаем важной роли террористической борьбы в современном освободительном движении. Она естественно выросла из наших социально-политических условий. И так же естественно должна способствовать изменению их в лучшую сторону. Но взятый сам по себе, так называемый, террор только разрушает силы правительства, очень мало способствуя сознательной организации сил его противников. Террористическая борьба не расширяет сферы нашего революционного движения; напротив, она сводит его к героическим действиям небольших партизанских кучек. После нескольких блестящих успехов наша революционная партия видимо ослабела от сильного напряжения и не может уже оправиться без притока свежих сил из новых слоев населения. Мы рекомендуем ей обратиться к рабочему классу, как самому революционному из всех классов современного общества» [П: II, 349].
Приведенная цитата замечательна во многих отношениях. В ней сдержанно, но почти целиком, высказано то самое, что в свое время выдвигал он против терроризма в былые годы своего народничества. На самом деле, сравнивая его взгляд начала его чернопередельчества с тем, что он здесь говорит, внимательный читатель не откажет нам в праве утверждать, что его взгляд на террор принципиально мало изменился с того времени; новым является то, что вместо крестьянства, работу среди которого он противопоставлял терроризму, теперь он выдвигает рабочий класс, «самый революционный из всех классов современного общества», к которому он и предлагает обратиться современными террористам. Но он тогда считал, что терроризм помешает успешной деятельности среди крестьян, в то время как теперь он утверждает, что, обращаясь к рабочим, террористы сделают свою борьбу
«более широкой, более разносторонней, а потому и более успешной» [П: II, 349].
Как это понять? Быть может, Плеханов советует организовать «рабочую партию» с тем, чтобы она взяла на себя руководство также и террором?
Наоборот, и это, пожалуй, самое примечательное в его аргументации, оно показывает, что, уступая народовольческим предрассудкам, Плеханов не шел далее того предела, когда эти уступки могли бы хоть на йоту замедлить рост классового сознания рабочего класса:
«Мы хотим обратить самое торжество революции на пользу рабочего населения нашей страны, а потому считаем необходимым содействовать его умственному развитию, его сплочению и организации. Мы вовсе не хотим , чтобы тайные рабочие организации превратились в тайные питомники для разведения террористов из рабочей среды » [П: II, 349 – 350 (курсив мой. – В . В .)].
Тогда как же надлежит понимать его утверждение, что, обращаясь к рабочему классу, террористы делают свою борьбу «более успешной»? На этот вопрос он дает ответ тут же:
«Есть другие слои населения , которые с гораздо большим удобством могут взять на себя террористическую борьбу с правительством. Но, помимо рабочих, нет другого такого слоя, который в решительную минуту мог бы повалить и добить раненое террористами политическое чудовище. Пропаганда в рабочей среде не устранит необходимости террористической борьбы, но зато она создаст ей новые, небывалые до сих пор шансы» [П: II, 350].
Это прекрасно сказано, но в этих прекрасных словах содержится внутреннее противоречие, которое происходило именно оттого, что, по соображениям дипломатии, он свои мысли не договаривает: ведь, если интеллигенция, на которую он и намекает, говоря «есть другие слои населения», – способна лишь ранить, а не повалить зверя; если повалить одного раненого зверя может лишь рабочий класс, – то прямо из этого вытекает то заключение, что не следует тратить порох на террор, пока пролетариат еще не готов к выполнению своей миссии, что надлежит сейчас все силы приложить к тому, чтобы организовать рабочий класс, сделав его способным «повалить зверя», и лишь тогда и ранить зверя, когда будет уверенность, что есть возможность повалить его. Что касается до заключительного предложения приведенной цитаты, которое дало повод многим критикам утверждать, что группа «Освобождение Труда» сочувствовала терроризму, то, полагаю, читатель согласится со мной, что оно прямо противоречит точке зрения Плеханова и является несомненно самой крупной уступкой народовольческой интеллигенции, уступкой, которая, однако, ничуть не затемняла основного взгляда Плеханова. Как на курьез, укажу, что на знаменитом Кенигсбергском процессе прокурор цитировал это место из книги Плеханова, чтобы доказать, что социал-демократия признает террор и поддерживает его. Прокурор, разумеется, этим обнаружил отнюдь не свои богатые знания.
Но это лишь мимоходом.
