I. ПО РАДИО.

Веселый, немного взволнованный и всегда, даже в дни отдыха, полный энергии, Рэне Жолио, мой друг, кинорежиссер, встретил меня на пороге веранды с распростертыми объятиями. Потом он увлек меня в приемную, открытые окна которой давали свободный доступ морскому ветерку. Здесь его жена, «кино-звезда», беседовала с двумя незнакомыми мне лицами, сидя за столиком, уставленным закусками.

Едва дав мне поздороваться с беспечней Люсьеной Жолио, полулежавшей на диване с гвоздикой в руках и нарумяненной, как в фильмах «Сюпербо», что придавало ее красоте почти восточный характер, он подвел меня к незнакомцам и представил:

— Мой старый друг, доктор Антуан Маркэн, прикомандированный к экспедиции Барко, готовящейся к отплытию на «Эребусе II» на завоевание южного полюса.

Я раскланялся. Жоли представил мне:

— Доктор Ганс Кобулер, почетный профессор Базельского университета, и его прелестная дочь, Фредерика-Эльза Кобулер, кандидат математических наук, которые желали познакомиться с тобой, Антуан, и, узнав, что ты будешь сегодня у нас, любезно согласились остаться позавтракать… Чем бог послал, предупреждаю.

И в виде утешительного комментария, к этому печальному предсказанию, которое жена его встретила возмущенным «О-о», Жолио кинул лукавый взгляд в направлении соседней комнаты. Столовая примыкала к террасе, господствовавшей с высоты утеса над залитым солнцем морем, пестреющими разноцветными кабинками, пляжем и крышами Вимеро; два лакея, бесшумно двигаясь, завершали нарядную обстановку.

Лишь из любезности я бросил беглый взгляд туда; все мое внимание сосредоточилось на юной кандидатке. Она вызвала во мне странное, доселе не испытанное волнение: как будто в этой высокой странной девушке с белокурыми локонами флорентийского пажа и серьезным нежным лицом с голубыми глазами, оживленными черными бровями и ресницами, я обрел вновь давнишнего друга. Она сама посматривала на меня с нескрываемым любопытством и симпатией.

С трудом вернув себе самообладание, я стал слушать ее отца, который в эту минуту обратился ко мне.

Человек этот, со светскими манерами, лысиной ученого, крупным семитским носом и седеющей бородой, устремил на меня сквозь толстые стекла круглых очков пронизывающий и неприятный взгляд зелено-малахитовых глаз.

— Дорогой коллега, — сказал он, — поскольку наша восхитительная хозяйка была так добра, что устроила это свидание, я с откровенностью пойду прямо к цели. Потому что я не только ученый, как вы: потребности современной жизни… Разрешите мне сначала задать вам один вопрос: южный полюс уже открыт несколько лет тому назад. Капитан Барко отправляется туда, чтобы официально закрепить его за вашей родиной?

Легкий немецкий акцепт и тень агрессивности, замаскированная любезностью тона, восстановили меня против швейцарского профессора. Но очарование — я сказал бы даже магнетическое действие — той, которую я в душе называл уже просто Фредерикой, смягчило сухость моего ответа:

— Совсем нет, господин профессор, наша миссия совершенно не официального характера; цели ее исключительно научные: мы будем исследовать высшие воздушные сферы Антарктиды^[1].

— Вот видите, отец, — произнесла юная кандидатка с безукоризненным французским выговором. Контральтовые ноты ее голоса заставили меня вздрогнуть.

Не обращая внимания на дочь, профессор возразил:

— Поздравляю вас, дорогой коллега. Будь я лет на десять моложе и если бы штат «Эребуса II» не был заполнен, я бы с удовольствием присоединился к экспедиции.

— Ах, доктор, — пылко вмешался режиссер, — он разливал портвейн и слышал лишь конец фразы, — вы совсем, как я. Если бы нашлось какое-нибудь дело, я с удовольствием предложил бы капитану Барко свои услуги. Антарктида! Какие восхитительные фильмы накрутил бы z там! И с нами поехала бы даже наша милая звезда, которая зябка, как уж, — добавил он, посмотрев на жену. — Но у Барко все давным-давно полно, не правда ли, Антуан? И если бы не твой друг Жан-Поль Ривье…

Он не кончил фразы и с двумысленной улыбкой поднес стакан ко рту.

— Господин Жолио ошибается относительно, намерений моего отца, — вставила девушка с кротостью. — Мой отец не стремится присоединиться к экспедиции.

— Я хотел бы только одного: познакомиться с меценатом, имя которого было только что произнесено, — заявил Кобулер откровенно. — Я хотел бы предложить ему одно дело, и раз вы его друг, мой дорогой коллега…

— Мы с ним гимназические товарищи, — признался я. — Ему я обязан зачислением в штат «Эребуса II». И не без труда… Капитан Барко…

— Скажи, пожалуйста, Антуан, — перебил Жолио, — раз отъезд из Марселя назначен на послезавтра, тебе будет не легко представить доктора Кобулера Жану-Полю Ривье?

— Ах, вы уезжаете послезавтра? — спросил швейцарец, пристально глядя на меня. — Но, полагаю, вы будете завтра в Париже?

Мое сердце затрепетало в надежде увидеть там вместе с отцом и Фредерику.

— Да, я с сегодняшнего вечера пробуду в Париже двадцать четыре часа.

— Ну так мы приедем в Париж завтра в одиннадцать часов утра. Как вам кажется, не примет ли господин Ривье приглашения позавтракать в «Кларидже»? И если бы вы нам устроили как бы случайную встречу в кафэ^[2] …

— Пожалуй, это возможно. Лишь бы он оказался в Париже, — добавил я.

В эту минуту электрический звонок зажужжал в углу веранды.

— Разрешите, — сказал Жолио, вскочив из-за стола. — Нет, это не телефон, это звонок радио — нового, гениального изобретения. Этот призыв означает, что передает башня…. Двенадцать двадцать? Это анормально. Что случилось?

Он сел за столик, заставленный сложными аппаратами, и стал передвигать рычажки. Зажглись лампочки. Надев на уши приемник, он, скосив глаза, посматривал на нас удивленно,

— O-o-о! Подумайте! — прошептал он среди всеобщего напряженного внимания. Потом бросил нам — Сенсационные новости! Хотите послушать?

Затрещал коммутатор, и из громкоговорителя зазвучал, с половины фразы, голос:

«…пустошения в Северной Атлантике. Семь отчаянных призывов только что услышаны нашими береговыми постами в последние полчаса. Предшествуемый валом огромной глубины, циклон приближается со скоростью более ста километров в час. «Лютеция», принадлежащая компании «Гунар», с частыми резкими перерывами сигнализирует, что вдали показался водяной смерч и пары, доносятся страшные взрывы, повидимому, подводных вулканов… До свиданья господа, до свиданья! В 14 часов новая передача с дополнительными подробностями… Повторяю для тех, кто еще не слышал. Алло, алло, передает Эйфелева башня. Неожиданный циклон опустошает Северную Атлантику. Семь отчаянных призывов…»

Жолио дал голосу договорить до конца. Охваченный волнением, я смотрел на Фредерику Кобулер. Она сидела на диване, выпрямившись; глаза ее, выражавшие болезненную тревогу, были обращены на меня. «Звезда» устремила взоры в пространство и совершенно равнодушно нюхала свою пурпуровую гвоздику. Швейцарский профессор мерно попыхивал папироской.

Голос умолк. Но коротким и внушительным «шш» Жолио прервал наши восклицания и комментарии. Он орудовал со своими аппаратами. И громкоговоритель начал снова. Но теперь это были непонятные для профанов резкие модуляции аппарата Морзе. С карандашом в руках режиссер записывал в блокнот.

— Еще призыв. С норвежского транспорта^[3] «Осло», — объявил он наконец.

Потом по другой волне звук, подобный детскому рожку, прогнусавил:

— Еще одна потеря. Морской пароход «Св. Анна» из Пэмполя…^[4].

Потребовалась вся настойчивость его жены, чтобы оторвать «беспроволочника» от его страсти и напомнить ему о требованиях гостеприимства:

— В сущности, конечно, мы это скоро узнаем из передачи Эйфелевой башни…

И, повернувшись к нам в кресле, он воскликнул:

— Ах, какое несчастье, что передача картин на расстояние находится еще в зачаточном состоянии. Я уверен, что лет через десять будут существовать аппараты, которые дадут возможность у себя дома, в Европе, видеть зрелища, которые «накручиваются» там, в Атлантическом океане, за три тысячи: километров. Это должно быть чудовищно восхитительно!..

— Вы хотите сказать, ужасно, — проронила Фредерика. Мало ли — в ожидании передачи картин на расстояние — этого простого сообщения о происходящих в эту самую минуту несчастьях, чтобы заставить содрогнуться наши сердца?

— Сколько вдов, сколько сирот! — сочла своим долгом театрально протянуть «Звезда».

— Да, — комментировал я, — Теперь, благодаря радио, вся земля вибрирует в унисон. Пятнадцать лет тому назад эта катастрофа взволновала бы нас гораздо меньше, потому что мы узнали бы о ней по газетам лишь через три-четыре дня. Жизненный ритм нашей планеты ускорен, и человечество все больше и больше блокируется, образует единый организм, трепещущий от одних и тех же реакций.

— Вы забываете войну, дорогой коллега, — иронически заметил швейцарец, — ваш «блок» не однороден. Народы непримиримы, обладая различной чувствительностью…

Хозяйка дома не дала мне возразить, она ненавидела даже самые учтивые споры, — и перевела разговор на первоначальную тему.

— Во всяком случае, это уже кончено, циклон истощит свои силы, рассеется, исчезнет…

— Гм! Ты оптимистка, Сиена, — заметил Жолио. — Циклон может еще уничтожить не мало судов, находящихся в пути, прежде чем докатится сюда… как все бури Атлантики. Но это не основание, чтобы не завтракать. Давайте садиться за стол; мы дойдем до кофе к тому времени, как башня сообщит нам продолжение.

За завтраком перешли на иные темы. Вслед за закусками принялись за тюрбо^[5], и наступил молчаливый отдых: вопрос о кораблекрушениях отошел в подсознание, заговорили о других вещах. Профессор и Жолио увлеклись спором о преимуществах европейского и американского кино, и даже «Звезда» немного оживилась.

