Повесть
1. КАВЕРЗНАЯ ДЕВЧОНКА
Все было как всегда: вахтер отстучал по рельсу отбой, в комнате № 7 ребята сложили брюки и гимнастерки на тумбочки и укрылись байковыми одеялами, Степа Хмара пробежал в чулках к двери и выключил свет, а Сеня Чесноков рассказал новый случай из своей необыкновенной жизни - о том, как он в ленинградской школе решил ужасно трудную задачу по арифметике, как учитель пришел в восторг и поставил ему отметку «шесть». И, как всегда, Сеню разоблачил придирчивый Степа Хмара. Он сказал: «В те времена отметки ставили не числами, а словами, например: «плохо», «хорошо», «отлично». Сеня, конечно, почесал в затылке и молча полез под одеяло. Тут бы Паше Сычову повернуться, как всегда, на правый бок, легонько вздохнуть и закрыть глаза. Но вот уже рядом посапывает во сне Степа Хмара, вот стихли где-то далеко в коридоре шаги дежурного по училищу мастера Ивана Вакуловича - такие определенные, четкие, какие бывают только у вернувшихся из армии, а Паша все ворочался и не спал - не спал, кажется, впервые за весь год и девять месяцев, проведенных в ремесленном училище…
Сегодня он не помня себя толкнул эту девчонку, Просто лопнуло терпение.
Все время она смеялась над ним, придумывала обидные прозвища. Паша и сейчас помнил первое с ней столкновение, будто было то вчера.
Одетый уже в черную со светлыми пуговицами новую шинель, скованный в движениях, стоял он тогда в клубном зале и ошеломленно смотрел на деревянный щит. На щите блестели какие-то замысловатые металлические предметы. Вот этот, например, похож на пистолет. Под ним на полоске белой бумаги выведена тушью надпись: «Косой клуп. Работа учеников Толкунова и Ващенко». А эта штука смахивает на бутылку. Только разве металлические бутылки бывают? Да и надпись под ней мудреная: «Тавотный шприц». Что такое тавотный шприц? Зачем нужна такая штука? А ведь ученик Куракин, который ее делал, это знает отлично. На короткое время Паше стало страшно: и Куракин, и Ващенко, и Паношкин, и все, чьи фамилии он читал на белых листках под разными металлическими диковинками, представились ему людьми необыкновенно смекалистыми и ловкими. А он, Паша, этому делу не научится никогда. Но тут же заговорила гордость. Не урод же он, в самом-то деле! В школе учился хорошо, дома по хозяйству справлялся. Такой же, как другие. И оттого что эти металлические вещи были такие красивые, что от них, чудо как гладко отшлифованных, будто исходило тихое сияние, Паше до холодка в сердце захотелось и самому научиться их делать.
Кто-то дернул его за рукав. Паша неохотно оторвался от доски и повернул голову. Рядом стояла девочка-подросток в такой же, как и на Паше, шинели, тонкая, темноволосая, с блестящими черными глазами на смуглом узком лице. Она озабоченно спросила:
- Ты всегда такой?
- Какой? - не понял Паша.
- А вот такой. - Девочка полуоткрыла рот и с глупейшим видом уставилась на доску.
- Иди ты!.. - рассердился Паша.
Он хотел уйти, но девочка загородила ему дорогу.
- Тебя откуда привезли? Из какой деревни?
- Ну, из Лукьяновки.
Она подумала и решительно сказала:
- Ты на теленка похож.
Через несколько дней учеников повели на заводской двор. Там, в железном ломе, еще валялись части станков, разбитых немецкими фугасками. Надо было выбрать все, что могло пригодиться для учебных мастерских. Раньше Паша видел завод только издали. Теперь, оказавшись среди огромных корпусов, из которых доносились глухое гудение, тяжкое уханье, скрежет и звон железа, он растерянно озирался и жался к ребятам, боясь от них отстать. И тут, как нарочно, из-за серого со стеклянной крышей здания выехал и покатил по рельсам… дом. Паша тихонько охнул и попятился. Дом был как дом: деревянный, с окном, с дверью, с крышей и даже с трубой. Но то, что он сам двигался и что от него к небу поднимался огромный хобот с крюком на конце, делало его похожим на сказочное чудовище.