Чтобы понять подлинный смысл этой уступки, нужно вспомнить пункт о терроре в «Проекте программы группы „Освобождение Труда“ 1884 г.». Он гласит:
«Группа „Освобождение Труда“ в то же время признает необходимость террористической борьбы против абсолютного правительства и расходится с партией „Народной Воли“ лишь (! В . В .) по вопросам о так называемом захвате власти революционной партией и о задачах непосредственной деятельности социалистов в среде рабочего класса » [П: II, 361 – 362].
Эта диверсия проекта еще более утверждает нас в том, что это была одна из попыток изолировать верхи «Народной Воли». Именно потому, что среди народовольческой интеллигенции терроризм имел такую безраздельную власть, борьба с бланкизмом могла рассчитывать на успех, лишь признавая и этот его предрассудок.
«Проект программы» и «Наши разногласия» относятся к одному и тому же приблизительно времени. «Наши разногласия» были написаны против тихомировской: «Чего нам ждать от революции», которая означала, что бланкизм одержал верх в «Народной Воле», окончательно уничтожая всякую надежду на теоретическое сближение ее с марксизмом. В такие моменты, когда партийные верхи заканчивают свой теоретический «рост», – партийная масса очень часто далеко отстает, особенно народовольческая «масса»; в эпоху 80-х гг. Группа «Освобождение Труда» пыталась использовать этот разброд в народовольческом лагере, она уступала по пункту наиболее застаревшего предрассудка, надеясь натолкнуть передовую интеллигентную молодежь на путь научного социализма.
Когда второй раз «Проект» был подвергнут пересмотру (1888 г.), ситуация была уже совершенно иная. «Народная Воля» окончательно потеряла власть над умами, самый свирепый «якобинец» Тихомиров готовился принести повинную голову царскому правительству и, несмотря на то, что в эту эпоху тяжелого безвременья борьба за интеллигенцию еще продолжалась, группе «Освобождение Труда» уже не было никакой нужды вести дипломатию, она могла формулировать свою точку зрения в выражениях, наиболее соответствующих ее теоретической позиции, что она и сделала. Во втором проекте Плеханов так формулирует отношение группы к террору:
«Главным средством политической борьбы рабочих кружков против абсолютизма русские социал-демократы считают агитацию в среде рабочего класса и дальнейшее распространение в нем социалистических идей и революционных организаций. Тесно связанные между собой в одно целое, организации эти, не довольствуясь частными столкновениями с правительством, не замедлят перейти в удобный момент к общему, решительному на него нападению, причем не остановятся и перед так называемыми террористическими действиями , если это окажется нужным в интересах борьбы » [П: II, 402 – 403].
Террор таким образом занимает подобающее ему место одного из средств борьбы, которое может быть применено, если этого потребует революционная целесообразность.
Но террор – одна из сложнейших тактических проблем. Он имеет не одно лицо, не одну форму. Определить свое отношение к террору – это прежде всего означает определить свое отношение по крайней мере к двум его видам: индивидуальному и массовому. На жаргоне той эпохи это звучало иначе: тогдашние революционеры, произнеся эти слова, неизменно припоминали два классических примера, характеризующих оба упомянутых вида террора: « 1 марта » и « 93 год ».
Чем настойчивее эпигоны народовольцев выдвигали тактику «людей 1 марта», тем она становилась менее приемлемой, ибо сами они по своим принципам, по идеологии своей ушли далеко от людей 1 марта. С течением времени, примерно к концу 80-х гг., как мы уже выше отметили, народовольчество разложилось и мало-помалу приближалось к нормальному мелкобуржуазному радикал-либерализму. Мы уже в первой главе отметили в воззрениях Желябова близость к радикализму. Эта близость стала сущностью народовольчества 80-х гг. Орган эпигонского народовольчества «Самоуправление», например, прямо отрицал «путь народной революции», как и путь дворцовых или городских революций:
«такой способ действия, не говоря уже об его трудности, может привести к нежелательному результату: мы не хотим менять одну деспотию на другую» [П: IV, 272];
вместо этих путей одинаково негодных «Самоуправление» рекомендует:
«путь легальной агитации в печати, в земствах и т.д., организацию легальных общественных протестов и легального давления на правительство» [П: IV, 273];
но так как наверняка одним «легальным» путем ничего не достигнешь, то «Самоуправление» рекомендует включить в число путей борьбы с абсолютизмом также и «пути людей 1 марта».