Это давало мне наконец возможность обменяться несколькими словами с моей соседкой, очаровательной кандидаткой, которую, как и меня, не интересовала затронутая тема. Но к чему приводить здесь наши слова? Банальные и холодные для всякого постороннего слушателя, они служили лишь простой поддержкой той чудесной интимности, которая возникла между нами. Глаза мои отвечали в тон ясной доверчивости, о которой говорили мне синие глаза, окаймленные черными ресницами. Чувствуя, что, находясь с ней рядом, я как бы погружаюсь в блаженство, я понял, что любовь только что соединила навсегда наши скрытые магнетические силы. Я спросил — какие ее любимые духи.

— «Ремембер», — ответила она с улыбкой. — Название немного странное, но я очень люблю этот запах. Он вам нравится?

— Он напоминает мне аромат чудного летнего дня на море, — прошептал я с благоговением. Солнце, играющее на песке, и соленую свежесть… Запах, мучительный и глубокий.

Она бросила на меня взгляд, полный бесконечной нежности; губы ее приоткрылись для ответа.

Но она не успела ответить. В эту самую минуту послышался подземный гул, глухой и продолжительный, как сильный громовой раскат; зазвенели стекла, стены задрожали, как если бы тяжелый грузовик проехал мимо дома. А вилла была совершенно изолирована в парке на краю утеса, в пятидесяти метрах от дороги.

— Землетрясение! — воскликнул я, вспомнив то, которое я пережил некогда в Италии.

Не знакомые с подобными; феноменами, остальные собеседники переглядывались скорее с удивлением, чем с тревогой.

— Да ну, дорогой коллега, вы грезите! В этих краях, никогда не бывает подземных толчков, — заметил базельский профессор презрительным тоном.

— Все же было бы благоразумнее выйти на открытое место, — возразила «Звезда», не двигаясь с места.

Несколько минут мы, готовые встать из-за стола, оставались начеку, с салфетками в руках. Но толчок не повторился, и мы устыдились своего волнения.

Первым зазвучал свежий смех юной кандидатки. Я восхищался ее откровенностью:

— Вы меня напугали, господин Маркэн.

— Я в отчаянии, сударыня, и прошу простить меня. Но мне действительно показалось, что я узнаю симптомы, предвещающие подземные толчки. Я был в Неаполе в 1912 году, когда там было легкое землетрясение, и там произошло совершенно то же, что мы только что испытали здесь.

Жолио посмотрел на часы.

— 13 часов 55 минут. Через пять минут башня, быть может, скажет нам, что случилось. Если угодно, перейдем на веранду. Кофе подано.

Но мы были разочарованы. Радио говорило лишь о циклоне, который разрастался, и о новых кораблекрушениях.

«Точное число нам неизвестно, потому что сообщение по кабелю и по радио с Северной Атлантикой прервано. Имея в виду траекторию феномена и быстроту его передвижения, метеорологическая станция предвидит сильную бурю у наших берегов Атлантики и Ла-Манша на сегодняшнюю ночь или завтрашнее утро. Судам, находящимся в настоящее время в море, предлагается укрыться в ближайшие порты… На воздушных линиях Париж — Лондон и Париж — Шербург ближайшее отправление аппаратов отменяется».

Комментарии возобновились. Но я лишь рассеяно прислушивался к ним: шестнадцатичасовой «скорый» должен был увезти меня в Париж, а мне надо было еще заехать домой в Булонь, чтобы забрать вещи. Режиссер предоставлял в мое распоряжение автомобиль; мне нельзя было терять ни минуты.

Я распрощался.

Люсенька Жолио пожелала мне счастливого пути, как если бы вопрос шел о какой-нибудь восьмидневной экскурсии; нехватало только, чтобы она попросила меня прислать ей открытки с видами южного полюса. Ее супруг, более экспансивный, наградил меня горячим поцелуем. Что же касается профессора, то он возобновил свое приглашение:

— Итак, условлено, дорогой коллега, мы завтракаем завтра вместе в «Кларидже». Мы с Эльзой выедем сегодня из Булони в 7 часов 30 минут, чтобы быть завтра в Париже к 11 часам. Приходите в 11 часов 30 минут в таверну «Рояль» и постарайтесь привести вашего друга, господина Ривье.

Я поклонился, скрывая свою радость, и пожал жесткую руку отца, потом — свежую, нежную ручку дочери. Последнее, что запечатлелось в моей памяти, была дружеская улыбка ее голубых глаз, которые я надеялся увидеть завтра опять.

II. ЦИКЛОН НА АТЛАНТИКЕ.

Я должен сказать сразу, что встреча не состоялась, и это было первое выпавшее звено цепи намеченных мною событий.

Согласно точному расписанию, я вышел из вагона в Париже в 20 часов 10 минут. Я поел в вагон-ресторане; ни театры, ни кино не соблазняли меня. Оставив свой багаж в отеле «Терминус»^[6] и отправив телеграмму Ривье, я нанял такси и отправился на бульвары подышать воздухом перед сном.

Был теплый сентябрьский вечер; толпы гуляющих и автомобилей разворачивались головокружительной фильмой среди цивилизованного апофеоза электрического света. Как и в каждое мое посещение Парижа, я лишний раз удивлялся беззаботному веселью этого города, на которое, казалось, ничуть не влияло отчаянное экономическое состояние страны и падение франка до 460 за фунт. Одни лишь разносчики газет — «Либертэ» и «Л'Энтран»^[7] —экстренный выпуск, — вносили некоторое неприятное беспокойство в поток прохожих, которые быстро раскупали и просматривали свежие, пахнущие типографской краской листки.

Чтобы прочесть их, я уселся на террасе кафэ «Кардиналь», на углу бульвара Осман.

«Бурные дебаты в Палате относительно мер, способных прекратить падение франка… В перспективе министерский кризис… Столкновение аэропланов в Виллакубле».

Относительно ожидаемого урагана газета не сообщала ничего, кроме того, что в 2 часа было передано Башне по радио. Но когда я стал разглядывать бульвар, сияющее объявление привлекло мое внимание. В глубине перспективы на крыше громадного здания «Париж — Прожектор», развертывался сказкой огненных букв:

«Буря свирепствует на Азорских островах… Новые кораблекрушения… Четвертиуаттная лампа Фебус — домашнее солнце… Гибель трансатлантического парохода «Зюдерзее»… Пейте аперитив^[8] Кишоф…»

Глубокая меланхолия разрасталась во мне при виде такого смешения вестей об ужасах и повседневщины. Я с горечью наслаждался этим вечером в Париже, последним, быть может, перед долгим отсутствием. Кто знает, — год, два, а может быть, и больше предстоит провести в печальных пустынях Антарктиды?

Но что из этого! Я никого не покидаю: я один на свете, с тех пор как мать моя и жена погибли в Париже в апреле 1918 года от снаряда «Берты»… Ирония судьбы! — в то время, когда мой госпиталь стоял в Мало, ежедневно подвергаясь обстрелу орудий Диксмюдэ… Детей нет, семьи тоже. Лишь несколько друзей, в лучшем случае таких, как Жолио и Ривье…

Славный Жан-Поль! Его благодарность — надежная. Случайно купаясь вместе лет пятнадцать тому назад, я спас ему жизнь — это так, но много ли нашлось бы людей, которые помнили бы об этом долго? Спроси я у него завтра тысячу франков, он даст мне их с улыбкой. А пока что, ему именно обязан я возможностью бежать от неудовлетворяющего меня существования; это он в последнюю минуту представил меня в качестве судового врача капитану Барко, экспедицию которого он субсидирует. Мое существование… И я перебираю в памяти последние девять лет. Девять лет жизни врача, кочующего из Парижа в Трувиль, из Трувиля в Санари, из Санари в Булонь, не имеющего возможности обосноваться окончательно и не находившего во всякого рода флиртах ничего, кроме мимолетного развлечения, оканчивающегося разочарованием… Я вижу, наконец, свою решимость сбросить этот старческий облик и обновиться путем самовольного изгнания в далекие пустыни и героической жизни на полюсе.

В это время мимо меня по тротуару прошла молодая женщина — высокая, стройная и одетая в такое же синее пальто, какое было утром на Фредерике; последняя представилась мне отчетливо; подумал — это галлюцинация, и ощутил смущение подобное тому, какое овладевало мною в ее присутствии. Ее духи «Ремембер» вызывали в моем представлении в этот парижский вечер все великолепие залитого солнцем летнего пляжа. Я опять видел перед собой ее улыбку. Фредерика! Новая заря!..

Ax! жизнь с тобой была бы, может быть, спокойнее и слаще!..

Но я пожимаю плечами, возмущенный собой и своим сумасшедшим воображением, которое уже рисует мне будущее, когда белокурая кандидатка станет верным спутником моей жизни, моим духовным союзником… Но что ты, безумец! Ты послезавтра отправляешься в Антарктиду… Твое счастье, не правда ли, эта встреча in ex-tremis^[9], которой ты не можешь воспользоваться… Я должен увидеть ее завтра! А что потом? Хорошее дело! Узнали ли мы друг друга, позавтракав вместе разок? А если наша симпатия возрастет, она лишь отравит мой отъезд, на который сегодня утром еще я смотрел, как на освобождение. И еще ее отец, этот загадочный швейцарец, — чего он от меня хочет? Чего он хочет от Ривье? Если я окажу ему эту услугу, отдаст ли он мне за это руку дочери? Да нет же! Это абсурдно. Никто так не женится — после двух коротких встреч, накануне отъезда на край света!..

Я плохо спал эту ночь, потому что слишком рано улегся в своей комнате в отеле «Терминус-северный»^[10].

Мне снился крейсер во время кораблекрушения; Фредерика была капитаном, а ее отец развлекался тем, что вылавливал удочкой плавающие трупы.

Я не закрыл с вечера ни окон, ни ставней. Когда я проснулся, в комнате было так темно, что я подбежал к окну, чтобы проверить время по вокзальным часам. Было уже восемь часов. Лил дождь, небо было свинцовое, под бешеными порывами ветра звенели оконные стекла. Это была предсказанная накануне буря. Первая моя сознательная мысль была о Фредерике, которая теперь должна была садиться на пароход в Булони в эту отчаянную погоду, которая на побережьи была несомненно еще хуже.