Дом остановился, повернулся вокруг себя, и хобот стал медленно опускаться к земле. Крюк зацепил какую-то чугунную громадину и поднял в воздух.
- Беги! - вдруг раздался у самого уха Паши звонкий крик.
Паша метнулся в сторону и запрыгал через бревна, ржавые куски железа и бочонки с известью.
Остановил его смех. Опять эта черноглазая девчонка! Это она крикнула, это ее шутки. Стоит под самым хоботом и смеется, показывая мелкие белые зубы.
И еще вспомнил Паша, как разыграла она его однажды перед уроком.
Подошла и спросила:
- Ты на кого учишься - на токаря или на слесаря?
- На токаря, - сказал Паша.
- И я тоже. Вам Петр Федорович уже показывал станок?
- Нет. Завтра покажет.
- И нам завтра. Да я станок и без того знаю. Мой дядя был токарь. Хочешь, я расскажу тебе про станок?
Паша подумал, что будет не худо, если он узнает о станке кое-что заранее.
- Ладно, - согласился он, - рассказывай.
И она ловко переплела правду с небылицей.
- Во-первых, - сказала она, - станок обслуживают две бабки: одна очень старая и совсем неподвижная, а другая помоложе и страшно вертлявая. С бабками надо ладить, а то они тебе жизни не дадут. Есть на станке салазки. Надоест работать - садись и катайся. Главное, остерегайся кулачков. У станка их целых три. Как что сделал не так, сейчас тебя кулачком по лбу - раз!
У девочки было серьезное лицо, но, как и при первой встрече, Паше показалось, что в глазах у нее смех.
- Ну, это ты… - начал он недоверчиво.
- Не веришь? - перебила она и, схватив за рукав пробегавшего мимо ученика старого набора, крикнула: - Чеботарев, есть на токарном станке кулачки?
- Целых три, - сказал тот и побежал дальше.
- Ну что? Будешь теперь мне верить?
Вечером, перед сном, Паша рассказал о бабках и кулачках своему соседу по койке. Слушая, Степа Хмара изумленно таращил глаза, а потом посоветовал:
- Никому не рассказывай, слышишь? Засмеют.
На другой день преподаватель спецтехнологии Петр Федорович повел группу в кабинет, где стоял токарный станок. И Паша узнал, что кулачки - это металлические приспособления, которыми зажимают в патроне деталь, а бабки и салазки - части станка.
Было это давно, в первые дни жизни Паши в училище, когда он робел перед всем новым и непонятным. Потом робость прошла. Через шесть месяцев он уже имел по всем предметам четверки, через девять сравнялся с отличниками, а к концу года стал первым учеником токарных групп. Все теперь изменилось в представлениях Паши: дом с хоботом уже не казался сказочным чудовищем, а был просто железнодорожным подъемным краном; Сергей Никитович Коцдарев, которому подчинялись все мастера училища, был уже не «страшный мастер», а просто старший мастер; двадцать четыре горластых подростка составляли уже не сборище забияк, от которых можно было ждать какой угодно выходки, а крепко сколоченную группу № 5 токарей-универсалов, славных ребят, ничуточки не страшных.
Все - мастер группы Денис Денисович, преподаватели, ребята - ценили и уважали Пашу, уважали за ровный, спокойный характер, за добросовестность в каждом деле, за вдумчивые, точные ответы на уроках. И только беспокойная Маруся Родникова из 3-й группы девочек-токарей, казалось не признавала в Паше никаких достоинств и по-прежнему донимала его разными каверзами и шуточками. Хоть бы сама училась как следует, а то сегодня ответит лучше всех, а завтра такое скажет, что учитель только головой покачает!