«Ну, а что, если правительство не испугается наших „фактов“ и в ответ на наш терроризм упорно будет продолжать свой собственный „террор“? Как в сем разе поступить надлежит? – спрашивает Плеханов. „Самоуправление“ не отвечает на этот вопрос. Оно уверено, что чему не помогут легальные протесты, поможет „путь людей 1-го марта“, и – делу конец. А вот нам все кажется, что не мешало бы „затратить свои силы на городскую революцию“ и путем людей 93-го года прийти туда , куда мы не дойдем , следуя лишь по пути людей 1-го марта . Против русского деспотизма динамит недурное средство, но гильотина – еще лучше . Оно, конечно, такой программы нельзя принять „социалистам-революционерам“, уверенным в том, что „городская революция“ „ведет к замене одной деспотии другой“. Но, ведь, и то сказать, страшен сон, да милостив бог. Ведь вон на Западе „городские революции“ не всегда же вели к деспотизму» [П: IV, 274].
Путь людей 93 года, предпочтение гильотины динамиту хорошо выясняет его отношение к вопросу о роли и месте насилия, о ее формах, в эпоху борьбы за конечные цели движения пролетариата; в этом вопросе Плеханов в отличие от социалистов-утопистов и либералов разных толков грядущую революцию мыслит в формах, близких по методам к 93 году.
Всего два года спустя он вновь возвращается к этому вопросу, чтобы с исчерпывающей полнотой осветить свою точку зрения на этот вопрос.
Празднуя столетие Великой французской революции, буржуазия охотно вспоминала 89 год и столь же охотно проклинала 93, с благодарностью отзывалась о жирондистах, – называя их защитниками свободы и законности, и поносила монтаньяров за их террор и диктатуру. Плеханов напоминает буржуазии, при каких чрезвычайно суровых условиях монтаньяры были вынуждены прибегнуть к насилию!
«У правительства, взявшего на себя борьбу с бесчисленными внешними и внутренними врагами, не было ни денег, ни достаточного войска – ничего, кроме безграничной энергии, горячей поддержки со стороны революционных элементов страны и громадной смелости принимать все меры для спасения родины, как бы произвольны, беззаконны и суровы они ни были. Призвавши к оружию всю молодежь Франции и не имея ни малейшей возможности вооружить и содержать свои армии на ничтожные средства, которые давали налоги, монтаньяры прибегли к реквизициям, конфискациям, насильственным займам, принудительному курсу ассигнаций, словом, заставили запуганные ими имущие классы содействовать спасению страны денежными пожертвованиями рядом с народом, отдававшим для этого спасения свою кровь» [П: IV, 60].
К этим внешним причинам присоединялись внутренние причины, борьба между городской беднотой за собственность и буржуазией, которая этой собственности лишаться не хотела.
«Борьба между тогдашним пролетариатом и имущим классом по роковой, неотвратимой необходимости должна была принять террористический характер. Только террором и мог отстаивать пролетариат свое господство в своем тогдашнем положении, полном самых неразрешимых экономических противоречий. Если бы пролетариат обладал тогда большею развитостью, если бы в тогдашней экономической жизни существовали условия, необходимые для обеспечения его благосостояния, то ему не было бы никакой надобности прибегать к террористическим мерам» [П: IV, 62 – 63].
Неоднократно буржуазия прибегала к террору, который отличался от террора монтаньяров тем, что он бывал несравнимо жестче.
«С июньскими инсургентами она справлялась гораздо свирепее, чем с лионскими ткачами, восставшими в 1831 году, а с „коммунарами“ 1871 г. – еще свирепее, чем с июньскими инсургентами. Террор, практикованный буржуазией над пролетариатом, далеко, бесконечно далеко оставляет за собою все (страшно преувеличенные реакционерами) ужасы якобинского террора. Робеспьер является просто ангелом в сравнении с Тьером, а Марат – чудом доброты и кротости в сравнении с буржуазными строчилами времен знаменитых майских расправ» [П: IV, 63 – 64].
Буржуазии всех цивилизованных стран еще предстоит пережить «великий бунт» рабочего класса, который, вероятно, не будет отличаться жестокостью: возвращаясь к вопросу о якобинском терроре конца прошлого века, мы скажем в утешение буржуазным писателям, содрогающимся при одном воспоминании о нем, следующую, как нам кажется, бесспорную истину.