На авеню Вилье, у Жана-Поля Ривье, куда я отправился к 10 часам, согласно посланной накануне телеграмме, меня ожидало первое разочарование. Банкир накануне утром выехал в Биарриц, вызванный телеграммой к жене, и вернется только через два дня.

Какая неудача! Прощай надежда исполнить обещанное мною Гансу Кобулеру! Но тем хуже для него. Для меня важнее всего было позавтракать в его обществе, а главное в обществе его дочери.

Остающееся до назначенного свидания время я провел в условленном месте встречи — таверне «Рояль», читая утренние газеты и наблюдая дождь.

По последним известиям, после целого ряда новых опустошений на Атлантике, циклон достиг берегов Франции и около часу ночи обрушился на Бретань. Лодки, оставшиеся, несмотря на сделанное предупреждение, в море, потонули. Даже в портах и кое-где в заливах яростный прибой натворил немало бед.

В одиннадцать часов «Пари-Миди»^[11] принес мне новые подробности, — впрочем, краткие и случайные, потому, что циклон опрокидывал телеграфные столбы и прерывал сообщение с столицей. Даже радиопередачи получались сбитые «паразитами» магнитной бури, свирепствующей во всем полушарии.

Прибой — волна в несколько метров вышины — обрушивался постепенно на все побережья Западной Европы:

Ирландии, Англии, Франции, Испании, Португалии, «В Ла-Манше он достиг Шербурга в 3 часа, Гавра — в 5 часов и, возрастая в силе, в своеобразном мешке, образуемом загибом побережья от Соммы до мыса Гринэ, он в половине седьмого смел Беркскую дамбу, разрушая по дороге виллы, и снес железнодорожный мост через Каншу в Этапле…»

Это была большая линия из Калэ в Париж, прерванная в это утро за два часа до прохода скорого поезда, которым должны были приехать Фредерика и ее отец.

С последними остатками надежды (Кобулеры могли передумать и выехать ночным поездом) я подождал еще час. Но никто не явился.

Я позавтракал один в первом попавшемся ресторане, проклиная циклон и стараясь отделаться от преследующего меня образа Фредерики. После завтрака, выпив кофе с бенедиктином и выкурив две сигары, я обнаружил, что мне остается еще пять долгих часов до отъезда. Какая-то мизантропическая извращенность помешала мне сделать два-три визита, как я предполагал сначала; я углубился в свою угрюмую меланхолию и весь свой последний день в Париже прошатался по разным кафэ.

Столица жила, повидимому, мало интересуясь морской катастрофой, угрюмая, как бы недовольная ужасной погодой.

Беспрерывная вереница автобусов и такси, движущаяся под проливным дождем, имела какой-то мрачный, жестокий вид. На тротуарах прохожие, полускрытые зонтиками, которые они держали обеими руками, быстро передвигали ноги… ноги в серых, забрызганных грязью брюках, женские ноги всевозможных размеров и калибров в шелковых чулках и в туфлях на высоких каблуках, которые чудом сохранялись в целости при таком наводнении.

С четырех часов новые специальные выпуски газет помогли мне коротать время.

Бедствие разрасталось. Немая со вчерашнего дня Америка наконец прислала свою долю подробностей — via^[12] Пернамбуко — Дакар:

«Ранее и гораздо сильнее Восточной Европы пострадали от неожиданного урагана западная часть Соединенных штатов и Канады. Волна высотой около тридцати метров, настоящая водяная скала, обрушилась на побережье обеих этих стран (сначала на Новую Землю), уничтожая порты, вздымая суда и бросая их на небоскребы. В то время, как печатаются эти строки, жертвы насчитываются уже десятками тысяч…»

Согласно интервью с директором Метеорологической станции по поводу непредвиденной аномалии, эта двойная, так сказать, буря с головокружительным перемещением бороздила одновременно в двух противоположных направлениях Америку и Европу, как бы исходя из одного центра атмосферических и морских пертурбаций».

*

В 19 часов скорый поезд уносил меня в направлении Марселя в ранних сумерках, под проливным дождем с градом, который барабанил в стекла, как настоящая шрапнель. Обед в вагон-ресторане… Часы сплина в отделении вагона первого класса, визави — два англичанина, которые до самого Лиона упорно не тушили электричества и читали…

Солнце, пригрев мне щеку, разбудило меня. Плоский пейзаж Ла-Кро быстро мелькал в зеркале под чистой лазурью; но тополя по обе стороны насыпи гнулись под бешеным мистралем. При выезде из туннеля Нерт развернулось Средиземное море — сине-стальное, ощетинившееся белыми гребнями волн. Тут тоже была буря, но сухая буря: и корабли нашли верное убежище за многочисленными молами, которые гостеприимно раскрывали перед ними объятия от эстокады до самого Марселя, потому что океанский прибой останавливался на пороге Средиземного моря, у Гибралтарского пролива.

В восемь часов я вышел из вагона на вокзале Сен-Шарль, и такси унес меня со всем моим багажем по залитым солнцем улицам старинного Фоейского предместья, вдоль живописной и оживленной Каннебиеры, в Старый порт, где у Бельгийской набережной стоял на якоре «Эребус II».

III. ОТПРАВЛЕНИЕ «ЭРЕБУСА II».

Обычное в день отправления оживление царило на этом гордом трехмачтовом судне, построенном для борьбы со стихиями, но мне, профану, оно показалось простым пароходом. Матросы в красных фуфайках с белыми монограммами, растянутых их могучими мускулами, хлопотали у раскрытого люка, в который лебедка выгружала боченки из стоящего на набережной грузового автомобиля.

В желтой пыли, которая просачивалась из боченков и покрывала тонким слоем грузовик и мостовую, я с удивлением узнал серу.

Но дежурный у сходен уже завладел мною; он отвел меня на верхнюю палубу к капитану Барко, крепкому, лет пятидесяти, человеку с безволосым аскетическим лицом, которое фотографии журналов и газет сделали популярным еще во время его первых антарктических экспедиций.

Держа мою визитную карточку в руках, он долго и упорно смотрел на меня своими глазами морского волка… так долго, что я даже отвел глаза. Наконец он протянул мне руку и произнес с некоторой сухостью:

— Добро пожаловать, доктор… раз вы друг господина Ривье. Я не подумал в своем письме спросить вас, переносите ли вы морскую качку. Да? Потому что мы попляшем завтра под этим мистралем. — Он подозвал офицера, который наблюдал за маневрами в нескольких шагах от нас. — Лефебур… Вот господин Лефебур, мой помощник. Он отведет вас в вашу каюту, доктор. Я вас представлю вечером вашим коллегам. До свиданья.

Я последовал за помощником.

Лефебур… Роберт Лефебур… Что напоминает мне это имя? Спускаясь по лестнице, я изучал смуглое лицо моего спутника, который лукаво подмигивал мне.

— Что же это, Антуан, ты не узнаешь больше старых приятелей? Бебер, вспомни своего гимназического товарища Лилле, с которым ты обменивался почтовыми марками и который списывал у тебя латинские переводы.

Я вскрикнул. Какая неожиданная радость встретить знакомого на этом судне! И я предоставил свои фланги горячему объятию веселого моряка.

Проведя меня по узкому проходу штирборта в комнатку полупортика, которая отныне должна была стать моим жилищем на долгие, долгие месяцы, Лефебур помог мне разместить мой багаж, и пока я переодевался в мою новую форму судового врача, купленную в Булони (синяя куртка с галунами по гранатовому бархату), он сел потурецки на край моей койки и, не откладывая более, принялся меня просвещать:

— Старик встретил тебя холодновато? А? Он было выбрал уже своего племянника судовым врачом. Но так как твой друг Ривье дает все средства на экспедицию, то племянником пришлось поступиться в твою пользу. Но это неважно, тебе повезло, что ты стал здесь судовым врачом, то есть почти независимым человеком. Если бы ты был офицером, например, тебе бы, пожалуй, пришлось надевать латы. Или даже если бы ты входил в состав технического персонала… Потому что, знаешь ли, мы везем: натуралистов, фотографов-кинематографистов, геологов — палеонтологов, минералогов… Целую Академию наук. Не считая (ты этого не знаешь, вероятно) инженеров. Один, два, три, четыре инженера: Да, сударь, четырех горных инженеров на южный полюс! Это тебя поражает, но тебя ждет еще не мало сюрпризов. Если я расскажу тебе о нашем грузе: экстракторы, бараки, передвижной мост, переносная железная дорога с рельсами на много километров, и наконец (держись, дружище!) девятьсот бочек. серы! Ты чистосердечно верил, судя по газетам, что мы отправляемся прямо к полюсу и притом с чисто научней целью? Но это было бы несвоевременно: ведь теперь на южном полушарии только начинается весна; а кроме того, скажи, похоже ли это на такого дельца, как твой друг Ривье, не «оплатить» себе экспедицию? Итак, мы отправимся сначала в Габон, где и сдадим девятьсот бочек серы (кошмар капитана — «этот смелый исследователь», как называют его газеты, бесится, видя себя в роли капитана вульгарного грузового парохода). После чего… Но я расскажу тебе это позже. Ты готов? Теперь 10 часов, поедем позавтракать на Каннебиеру. Я сегодня не дежурю, и мы отправляемся только в 16 часов.

Держась под-руку и преодолевая бурные порывы мистраля, мы отправились в город и уселись на крытой террасе кафэ «Гласе». И над рюмками кюрассо^[13] начался неизбежный в день отплытия разговор — о буре. Я стал расспрашивать Лефебура:

— Я не читал газет сегодня утром. Что в них говорится?

— Ничего нового со вчерашнего дня, материальные убытки и жертвы… Но, когда я сходил с вахты недавно, Мадек, радиотелеграфист, говорил мне о длинной передаче, только что им принятой, которая дает объяснение прибою. Вопрос действительно в подводном вулканическом извержении. Грузовому пароходу «Шамплайн», идущему из Монреаля в Гавр, удалось захватить океанское течение вдоль, а не поперек: (в последнем случае он бы погиб), он сигнализирует, что заметил на северном горизонте новый, остров на 43° восточной долготы и 55° северной широты. Положение определено приблизительно, потому что судно уже двое суток, вследствие сильного тумана, лавирует наугад. Остров, очевидно, вулканического происхождения. И так как в этом месте глубина океана достигает четырех тысяч метров, можешь себе представить, какое перемещение вод должна была вызвать эта масса лавы, поднявшаяся на поверхность океана…

Мы позавтракали на набережной Рив-Нейве в ресторанчике «Ла-Каскад», где, как обычно в Марселе, сидели бок-о-бок докеры в простых рубахах и элегантные парочки, которых ждали собственные автомобили.