Паша терпел, терпел и наконец вышел из себя…
Вот что случилось сегодня.
Шел Паша в перемену по двору, а навстречу ему Родникова. Поравнялась, ласково поздоровалась и спрашивает:
- Паша, что такое шток?
- Шток? Ну, это, коротко сказать, основание поршня.
- А как его делают? Раз, два - и в дамки или постепенно и аккуратно?
Паша почувствовал, как у него задрожали губы. Несколько дней назад, выступая на комсомольском собрании, он сказал: «Все надо делать постепенно и аккуратно, а не так, как думают некоторые: раз, два - и в дамки», Маруська подхватила и стала дразнить. Обиднее всего, что кое-кто из ребят тоже ухмыльнулся. И вот - опять дразнится. Паша нагнул голову и сумрачно сказал:
- Ты лучше это оставь, слышишь? А то…
Она сделала комически испуганное лицо, но вдруг прыснула, прищурилась и протянула:
- Теле-е-ночек!..
И тут Паша толкнул ее плечом. Она хотела что-то сказать, но только сжала кулачки и, повернувшись, пошла прочь. Паша растерянно смотрел ей в спину.
- Ты понял, что я сказал? - услышал он. - Зайди после урока в комитет.
В нескольких шагах стоял Михайлов. Таким ледяным тоном он с Пашей не говорил никогда. В скуластом лице комсорга училища - суровость, в глазах - недоумение.
Через час Паша был в комитетской комнате. Там уже сидела Родникова. При виде Паши она отвернулась. Михайлов пересел со своего деревянного кресла на стул (он всегда так делал, если хотел говорить по душам, чтоб даже стол не разъединял его с собеседником) и показал на стул рядом. Холодного выражения уже не было, он смотрел, как всегда, приветливо и внимательно. Только тень озадаченности оставалась еще на лице.
- Ну, я чуть не затеял дела! Все из-за этой проклятой контузии… Со зрением у меня неважно. Иной раз такое почудится!.. Понимаешь, увидел я тебя сегодня во дворе с Марусей, и мне показалось, будто ты… ударил ее. «Вот тебе и плюс! - думаю. - Образцовый групкомсорг, лучший ученик - и такое хулиганство». Вызвал Марусю, спрашиваю: «За что он тебя ударил?» А она мне: «Что вы! Мы силой мерились».
И Михайлов весело засмеялся.
Паша сидел, не смея поднять глаз. Вышел он из комнаты, ничего не сказав.
И вот теперь все думает, вспоминает. На том собрании, где он говорил, что все надо делать постепенно и аккуратно, он еще сказал так: «Надо, чтоб комсомолец каждый день получал какой-нибудь плюс. Например, чтоб прочитал полезную книгу или еще что-нибудь хорошее сделал. Сегодня маленький плюс, завтра маленький плюс, послезавтра маленький плюс - и как-никак получится много». Ему хлопали в ладоши. А оно вот какой получился сегодня плюс! Такой плюс, что все спят, а он ворочается…
2. ЕЩЕ ОДНА НЕПРИЯТНОСТЬ
Беда, говорят, не приходит одна. Через три дня, когда Паша все еще размышлял, сказать или не сказать Михайлову, что он, первый ученик и групкомсорг, все-таки Марусю толкнул, случилась новая неприятность: исчез Мюн. А Мюн - из одной с Пашей группы. Вот тебе и образцовый комсорг, у которого комсомольцы дезертируют из училища!
Собственно, никакого Мюна не было, а был просто Сеня Чесноков. За неисправимую страсть к выдумкам ребята прозвали его бароном Мюнхаузеном, но потом сжалились, барона совсем из прозвища выбросили, а Мюнхаузена сократили до «Мюна».
Явился Чесноков в училище спустя месяц после набора, прямо из Москвы, с путевкой от Министерства трудовых резервов. Был он худой, загорелый, с синими, как у девушки, глазами, важный. С левой стороны на выцветшей военной гимнастерке позвякивали три медали.