«Предстоящий теперь в цивилизованных странах „великий бунт“ рабочего сословия наверное не будет отличаться жестокостью. Торжество рабочего дела до такой степени обеспечено теперь самой историей, что ему не будет надобности в терроре. Конечно , буржуазные реакционеры хорошо сделают , если постараются не попадаться в железные объятия победоносного пролетариата . Они поступят благоразумно , если не будут подражать монархическим заговорщикам первой революции . À la guerre , comme à la guerre , справедливо говорит пословица и в разгаре борьбы заговорщикам может прийтись плохо (курсив мой. – В . В .). Но, повторяем, успех пролетариата обеспечен самой историей» [П: IV, 64].
Он был чрезмерным оптимистом, думая, что задача социалистического переустройства – из тех задач, которые можно осуществить, не встречая бешеного сопротивления буржуазии. Но это был оптимизм, вызванный переоценкой объективного момента в революции и, с другой стороны, недооценкой силы сопротивления господствующей системы. Наша революция показывает, что напрасно пролетариат доверится возможности легкой победы над буржуазией, наоборот, очевидно «великий бунт» во всех цивилизованных странах будет сопровождаться не менее упорным и упрямым сопротивлением буржуазии, чем то, которое оказало дворянство, феодалы – буржуазии в конце XVIII в. Нет никаких оснований полагать, что в какой-либо стране буржуазия будет менее свирепа, чем у нас, и, вероятно, не менее, чем нам, рабочему классу других стран придется вести временами очень жестокую борьбу с сопротивляющейся буржуазией, но «à la guerre, comme à la guerre!» – справедливо говорит он. Грядущей революции не миновать методов 93 года, но ответственность за применение их падает на голову тех, кто и не хочет видеть неизбежное.
Наряду с этим, почти единовременно, как бы для того, чтобы с особой силой выявилось все величие массового террора эпохи революций, все бессилие единичного террористического акта, – он во внутреннем обозрении ко II книге «Социал-Демократа» пишет об индивидуальном терроре, описывая поражение народовольцев:
«Мужество этих людей, их преданность делу свободы очевидны для всякого. Но что могут сделать, или, выразимся точнее, на что могут надеяться эти мужественные люди? Они представляют собою лишь слабые, рассеянные остатки когда-то грозного ополчения. Их гибель с поразительным равнодушием переносится тем обществом, которое они напрасно стараются возбудить своими взрывами. И каждый новый террористический „факт“ приносит лишь новое доказательство того, что героизм отдельных и притом очень немногих личностей недостаточен для борьбы с целой политической системой. Мужество людей, вроде Ульянова и его товарищей, напоминает нам мужество древних стоиков: вы видите, что, при данных взглядах на вещи, при данных обстоятельствах и при данной высоте своего нравственного развития, эти люди не могли действовать иначе. Но вы видите в то же время, что их безвременная гибель способна была лишь оттенить бессилие и дряхлость окружающего их общества, что их мужество есть мужество отчаяния. Террористические попытки способны, пожалуй, вызвать некоторые укоры совести в некоторых присмиревших „интеллигентах“, не успевших еще возвести в догмат пассивное подчинение передового меньшинства реакционному правительству. Но вдохнуть новые силы в этих интеллигентов они не в состоянии» [П: III, 257 – 258].
Величие якобинского террора в том, что это было выражением воли восставших масс, слабость же нашего терроризма – в его изолированности от масс. Мужество отдельных террористов уже потеряло и то значение, которое имели они лет восемь до этого, а потеряло оно его потому, что общество, интеллигенция из этого страшного десятилетия вышла опустошенной, лишенной духовного содержания. Интеллигенция была деморализована, политическая мысль сильно ослабела. Старая интеллигенция обанкротилась раньше, чем новая народилась. А кого увлечет еще «идеология мести» кроме интеллигенции? Рабочий класс?
Но эта новая сила появилась на общественной арене, как сила, которая должна была перестроить все прежние представления, все прежние методы борьбы. Пролетариат пришел со своим новым миром и своей идеологией, новыми методами и своей тактикой.
Вопрос о терроре быстро сошел со сцены и на длительное время уступил свое место целому ряду животрепещущих вопросов, чтобы вновь вспыхнуть с особой силой в 900-х годах, когда появилась партия мелкобуржуазной интеллигенции, социально-революционная, возродившая в значительно измененном виде старое народничество – его идеологию и во многом его тактику.