Наслаждаясь «ракушками» — лиловыми, зелеными, медвежьего цвета — и традиционным буйабезом^[14], мы рассказывали друг другу свое существование со времени окончания училища. Каждый из нас говорил, собственно, для себя и из вежливости делал вид, что слушает другого.

За полчаса до снятия с якоря, т. е. в три с половиной часа пополудни, мы направились к «Эребусу II», трубы которого извергали густые клубы дыма.

Огромная толпа запрудила всю набережную, где затертые ею трамваи тщетно трезвонили; ветер разносил героические звуки орфеона, который устроился тут же в толпе рядом с фотографами и киносъемщиками. Понадобились усилия двух полицейских, чтобы проложить нам дорогу.

Но на судне наблюдалась растерянность. На носу и на корме весь экипаж озабоченно и тихо переговаривался. Все глаза были устремлены на капитана Барко, который шагал по своему мостику, скрестив на груди руки и сердито нахмурив брови.

— Не едем! — прошептал нам начальник судовой команды Нерфи, когда мы вступили на палубу. — Распоряжение министерства. «Старик? в бешенстве. Остерегайтесь, господин Лефебур… Ах, доктор, только что получена для вас депеша по беспроволочному… Она у Ле-Мулека. Да вот он вас разыскивает, этот высокий рыжий, который разговаривает с вахтенным,

Я подбежал к матросу, получил синий конверт и вскрыл его с сердечной дрожью.

Подписано: «Ганс Кобулер».

Профессор извинялся за неудавшееся свидание и посылал мне свои и своей дочери пожелания счастливого пути.

У меня закружилась голова. На этой палубе судна, среди звуков музыки и воя расходившегося мистраля, который вырывал у меня из рук листок, мне казалось, что я снова вдыхаю аромат духов Фредерики и слышу дорогой голос: «Счастливого пути, доктор!..».

Несколько долгих минут простоял я, склонившись на борт, и глядел, как зачарованный, на сверкающую поверхность воды.

Но Лефебур вернулся и хлопнул меня по плечу:

— Не плохие вести, дружище? Наверное от твоей подружки? Это видно по твоей физиономии. Счастливец! А кстати, знаешь, что происходит? Нас задерживают. И мы ожидаем курьера министерства, который решит нашу судьбу. Будьте готовы сняться с якоря завтра 8 утра, — говорят по беспроволочному. «Старика» чуть не хватил удар: он хотел ослушаться и все-таки уйти. Но подожди минутку: я пошлю к чорту всех этих идиотов, которые смотрят на нас. Они осточертели нам со своей музыкой. Раз мы не уходим сегодня.

При таких-то тревожных обстоятельствах вошел я в контакт со своими сослуживцами и с ученым персоналом «Эребуса II». Множество гипотез, которые с волнением строились всеми по поводу задержки судна, создавали атмосферу сближения, окутавшую и меня. Эти несколько часов общего волнения сделали больше для моего знакомства с судовым обществом, чем сделали бы несколько дней обычных визитов.

Двое из моих новых компаньонов (кроме Лефебура) казались мне особенно симпатичными: минералог Исидор Грипперт, молодой человек, лет тридцати, с круглыми очками на близоруких глазах, который интересовался также астрономией — моя «скрипка Энгра»^[15] и геолог-палеонтолог Максим Вандердааль, северянин^[16], как и я.

Прежде чем провести на якоре у Бельгийской набережной свою первую ночь на судне, которое должно было качаться теперь на разбушевавшихся волнах Средиземного моря, я воспользовался этой отсрочкой, что-бы послать «Гансу Кобулер, отель «Кларидж», Париж», длинную, очень любезную телеграмму. По какой-то административной тонкости почтовое отделение «Эребуса II», которое, между прочим, получило беспроволочную на мое имя, не имело права передавать частных телеграмм с тех пор, как судно было задержано. Пришлось бежать на городской почтамт.

*

С семи с половиной часов утра, машины были под парами и ждали только посланного из министерства и приказа сняться с якоря. Мистраль дул с прежней силой, но на этот раз зевак на набережной было мало: ни одного журналиста, никаких официальных представителей.

Ровно в восемь часов полным ходом подлетел такси и остановился перед мостками «Эребуса II». Капитан корвета в полной форме взошел на борт и, раскланявшись с нами холодно, но учтиво, исчез в каюте капитана Барко.

Пятью минутами позже оба взошли на мостик, оживленно беседуя: Преобразившийся капитан Барко казался веселым несмотря на теоретическое разделение своего авторитета с морским офицером. Но последний, заложив руки. в карманы, подчеркивал свое равнодушие к производимым маневрам.

Прозвенел звонок в машинном отделении. Раздались приказания. Выбрали якорную цепь, винт заработал в жирной воде порта, набережная стала потихоньку удаляться, и с постепенно возрастающей скоростью заскользила перед нами панорама обоих берегов, и Каннебиера, все уменьшаясь, виднелась лишь в перспективе за кормой.

Элеватор протянул на минуту над нашими головами свою футуристическую арку; прошли мимо форта Сен-Жана; первый толчок боковой качки заставил меня зашататься на ногах. Телеграфные звонки регулировали ход судна, согласно приказаниям капитана: «Левый борт… Усилить… Полный ход…», и «Эребус II», носом на юго-запад, пошел нормальным ходом по пятнадцати узлов в час, несмотря на все усиливающуюся боковую качку.

Уцепившись за носовую платформу верхней палубы, забрызганный пеной, с горящими от бешеных порывов мистраля глазами, я смотрел на удаляющиеся берега Франции и думал о Фредерике.

Я начал испытывать первые приступы морской болезни, когда раздался резкий свисток. Матрос, тронув меня за плечо, попросил спуститься на нижнюю палубу.

Там я нашел в сборе весь штаб и весь ученый персонал. В центре стояли морской офицер и капитан Барко.

— Господа, — объявил последний, окинув нас блестящим гордостью взглядом, — господа, мы не идем к южному полюсу. Республиканское правительство поручает нам другую миссию, и я имею честь представить вам господина де-Сильфраж, капитана корвета, который является носителем министерских приказаний,

Нам поручено исследовать новый остров, временно названный островом N, который вынырнул три дня тому назад среди Атлантики благодаря подводному вулканическому извержению,

IV. ОСТРОВ N.

Первые четыре дня плавания оставили во мне воспоминание лишь об ужасно мучительной дурноте. Меня трясло в моей койке, как на тех колесницах с сумасшедшими движениями, которыми изобилуют ярмарочные карусели. Я как сейчас вижу перед собой полупортик моей каюты, вздымающийся к белесому небу и в ту же минуту опускающийся в какую-то бездонную пропасть на дно морское, погружающую мою каюту в жуткий могильный мрак. Я вижу лицо юнги, который навещал меня, тщетно уговаривая поесть, и Лефебура, с непромокаемого плаща которого ручьями текла вода. Лефебур бросал мне в приоткрытую дверь:

— Ну что, дружище, все такой же кислый? Ты не расположен еще притти полечить этих господ, твоих товарищей по науке?

Все могли бы скончаться, и в то время это меня ничуть не обеспокоило бы. Единственным серьезным несчастьем за эти четыре дня было исчезновение геолога Вандердааля, которого волной смыло в море. Но тут я все равно ничем бы не мог помочь и только искренно пожалел, когда узнал о безвременной гибели моего симпатичного и несчастного земляка.

Не я один испытал мучения морской болезни, которая произвела большие опустошения в рядах ученых; три места за столом в кают-компании пустовали еще, когда я наконец 12 сентября явился к завтраку. Море было еще не спокойно, но меня больше не укачивало, и я чувствовал волчий аппетит.

Согласно господствующему на всех судах во время дальних зимних плаваний обычаю, в целях теснейшего объединения всех членов экспедиции, для более успешного сопротивления холоду и для создания атмосферы товарищества и сплоченности людей против враждебной им природы, все семнадцать членов штаба (за исключением находящихся на вахте) и весь ученый персонал кушали за одним столом, возглавляемым то капитаном корвета, то капитаном Барко.

— А я думал, что вы не боитесь качки, доктор? — заметил последний с иронией при моем появлении.

Но этим только и ограничилась вся его месть, и я должен сказать, что впоследствии его недовольство моим назначением скрылось под безукоризненной вежливостью, обычно свойственной ему, за исключением редких приступов гнева, когда он становился необыкновенно груб, и в ругани, — он ругался исключительно на английском языке, — превосходил любого американского боцмана.

Мой насмешливый друг Лефебур стоял на вахте, а соседи, минералог Грипперт и радиотелеграфист Мадек, ограничились безобидными шутками.

Открытие острова, к которому мы плыли, было, на первый взгляд не менее героической целью, чем наше первоначальное назначение, и интерес предприятия поддерживал в публике миролюбивое и терпимое настроение. Кроме того, ученые видели во мне собрата, а моряки относились к судовому врачу, лицу, почитаемому почти наравне с «командиром, после бога», с уважением, к которому мы не привыкли на суше.

Мы подходили к вероятному месту нахождения острова. Но указания долготы и широты, данные пароходом «Шамплайн», оказались ложными; втечение двух суток тщетно продолжались наши поиски наугад, в северном направлении…

Несмотря на то, что буря ослабела, и лишь мертвая зыбь волновала водную поверхность, море было совершенно пустынно под черным небом. Трансатлантическое сообщение еще не было восстановлено после циклона; да, впрочем, если верить радио, морские силы Соединенных штатов были «практически уничтожены», а силы европейских стран сильно пострадали.

Со времени отъезда из Марселя, из сведений о Франции и Америке, воспринятых нашей антенной, мы почерпнули мало нового, кроме описаний колоссальных бедствий, причиненных на океане «вулканическим извержением». Во всех странах была организована подписка в пользу жертв циклона; об этом говорилось гораздо больше, чем об острове N.