Прежде чем отправиться к директору, он сел в училищном сквере на садовую скамейку и внимательно, по-хозяйски, посмотрел на ремесленников.
- Ну, как вам тут? - спросил он строго. - Хорошо кормят? В баню водят? Мыло выдают?
- А как же! - сказали ребята. - Выдают.
- А табак? Исправно получаете?
- Устава не знаешь, - снисходительно ответил Степа Хмара. - Ремесленникам курить не положено.
- И правильно, - одобрил прибывший, - не курите, ребята. Пагубная привычка. У нас в эскадроне один казак приучил свою лошадь махорку смолить. Как эскадрон в атаку, так он ей сейчас в зубы цигарку. Немцы увидят, что у лошади из ноздрей дым прет, - и сейчас же на землю: аж синие делались от страха. Ну, а для мирного положения такая лошадь уже не годилась. Везет, везет телегу - и станет. Он и кнутом ее, и всякими словами… Стоит, хоть ты что, покуда он не вытащит кисет и не скрутит ей цигарку, А закурит - опять пойдет. Так он и продал ее. Разве ж на лошадь табаку напасешься!..
Потрясенные, ремесленники молчали.
Первым пришел в себя скептик Хмара.
- Врешь! - сказал он. - Где это видано, чтоб лошади курили!
Прибывший даже не взглянул на него. Молча вынул из нагрудного кармана помятую папироску, расправил ее между пальцами и чиркнул зажигалкой.
- Ну, покурим в последний раз. Не положено, значит, и спорить не об чем.
- Да ты зачем сюда пришел? - спросили сразу несколько голосов.
Прибывший удивленно поднял синие глаза:
- Как - зачем? Прибыл оформляться в рабочий класс. Вот докурю и пойду к директору. Где он тут у вас?
Вечером Сеня Чесноков лежал в комнате № 7 и рассказывал притихшим ребятам свою биографию. Жил он в Ленинграде у тетки, во время блокады голодал. Когда наши пошли в наступление, пристал к саперам, потом перебросился к кавалеристам. Часто ходил в разведку.
- Чего же ты к нам пришел? - спросил Гриша Протупеев, который всегда мечтал о Суворовском училище. - Тебе же прямая дорога в суворовцы.
- У суворовцев тоже хорошо, но, понимаешь, меня сюда потянуло.
Сеня Чесноков оказался парень хоть куда: проворный, компанейский, веселый. Быстро организовал фехтовальный кружок, душевно играл на баяне, а «барыню» танцевал с такими вывертами, что все от смеха покатывались. Никто лучше его не заправлял койку и не начищал до такого сияния ботинки, пуговицы и бляху на ремне. О международных делах судил, как о своих собственных. И не было бы лучше его комсомольца в училище, если б не одна особенность: ни с того ни с сего возьмет и расскажет какую-нибудь историю, до того невероятную, что ребята от изумления первое время лишались дара слова.
И вот этот Сеня Чесноков, когда до окончания училища оставалось всего четыре месяца, вдруг исчез.
Случилось это так.
Однажды в училище донеслось из сквера гортанное пение. Время было послеобеденное, свободное. Ребята высыпали в сквер. Перед зданием стоял подросток в пестрых лохмотьях. Огненные глаза с блестящими белками, коричневая кожа лица, на ворохе вьющихся иссиня-черных волос - маленькая розовая кепочка. В руках он держал гитару с огромным красным бантом на грифе, а у ног его сидел пес волкодав с репейниками в бурой клочковатой шерсти и с досадой смотрел куда-то в сторону маленькими, как у медведя, глазами. Живописный подросток поклонился на три стороны и на ломаном русском языке сказал:
- Начинаем интересный представлений. Гриша, ходи!
И заиграл марш.
Пес не спеша поднялся на задние лапы и с мрачным видом зашагал по скверу.
- Правый! - крикнул оборвыш.
Пес что-то проворчал и с досадой повернул направо.