Выражали даже сомнение по поводу его существования, и газеты называли это сообщение уткой. Несмотря на это, в Совете Лиги наций, по предложению французского делегата, обсуждался вопрос о том, какому государству будет вручен мандат этой вновь открытой территории. Но так как мы посылали всю свою корреспонденцию «секретным шифром», радиостанции не выдавали публике секретного назначения «Эребуса II», и мы в полнейшем «инкогнито» плыли к острову, имея преимущество в несколько дней в том неправдоподобном случае, если бы у какой-нибудь другой нации также нашлось оборудованное судно, готовое к отплытию в полярные моря.

Наконец 14 сентября мы были в виду острова N, в двухстах милях к северо-западу от указанного места. Небо было облачное, погода пасмурная. Был резкий холод, несвойственный этому времени года. Сильный норд-ост обдавал нас своим ледяным дыханием; сильный дождь порывисто хлестал наши лица, несмотря на поднятые капюшоны плащей. В промежутке между двух «склянок», около полудня, раздался крик: «Земля у левого борта!» Когда профаны смогли наконец различить ее, они увидели нечто вроде снежного конуса, возглавляющего черные утесы, резко выделяющиеся на фоне свинцового неба.

Остров имел приблизительно шесть километров в длину, а конус — девятьсот метров высоты. Но больше всего поразило нас то, что над вершиной его не видно было ни паров ни дыма.

— Это все-таки забавно, — бурчал Лефебур (мыс ним приютились за причальным плотом у рубки, которая немного защищала нас от дождя и ветра). — Это очень странно для вулканического острова. Я видал один такой в 1909 году, в Зондских островах, недалеко от знаменитого Кракатоа. Ну что же, он был не более нескольких сот метров длины и еле выделялся над уровнем моря. Можно было подумать, что это спящий кит… Но тот-то дымился, уверяю тебя, он дымился, как десять фабрик, дымился через все поры, даже спустя месяц после его появления.

Подвигаясь прямо к острову, «Эребус II» замедлил ход. Оба капитана с биноклями в руках тщательно изучали поверхность острова, подыскивая подходящее для причала место. На мостике, рядом с ними, рулевой с приемниками измеряющего глубину аппарата на ушах громко выкрикивал цифры.

Капитан Барко с минуты на минуту ожидал появления плоской возвышенности, на которую, логически, должен был опираться новый остров. Ничего подобного; глубина держалась от трех тысяч восьмисот до четырех тысяч метров.

Тем временем остров стал ясно виден даже невооруженным глазом. Конус, свободный от снега в своей нижней части, оказался тёмнокрасным, с желтыми крапинками и совершенно другой породы, чем цоколь, состоящий из черной скалы, изборожденной жилами. Одна из них делала возможным доступ к плоскогорию, окружавшему основание снежного конуса.

Лефебур обратил мое внимание на странную форму последнего:

— Точная копия силуэта мыса Корковадо в Рио-де-Жанейро, когда смотришь на него с бульвара Бота-фого. Силуэт только, не цвет… Из чего, чорт возьми, состоит он, этот-то Кормовадо? Можно бы поклясться, что он из красного дерева с золотой инкрустацией.

Так как до наступления темноты оставалось не более двух часов, нечего было и думать обойти остров, чтобы найти более благоприятное место для высадки. В своем нетерпении (разделяемом, впрочем, всеми) ступить на эту новую землю капитан направил судно к ближайшей извилине черных утесов.

Мы были от них на расстоянии всего лишь полумили.

— Четыре тысячи пятьдесят метров, — объявил рулевой.

— Это совершенно неправдоподобно! Это невероятно! — воскликнул капитан. — Что же этот остров вынырнул из глубины, как вершина базальтовой горы, или как стержень колонны? Если так будет продолжаться, нам даже нельзя будет бросить якоря.

Действительно, на всем видимом прибрежьи не было ни одного рифа, ни одного осколка срытых подводных камней; морской прибой ударялся непосредственно о подножие вертикальных утесов, обнаженных, как свежий обломок.

В небольшом подобии бухточки глубина оказалась все еще в четыре тысячи метров. «Эребус II» остановился.

В море была спущена моторная шлюпка. Капитан назначил одного механика и четырех матросов, Лефебура, Грипперта, инженера Фреснеля и меня, чтобы сопровождать де-Сильфража и его самого в этой первой высадке.

— Но, — заметил он, — мы, вероятно, встретимся с неостывшей еще лавой. Я раздам вам зимние сапоги с амиантовыми подошвами. Это — великолепная термическая изоляция, которая предохранит наши ноги от жара, так же, как предохранила бы от холода.

Экипированные таким образом, мы уселись на местах, и шлюпка отчалила под ритмическое постукивание мотора, глухо отражаемое утесом. Дождь ручьями стекал с наших плащей. Меланхолия ландшафта угнетала даже жизнерадостного Лефебура. За все время переезда единственными словами — кроме слов команды, — нарушившими молчание, были замечания Грипперта; он с странной настойчивостью обращал наше внимание на абсолютное отсутствие моллюсков и морских водорослей у подножия утесов… и на идеальную чистоту их, хотя было как раз время отлива.

Но что же тут удивительного, раз остров существовал всего лишь десять дней, раз он только что появился на свет, порожденный взрывом центрального пламени? И никто не удостоил минералога ответом.

Мы были взволнованы, высаживаясь на эту девственную почву, по которой никогда еще не ступала нога человека, и попирали ее с робким почтением. Шаги наши звонко отдавались, как на металлических плитах! Не видно было ни камушка, ни травинки, ни мха, ни лишая.

Капитан корвета первый соскочил на землю. Он держал в руках длинную палку, обернутую с одного конца в кожаный чехол. Это было трехцветное знамя, которое он развернул, произнеся звучным голосом: — Именем правительства и народа французского, я, Альберт де-Сильфраж, офицер национального флота, объявляю этот новый остров во владении моей страны.

Он подкрепил эту формулу выстрелом из револьвера, повторенным многоголосым эхо ущелья, потом стал искать какой-нибудь расселины, чтобы воткнуть древко своего знамени. Но почва была тверда, как скала, и матросу сильными ударами кирки не удалось оторвать ни одного осколка; лишь тонкие чешуйки, похожие на металлические стружки, отделялись под ударами. Пришлось отказаться от этого намерения; знамя свернули, засунули обратно в чехол, и одному из матросов было поручено нести его до более удобного места.

Высадившись на сушу, минералог и инженер тотчас бросились на четвереньки, чтобы рассмотреть почву.

— Железо, — бормотал первый. — Природное железо! Внешнее окисление… Очевидно! Так и есть, не может быть сомнения.

— Я бы скорее сказал, что это базальтовая скала, — сомневался инженер. — Порфирородный черный сапфир, если не ошибаюсь… Жаль, что нет больше бедного Вандердааля. Он живо определил бы нам природу и возраст этого грунта.

— Так вы думаете, что минералог не разбирается в этом так же хорошо, как геолог, — возмутился Грипперт, поднимаясь на ноги.

В свою очередь капитан Барко нагнулся и ладонью пощупал почву. У него вырвался крик удивления:

— Но… но эта почва холодна.

— А вы полагали, что она горячая, капитан? — с иронией спросил Грипперт.

— Еще бы! Раз на этом самом месте восемь дней тому назад был океан в четыре тысячи метров глубины. Ведь несомненно надо было, чтобы произошло вулканическое извержение, разлитие горючих материй из самого ядра земного шара до морской поверхности…

— И для того, чтобы этот остров являлся базальтовой скалой порфирородного черного сапфира или какой-нибудь другой аналогичной лавы, — поддерживал инженер. Температура плавления лавы в среднем равняется четыремстам градусам; она могла остыть, но железо, доведенное до состояния плавления — тысячи пятисот градусов, — было бы еще раскалено докрасна, несмотря на восемь дней дождя и холодного воздуха...

— Господин Фреснель, мне кажется, что вы заблуждаетесь, а что господин Грипперт прав, — заявил вежливо флотский офицер. — Посмотрите сюда.

И, вынув из кармана маленький компас, который он носил в виде брелока, он поднес его к стенке скалы. Магнитная стрелка заколебалась на своей оси, обозначая притяжение. Несомненно, что это была действительно железная черная скала.

Инженер присоединился к общему мнению. Окинув взглядом окрестность, он воскликнул, сразу просияв:

— Но тогда, господа, этот остров — рудник. Неисчерпаемый рудник. Здесь больше железа, чем во всех вместе взятых залежах железа всего мира. Да еще в самородном состоянии, не в форме минерала… У нас здесь хватит пищи для всей земной промышленности, даже если бы она утроила, удесятерила потребление втечение многих тысяч лет.

— Это целое состояние для Франции, — провозгласил де-Сильфраж. — Вы, капитан, не жалеете более, что не попали на южный полюс?

Минералог продолжал свои исследования. Его пронырливые глаза остановились на Лефебуре и на мне в ту минуту, как мы занялись обследованием малюсенького ручейка, который протекал по крутому склону ущелья. Забавный феномен — вода была кроваво-красная.

Лефебур попробовал ее, но тотчас выплюнул с отчаянной гримасой.

— Чорт, — пробормотал он. — Она здорово железиста. Но увидишь, старина Антуан, что эскулапы, твои собратья, объявят ее восхитительной для ревматиков и прочих калек и устроят здесь курорт.

Подойдя к ручью, Грипперт зачерпнул пригоршней воду и, дав просочиться жидкости, с интересом стал рассматривать на своей ладони, окрашенной в красный цвет, три-четыре желтоватых камешка, величиной с кукурузное зерно.

— Золото! — воскликнул я, подпрыгнув от удивления.

— Золото! — повторил Лефебур своим звучным басом. — О боги! Золотые самородки! Я видел такие в Капштадте… Это золото!

Магическое слово в одну минуту привлекло к нам всех наших спутников, в том числе и; матросов.

— Это действительно не может быть ничем иным, как золотом, — подтвердил инженер, взвешивав зерна, которые минералог, не говоря ни слова, высыпал ему на ладонь.

Они переходили из рук в руки. При их холодном и плотном прикосновении энтузиазм охватил нас. Огромная надежда!

— Золото! — подхватил капитан Барко. — Где вы это взяли, господин Грипперт?.

— Там, в ручье, очевидно, берущем начало у подножия этой вершины, увенчанной снегом. Эта вода насыщена хлористым золотом — легко растворимой и даже расплывчивой солью. Следовательно, повидимому, вершина эта, вся или частично, представляет собой пудинг или, если вы предпочитаете, густые выжимки из хлористого золота и золотых самородков. Это кажется мне правдоподобным, но, повторяю, чтобы убедиться, следует подняться на вершину и проверить мою гипотезу на месте.

— Вперед, вперед! — прогремел де-Сильфраж.

Но прежде всего капитану пришлось призвать к порядку четырех матросов, которые с увлечением рылись в ручье и набивали себе карманы самородками, и приказать механику, под угрозой кандалов, не покидать шлюпку.

Подъем начался. Не прошли мы и ста метров, как ущелье стало суживаться между высокими железными стенами, постепенно превращаясь в узкий зигзагообразный коридор, наконец, в узкую щель в один-два метра ширины. Нам пришлось растянуться индейской цепью, бредя по красной воде, под дождем и градом, которые еще больше сгущали зловещий сумрак. Наши амиантовые подошвы, предназначенные для хождения по снегу и льду, рвались на шероховатостях этой металлической почвы.

Пожираемые любопытством, мы все же продолжали подвигаться вперед, не обращая внимания на приближающиеся сумерки.

Но, по прошествии получаса этого убийственного подъема, матрос, шедший впереди в качестве разведчика, испустил крик бешеного отчаяния: проход упирался в вертикальную стену, с которой каскадом ниспадала красная вода, смешанная с подскакивающими самородками. Стены были гладкие, как ладонь, и достигали высоты ста метров. Не было никакой возможности преодолеть это препятствие. Пришлось отступить. Подобрав несколько зерен золота, мы спустились обратно по ущелью, окутанному почти абсолютным мраком. Промокшие, разбитые, с израненными ногами (потому что наши амиантовые подошвы превратились в лохмотья), мы заняли места в шлюпке, а пятью минутами позже были опять на «Эребусе II», где каждый поспешил в свою каюту, чтобы переодеться.

V. УРОК АСТРОНОМИИ.

Все сошлись в кают-компании с восклицаниями благодушного удовлетворения. Электричество блестело, радиаторы, наполненные горячей водой, поддерживали температуру, приятно контрастировавшую с холодом и и сыростью снаружи. Крепкий грог окончательно вернул нам душевное равновесие, и когда задымились трубки и папиросы, разговор, доселе обрывистый и беспорядочный, стал наконец более связным. Мы рассказали оставшимся на борту товарищам о нашем открытии. Каждый выражал нетерпение. Всем хотелось поскорее дождаться завтрашнего дня, чтобы снова попытаться подняться на верхнее плоскогорье железного утеса, добраться до снежной вершины и убедиться, что из нее именно происходит золото, катящееся по красному ручью.

Но никто не решался верить в это сказочное богатство. Несмотря на образцы, которыми каждый любовно побрякивал на ладони, нас не оставляли сомнения. Остров из железа и золота, вынырнувший из пучины при извержении и остывший после восьми дней существования до температуры окружающей атмосферы… Нет, это абсурд! Капитан явился выразителем общего желания: — Господин Грипперт! Вы, несомненно, составили себе определенное мнение на этот счет? Я буду вам очень обязан, если вы нам его сообщите.

Минералог, со вторым стаканом грога в левой руке, грел у радиатора правую, обожженную кислотой. Он повернулся к нам:

— Охотно, капитан! Я убежден твердо и могу вам резюмировать в двух словах. Этот остров не есть результат вулканического извержения. Он даже не земного происхождения. Лишь кислород, который облек его поверхность тонким слоем железистой окиси, заимствован у газа, которым мы дышим, впродолжение нескольких секунд, когда его поверхность — только она — была раскалена добела, вследствие своего трения об атмосферные слои… Другими словами, господа, если не замечается никакого повышения температуры на почве этого острова, состоящего из массы железа и золота, повидимому, оторванной от геологических слоев, существующих уже втечение сотен или тысячи веков, то это потому, что в этом острове мы имеем глыбу вещества, явившегося из глубин пространства. Осколок какой-нибудь неведомой планеты, крошечное светило, упавшее с небес… гигантский аэролит… болид!

Последовал общий взрыв негодования:

— Что вы хотите сказать? Это абсурд! Болид таких размеров? Да он бы проломил земную кору! Видали вы его падение? Его бы заметили, как всякое другое светило, в предшествующие ночи…

Но Грипперт выдержал бурю.

— А почему бы нет? Если этот болид упал в море наискось, рикошетировал, как камушек? Перевернувшись, быть может, несколько раз вокруг собственной оси, он истощил первоначальную силу падения до того еще, как достиг дна океана и земной коры, которая к тому же имеет добрых пятьдесят километров толщины.

— Господин Грипперт, — подхватил капитан, — не можете ли вы выражаться понятнее?

— Так вы желаете лекцию?

— Да, да! Просим, просим! Начинайте, Грипперт!

— В таком случае я попрошу немного внимания, господа, — заявил минералог, скрестив руки и приложив указательный палец к губам.

Он сосредоточился. Всё замолкли. И, как в аудитории, он начал, протянув обе руки на стол:

— Разрешите мне сначала маленькое отступление в область астрономии, науки, которая, по счастью, мне не чужда: преимущество, которым я особенно горжусь в наш век узкой специализации, затрудняющей научный синтез…

«Господа, межпланетное пространство не есть абсолютная пустота, как представляет себе обыватель. Не говоря уже о множестве энергий, которые непрестанно скрещиваются в эфире — электромагнитные волны, линии сил, поля тяготения, — пространство населено более или менее рассеянными частицами материи о существовании коих свидетельствуют падающие звезды, знакомые, вероятно, каждому из вас. Они следуют в общем вокруг солнца по определенным орбитам и путям комет. Это— течения частиц, которые следуют друг за другом, как четки; земля проходит через них в определенные периоды года. Так нами видимы созвездия: в августе — Персея, в ноябре — Льва, в декабре — Близнецы… Но падающие звезды относятся к величинам самого ничтожного порядка (самое большое в несколько) граммов), и вспышки вследствие трения о верхние атмосферические слои достаточно, чтобы превратить их в газ… улетучить их без остатка.

«Есть и другие, более значительные частицы небесной материи: осколки мертвых светил, бывший ли маленький спутник раздробленной земли, как думает Станислав Менье, скалы, отброшенные вулканами луны или других планет — по Эмилю Бэлло… или материя, существующая со времен первобытной туманности происхождения, — наука окончательно не высказалась. Материя эта движется в пространстве без нашего ведома. Пространство населено ею. Но мы замечаем ее лишь тогда, когда ей случается проникнуть в земную атмосферу, где она поверхностно накаляется добела, как падающие звезды. Одни, блеснув лишь минуту, ускользают из зоны притяжения земли и, катясь по касательной, продолжают свой беспорядочный бег. Их больше никогда не приходится видеть. Другие — несколько сотен в сутки для всей земли, — удержанные притяжением, или целиком доходят до почвы и внедряются в нее или разряжаются в воздухе и падают в виде осколков. Земля от самого начала своего существования, по подсчету ученых, получает их по несколько кубических километров в столетие. Также, конечно, и другие планеты. И со времени открытия радиоактивности думают, что даже солнце извлекает из этих внешних сил материалы, необходимые для поддержания его радиоактивности… «Солнце, — писал Аррениус, — питается аэролитами, как животные — травами».

«Лишь сотню лет тому назад, слишком осторожная в определениях, официальная наука признала внеземное происхождение болидов — после замечательного падения, имевшего место в Л'Эгле в начале девятнадцатого столетия. С тех пор были констатированы тысячи случаев, и все общественные и частные музеи обладают более или менее значительными обломками железа метеоритов. Потому что чаще всего, господа, эти маленькие небесные светила состоят из железа. И греческое название этого металла — «Сид ерос», которое означает равно «металл-железо» и «светило и звезду», также служит нам доказательством того, что интуиция первобытных людей не дожидалась декретов Академии наук, чтобы отождествить болиды с глыбами железа и метеоритов; из них они охотнее всего выковывали свое оружие и орудия производства вследствие легкости, с которой они поддавались обработке, а также вследствие их особых качеств, обусловленных заключавшимися в них следами никеля и марганца.

Величина метеоритов, собранных или обнаруженных до сего времени, простирается от нескольких граммов до сотен тысяч кило. Вы можете видеть в Парижском музее железную глыбу в шестьсот двадцать пять кило, найденную в Кайле, в Приморских Альпах. Норден Шмидт открыл их пятнадцать штук на острове Диско (юг Гренландии) весом от восьми до двадцати тысяч кило. В канионе Диабло (Арризона) есть кратер в семьсот метров в диаметре или два километра в окружности, вырытый метеоритом в сто пятьдесят метров в диаметре, но этот последний разорвался вдребезги, и осколками его осыпаны все окрестности кратера. Даже a priori^[17] и не видав этого острова, который является неопровержимым доказательством, было бы нелепо отрицать, что могут существовать и даже существуют еще более крупные болиды. Мы не знаем ни всей поверхности земли (а главное еще более обширного дна морей, которое, вероятно, поглотило четыре пятых всех упавших болидов), ни всех возможностей межпланетного пространства. Некоторые области пространства должны быть более богаты странствующими материями, чем другие; одного вида луны достаточно, чтобы заставить нас допустить это, если верить новейшей гипотезе, которая приписывает массовому притоку болидов «кратеры» нашего спутника, до странности похожие на воронки от снарядов.

Надо ли ожидать когда-нибудь такой небесной бомбардировки, первым вестником которой и является, быть может, болид, образовавший остров N? Очень возможно, и будущее это покажет нашим потомкам. Во всяком случае, не подлежит сомнению следующий факт: обломок светила — глыба из железа и золота в несколько километров в диаметре — подвигалась 5 сентября, восемь дней тому назад, в той же части пространства, что и земля. Эта глыба свалилась в Атлантичесий океан по наклонной траектории, направленной с востока на запад, — обстоятельство, которое странным образом усилило действие воздушных и морских волн на Новую Землю и на американское побережье, расположенное значительно ближе к месту падения, чем старый континент. Человеческие глаза видели падение этой глыбы, господа, и если бы вы не были загипнотизированы, как весь мир, этими анекдотическими известиями об урагане (так квалифицировал минералог гибель ста пятидесяти судов и нескольких сот тысяч человеческих жизней), вы обратили бы больше внимания 6 сентября на радиограммы, переданные тремя судами, избежавшими рокового вала, которые указывали на появление необычайно яркого болида, в диаметре превышающего двойной диаметр луны. За час до того, как обрушилась на них губительная волна, они среди бела дня видели, как он упал за горизонтом.

«А теперь, господа, я не буду больше утруждать вашего внимания. Но, если капитан разрешит, я буду просить господина Мадека передать по радио весть Академии наук, чтобы зафиксировать дату и объявить донесение, которое я почту своим долгом написать о болиде Атлантики… об острове N.

— Об острове Фер-е-ор^[18],—крикнул смешливый Лефебур.

Громкое ура приветствовало этот экспромт.

— Да, да! Именно! Остров Фереор! Остров Фереор! — Но звучный голос капитана корвета водворил тишину:

— Остров Фереор? Пусть так. Название красивое и гармоничное. Но временно оно только для нас одних. А вас, господин Грипперт, я попрошу не двигаться. Господин Мадек получил строжайшее приказание, — и я здесь публично подтверждаю его, — соблюдать строжайший секрет как относительно природы острова, так и точного его местоположения.

«Сегодня же вечером правительство республики будет информировано о том, что мы открыли остров и вступили во владение им, но вам известно, что Лига наций еще не высказалась окончательно относительно того, кому будет передан остров N. Передать по радио, что он из золота? Даже шифром? Ба! Мы знаем, чего стоят государственные секреты, со всеми этими случайными «утечками» в министерстве, где сейчас все шпионы на-чеку. Мы рискуем попасть впросак перед Лигой наций и привлечь сюда кучу золотоискателей. — Без них и так тут не обойдемся, — подтвердил капитан Барко. — И я присоединяюсь к вашему мнению, капитан, что надо соблюдать тайну. Но, во всяком случае, наше право на оккупацию острова неотъемлемо. Франция…

— Для Франции это единственный, незаменимый случай поправить свое финансовое положение. И на нас лежит обязанность помочь ей использовать этот случай, пока не поздно. Кто знает, что готовит нам будущее? Разработка должна начаться завтра же.

— Мы хорошо снабжены, к счастью, — пробормотал капитан Барко.

Объяснять ничего не пришлось, но ни для кого на «Эребусе II» не была тайной настоящая цель экспедиции. Лефебур, который давно угадал истину, дня два тому назад поделился с нами своими догадками.

Судьба оказала большую услугу правительству республики, остановив его выбор на «Эребусе II», который был совершенно готов и снаряжен для полярной экспедиции. В действительности капитан Барко, покрытый славой, но совершенно разоренный предыдущими плаваниями, добился субсидии у финансиста Жана-Поля Ривье, лишь согласившись сочетать свои научные цели с более практическими, конкретизированными в грузе серы.

По некоторым признакам, обнаруженным во время предыдущего плавания, около 82 параллели, к югу от вулкана Террор, существовала золотоносная жила. Вот почему кроме научного персонала «Эребус II» принял на борт четырех горных инженеров; вот почему под проницательными взорами Лефебура люки поглотили целое рудничное оборудование: бараки, взрывчатые вещества, переносной мост, экстракторы, рельсы, локомотивы и вагонетки Дековиля.

Когда по улыбкам присутствующих он увидел, что все в курсе дела, капитан Барко добавил:

— Господа, мы не только обогатим судовладельца, на что мне пришлось согласиться, чтобы получить возможность вернуться к полюсу, мы сделаем лучше того… Мы спасем кредитоспособность нашей родины, мы восстановим богатство Франции. С завтрашнего дня мы начнем грузить желтые камешки острова Фереор.

VI. НЕБЕСНОЕ ЗОЛОТО.

За ночь погода улучшилась. К утру дождь перестал, но черные тучи, гонимые норд-остом, все еще цеплялись за снежную вершину.

Предпринятое на рассвете круговое плавание у острова Фереор дало нам возможность лучше рассмотреть его геологическое строение и найти на западной его стороне удобное для высадки место.

Каменистая часть болида, выдающаяся над поверхностью океана, как цоколь, на котором покоился золотоносный конус, не была одной целой массой и не на одном уровне.

Можно было подумать, что это две гигантских плиты с соединенными концами, наклонные в противоположные стороны, будто линия соединения их — шалнер — подалась под тяжестью конуса, так что черные утесы в несколько сот метров вышины на южном берегу, к которому мы подъехали, постепенно опускаясь, исчезали под волнами у самого «шалнера». Потом они подымались симметричным склоном к северу, но в промежутке открывалась брешь, шириной в двадцать четыре метра и глубиной в двести метров, нечто вроде бассейна с тихими водами, защищенного от ветра, продолжением которого служила трещина приблизительно с полкилометра, доходящая до самого основания вершины.

В отверстии этого V чудовищные кровавокрасные склоны, снежная вершина которых была скрыта облаками, показались нам еще больше, чем накануне. Нельзя было ошибиться: в этих утесах желтые камешки всех размеров врезались, как кремень.

— Самородки! — сказал вполголоса Грипперт, указывая на них.

Никто не ответил. Странная тоска охватила весь штаб, собравшийся на верхней палубе; среди гробового молчания прозвучали слова команды и были произведены необходимые маневры.

Не без труда (пользуясь трещинами и выпуклостями железных берегов) удалось наконец укрепить «Эребус II» при помощи четырех канатов, предохраняющих его от сноса приливом. Левый борт судна находился всего лишь в трех метрах от края утесов, представлявших собой как бы естественную набережную; при помощи мостков установлено было сообщение с берегом— в ожидании прокладки подвижного моста для переноски материалов.

Отряд в десять человек, вооруженный кирками и лопатами, высадился первым, и боцман повел его в разведку. В свою очередь сошли с судна четверо инженеров, Грипперт и я, в сопровождение обоих капитанов.

В это время произошло замешательство. В глубине бухточки, при входе в овраг, красный ручей, как и накануне в ущельи, катил самородки по хлористому, грязному золотому руслу. Придя туда, все десять матросов побросали свои инструменты и ринулись собирать золото.

Видя это, их товарищи, оставшиеся на судне с остальными чинами штаба, с громкими криками стали требовать, чтобы их также спустили на сушу. Мы были встревожены и остановились. Но Лефебур, став на мостки, выхватил револьвер, угрожая раздробить череп первому, кто осмелится сойти с судна. Ему удалось сдержать людей и расставить их на покинутые посты.

Мы двинулись дальше, и капитан Барко сделал строгий выговор матросам, которые на берегу грязного ручья набивали свои карманы самородками.

Ему удалось внушить им, что настоящая жила гораздо дальше, над бухточкой, в этой красной стене, в которой самородки были вкраплены, как миндаль в фантастической нуге.

Собранные и увлекаемые боцманом, люди подобрали кирки и лопаты и гимнастическим шагом бросились вперед, громко стуча каблуками по железному грунту.

Мы, прочие, «цивилизованные», проявляли больше самообладания и сдержанности. Но, признаюсь, я чувствовал себя очень смущенным, щекотало горло, было какое-то абсурдное желание плакать и смеяться. Я видел уже себя обладателем несметных богатств и мысленно отдавал их Фредерике.

Инженеры возбужденно рассуждали о кубатуре, цепкости и относительном содержании хлористого металла и чистого золота: километры, кубы и миллионы тонн не сходили у них с языка; все четверо ожесточенно спорили, жестикулируя и размахивая руками, как пьяницы.

Де-Сильфраж и капитан Барко шли молча, сосредоточенные, с изменившимися чертами; крепко стиснутые губы придавали их лицам выражение решимости и гордости. Первый, не оставив вчерашнего намерения, принес с собой знамя, древко которого глубоко погрузилось в илистое хлористо-золотое русло красного ручья.

Равнодушнее других, кажется, был Грипперт. Чудесные золотые Альпы интересовали его не более, чем железный пейзаж, оба склона которого величественно распростерлись слева и справа отвратительной и скорбной пустыней, теряющейся в тумане вдали. Минералог с удовлетворенной улыбкой собственника обнимал любовным взором «свой» болид, делая на ходу заметки для будущего доклада.

Идя к стене по наклонным берегам красного ручья, мы встречались глазами, и какое-то смущение заставляло нас опускать взоры, которые золото влекло непреодолимо, как какое-то бесстыдное и в то же время соблазнительное зрелище, и мы тщетно старались принять «непринужденный» вид.

Но когда мы, наконец, достигли цели — хотя подобное количество золота, исключая всякое покушение эгоистического хищения, довело наше опьянение до чистого, так сказать, бескорыстного состояния, — все без исключения ощутили потребность поднять самородок (один единственный, но покрупнее) и положить его себе в карман на память.

Нам, впрочем, стоило только нагнуться. От дождя и даже соленого морского воздуха скалы хлористого золота как бы растворялись и превращались в тестообразную массу; целый слой самородков лежал уже у подножия стены под углублением, образовавшимся при плавлении их породы, совершенно как камешки у подножия скал.

Из какой-то стыдливости мы держали эти золотые камешки в кармане куртки и взвешивали их, мускульным удивлением чувствуя, что эти осколки, умещавшиеся в ладони на вытянутой руке, весят несколько кило. Это тайное прикосновение, гладкое и холодное, как бы напитало нас потенциальным блеском золота.

У матросов инстинкт определенно брал верх. Колоссальные размеры россыпи не внушали им практического отвращения к «презренному металлу». Этим только были предотвращены споры и драки, которые были бы неизбежны, если бы золота оказалось меньше. С радостным рычанием удовлетворенных животных, с бесконечными богохульствами, дикими взрывами хохота или молчаливым ожесточением они хватали самые крупные самородки (некоторые весили от 70 до 80 кило) и обеими руками, прижимая к груди ношу, бегом относили ее подальше в сторону и складывали каждый свою кучу.

Понадобилось энергичное вмешательство начальства, чтобы вернуть матросов на борт и добиться от них и их товарищей работы менее примитивными способами. Я подозреваю даже, что боцман спекульнул— средство не предусмотренное уставом, но оказавшееся действительным, — на жадности, внушив матросам, что работа будет легче и продуктивнее, если они будут пользоваться при разработке орудиями, что они ничего не потеряют, если, позаботятся о том, чтобы припрятать несколько тонн добытого золота, и перенесут его в помещение команды, как личный заработок последней.

С полудня разработка пошла полным ходом. Под утесом электрический подъемный кран черпал самородки, вырывая их из скалы экстрактором, и нагружал вагонетки Декавильи. Последние по наклонно проложенному пути спускались на край «набережной», где содержимое их высыпалось на подвижную платформу, Минута за минутой полтонны самородков, как живой водопад, исчезало в переднем трюме «Эребуса II». Естественно, нужно был место для этого неожиданного груза. Но, так как рудничное оборудование помещалось на самом дне трюма, пришлось предварительно выгрузить бочки с серой.

Проще всего было бы, конечно, бросить их за борт, но (по совершенно неуместней, по общему мнению, щепетильности) капитан не захотел этого позволить и приказал аккуратно сложить их на берегу. Это дало мне случай впервые применить свои медицинские способности и открыть лазарет. Два матроса были ранены при. падении бочки с серей, плохо прикрепленной к крючьям подъемного крана; у одного была вывихнута нога, у другого широкая головная рана.

Было уже темно, когда я кончил перевязки; но деятельность новоявленных рудокопов не прекращалась. Была составлена ночная смена из добровольцев, которая продолжала работу при свете судовых прожекторов и установленных на берегу ацетиленовых фонарей. По железному склону с грохотом катились вагонетки; раздавались крики команды, свистки паровозов, поднимавших вверх пустые составы, рев машины, глухой шорох ссыпаемых в трюм самородков…

Мы сидели за обедом. Через иллюминаторы виднелись движущиеся в ярких снопах электрического света тени рабочих; ослепительно сверкала снежная вершина конуса.

— Два миллиона франков золотом в минуту! — провозгласил Сильфраж, который отодвинул от себя тарелку риса с шафраном, чтобы нацарапать на скатерти какой-то подсчет. Вот что мы грузим. Когда трюмы будут наполнены «Эребус II» увезет более восьми миллиардов… И если все будет благополучно, это золото меньше чем через три дня направится в Шербургский порт… и французский банк!..

VII. ТАЙНА.

Воспоминание о Фредерике Кобулер естественно занимало меня втечение всего путешествия, и все мои часы одиночества проходили в мечтах о ней; но не только в часы одиночества — и в другое время дорогой образ расцветал в моей памяти. Почему же по прибытии на остров Фереор — будь то на борту «Эребуса II», на якорной стоянке у бухточки, или на железном берегу, между серым океаном и бесконечной безнадежностью железного пейзажа; перед красной стеной, исчезающей в мелкой сетке падающих снежинок, и перед ущельем, наполненным шумом и грохотом работ, почему же он, этот идеальный образ; с такой ясностью и неотступностью ежеминутно «наплывал» (употребляя кинематографический термин) в моем подсознании… Это феномен, которому я часто, но тщетно искал объяснение.

Или соседство золота, возбуждавшее жуткие страсти матросов, делало рельефнее и сильнее мое влечение к той, которая составит счастье моей жизни? Это оно обеспечивало мне, как результат авантюры, богатство и положение, которые окончательно должны закрепить ее любовь? Или это очевидная невозможность наслаждаться одному этими богатствами и этим счастьем заставляла меня еще сильнее жаждать ее присутствия и бесконечно вызывать в своем воображении ее образ, как некогда я болезненно желал разделить с родственной душой восторг перед красотой райских берегов Средиземного моря.

Или, наоборот, это было впечатление, вызываемое самой природой болида: смутное ощущение, когда наблюдаешь работников, с бешеной энергией рвущих на части падшее светило, — зрелище, противное гармонии космоса?

Я предоставляю экспертам-психологам решить эту проблему. Но факт тот, что втечение последних трех дней, даже в часы самой интенсивной работы, когда серьезность положения должна была, казалось, поглотить все мое внимание, мысль о Фредерике вклинялась во все мои мысли. Ухаживая за ранеными в лазарете, беседуя с офицерами или моими учеными собратьями в теплой атмосфере кают-компании, в дождь и холод на тяжелой и непревычной работе (как мы увидим дальше) или стоя на часах на юте, я мучительно думал о ней.

Вместо того, чтобы благословлять судьбу, которая, избавляя меня от бесконечной полярной экспедиции, сводила мое отсутствие из Парижа к трем неделям, я думал лишь об одном: Фредерика не подозревает о моем скором возвращении, — она, как и все, считает меня по пути к Антарктиде. Запрещение послать ей весточку страшно мучило меня и, несмотря на радужные надежды на будущее, отравляло настоящее. Проходя мимо каюты с радио, я со злобой смотрел на оператора Мадека, склонившегося над своими щелкающими и потрескивающими аппаратами, которые цвиркали, как гигантские аисты. Строжайше запрещено было передавать частные радиограммы, которые могли бы открыть публике настоящее местонахождение «Эребуса II»… Да, я завидовал этим посланиям, передаваемым антенной судна раз двадцать на день во Францию, в Париж.

Там, в Женеве, делегаты разных стран собирались обсуждать судьбу нашего острова. Его все еще считали, на основании донесений «Шамплайна», скалой, затерявшейся на севере Атлантики, бесплодной массой золы и продуктов вулканического извержения, и в полном неведении его ценности (или, вернее, полной уверенности в его бесценности) собрались распорядиться им «в духе Локарнского договора». Поговаривали об интернационализации его и об устройстве на нем гавани и склада продуктов для авиофлота.

Еще с вечера 15-го числа оба капитана известили шифрованной радиограммой министерство и Жана Ривье, владельца судна, что мы вступили во владение островом; оба капитана в своих донесениях настойчиво намекали на большое значение острова и на необходимость, хотя бы ценой крупных жертв, закрепить его за Францией. Кроме того, капитан Сильфраж требовал срочной присылки контр-миноносца и транспорта.

После целого дня пререканий присылку судов утвердили. 18-го числа оба судна — «Эспадон» и «Корнуэль» — вышли из Бреста^[19]. Но этим ограничилась политическая смелость правителей. В новостях, передаваемых Эйфелевой башней, ни звука не говорилось о занятии нами острова. Председатель Совета министров выжидал и держал эту карту про запас как решающий козырь, чтобы воздействовать им в случае надобности на женевские переговоры.

Допустимая политика. Но каждая минута промедления или ускорения нашего прибытия в Париж могла оказать самое неожиданное влияние на эти переговоры. Потому что французское правительство не могло оценить действительного значения острова до тех пор, пока ему не станут ясны результаты нашего обследования во всех подробностях… в тех подробностях, которые Сильфраж не решился доверить даже воздушным волнам.

С одной стороны, надо было, чтобы весь мир оставался в неведении относительно богатств острова Фереор до тех пор, пока Лига наций не выскажется. С другой стороны, переговоры не будут вестись Францией с должной энергией (отказаться в случае надобности от одной из колоний, взамен острова, говорил капитан корвета), пока правительство не узнает об открытых богатствах.

Вот почему мы дрожали, чтобы какое-нибудь судно не появилось в виду острова и не вздумало сделать десант; вот почему вопрос шел о том, чтобы поскорее закончить погрузку и сняться с якоря, не дожидаясь даже прибытия вызванных судов.

С точки зрения неожиданного посещения, снег, который опять усиленно стал падать 15-го числа, представлял для нас временное успокоение — на море появилась беспросветная мгла, — чтобы заметить силуэт вершины, судну надо было бы пройти не далее двух миль от нас.

В смысле быстроты все шло хорошо. Работы шли успешно, в хорошем темпе. Они должны были окончиться втечение предусмотренных трех дней.

У матросов рвение к работе не ослабевало, но вместе с тем признаки деморализации все усиливались У нас, «цивилизованных), первое опьянение превратилось в лихорадочный патриотизм и интенсивное желание работать; на наших же людей близость золота, казалось, усиливала свое растлевающее влияние. Мрачные, суровые, грязные и потные, несмотря на мороз, они подчинялись лишь приказаниям инженеров, да и то только относящимся к разработке, отказываясь принимать участие в каких бы то ни было других работах. Так, для возведения бараков, предназначенных под жилище той части экспедиции, которая должна была остаться на суше, нам пришлось самим приняться за работу (я говорю о штабе и ученых), и я все утро 16-го числа провел под дождем и снегом, вскрывая ящики и привинчивая доски разборного домика. После этого втечение недели я ходил с отмороженными, покрытыми пузырями руками.

Того же 16-го числа завтрака не оказалось: повар, поваренок и буфетчик покинули свои посты, чтобы присоединиться к золотоискателям.

Пришлось достать из камбуза консервы, которыми мы и позавтракали в боязливом молчании. От времени до времени, когда взрывы возбужденных голосов доносились с берега, мы бросали еду и хватались за револьверы.

Повидимому, команда собиралась покинуть нас на берегу и, захватив груз, отправиться в страны, где таможню и властей легче подкупить, чем в Европе: Чили, Эквадор или южно-американские республики! Их бешеная работа объяснялась надеждой на скорое получение заранее распределенной добычи. Боцман (который оставался нам верен до конца) рассказал нам, что они действительно объединились в синдикат и выбрали инспекторов, которым поручено было учитывать число вагонеток, выработанных каждым взводом.

Но бдительность капитана и всего штаба помешала выполнению этого преступного плана. Не было даже открытого возмущения. Люди чувствовали свое бессилие: их было сорок человек, а нас семнадцать, но у нас в руках было все огнестрельное оружие, а маленькая картечная батарея на юте превращала заднюю часть судна в настоящую крепость.

17-го вечером, под весом двух тысяч тонн самородков, ватерлиния судна касалась поверхности моря. Трюмы казались полупустыми ввиду большого удельного веса золота, и капитану Барко пришлось призвать на помощь все свое благоразумие, чтобы назначить отплытие на следующее утро, не заполняя свободного пространства лишним грузом золота.

Не могло быть и речи о том, чтобы уйти в Европу, оставив остров и материалы на произвол судьбы, хотя бы даже под охраной французского флага и официальной декларации о занятии — документа, вложенного по обычаю в запаянную и запечатанную коробку.