- Левый!
Пес повернул налево. Но вдруг сел и ожесточенно заскреб лапой за ухом.
- Ходи! Ходи! - кричал оборвыш, пиная пса ногой.
Пес бросил чесаться и упрямо прижался к земле.
- Не хочет! - огорченно сказал оборвыш. - Ничего, он сычас другой сделает, он сычас скажет «мама».
Оборвыш нагнулся, сжал собаке пальцами челюсти и наступил ей на хвост.
- Магму!.. - вырвалось из закрытой пасти собаки.
По скверу прокатился смех.
Паша вдруг вспомнил, что однажды Сеня Чесноков, засыпая после отбоя, сонно сказал: «А я знал собаку, которая умела говорить «мама». Степа Хмара немедленно стал доказывать, что таких собак не существует, так как речь у собак нечленораздельная, но Сеня уже спал.
Едва Паша об этом вспомнил, как раздался крик:
- Петро!
От здания бежал Сеня. Оборвыш заморгал и в испуге попятился. Сеня подскочил, схватил его в объятия так, что с головы оборвыша слетела розовая кепка, повернулся, стремительно прижал к себе собачью морду и опять обнял мальчика.
Ребята, раскрыв рты, с изумлением смотрели на эту встречу. Маруся Родникова от удовольствия хлопала в ладоши.
Конечно, всем было интересно поскорее узнать, откуда у Сени такое знакомство, почему он так радуется, а бродяга, наоборот, в испуге пятится от него. Но Сеня на этот раз был немногословен.
- Однополчанин, - важно отвечал он на все расспросы.
«Артиста» и его собаку накормили. Засунув в карман остаток хлеба с сыром, он боком стал выбираться из толпы, явно обнаруживая желание поскорее улизнуть от своего «однополчанина». Не тут-то было: Сеня крепко взял его под руку и пошел провожать.
С ними увязалась и Маруся.
Только вечером, после отбоя, когда все разделись и улеглись в постели, Сеня рассказал про оборвыша с собакой. Оказалось, что Петро - бессарабский цыган. В Яссах он явился в эскадрон и до слез насмешил бойцов своим аттракционом. «Э, - подумал Сеня, - такого хорошо использовать в разведке». И с разрешения командира уговорил Петро остаться при эскадроне. Прослышав, что в Советском Союзе каждый гражданин может сделаться ветеринарным врачом (к ним цыганенок имел непонятное пристрастие) и даже директором универмага, Петро после войны поехал с Сеней в Москву. В вагоне, не доезжая Киева, он вздумал проверить, правильно ли то, что ему говорили, и спросил одного лейтенанта. Лейтенант сказал: «Не только директором универмага - министром каждый может сделаться. Только надо хорошо учиться и честно работать». Петро задумался и думал до самой ночи: ни работать, ни учиться он не привык. А ночью вышел с Гришей на какой-то станции и больше не вернулся.
- Понимаете, - закончил Сеня, - дал я ему свои часы поносить. Так он, уходя, и часы унес. То ли забыл снять, то ли сознательно… А часы были флотские, непроницаемые. Ох и часы ж!
- Э-э, - сказали ребята, - потому он и пятился от тебя!
- Продукт капитализма, - заключил глубокомысленно Степа Хмара.
На другой день Паша заметил, что Сеня все шепчется с Родниковой. У обоих был вид заговорщиков. Они шептались и в коридоре, и в учебной мастерской, и в столовой перед обедом. Потом их видели у трамвайной остановки. Сеня вскочил в трамвай, а Маруся помахала ему рукой.
А вечером, когда все общежитейцы (так называли себя ученики, жившие в общежитии) выстроились в клубном зале на вечернюю поверку и дежурный комендант, читая список, выкрикнул фамилию Сени, никто не откликнулся.
- Староста? - нетерпеливо сказал комендант.
Степа Хмара встрепенулся и запоздало доложил:
- Ученик пятой группы Чесноков Семен отсутствует по неизвестной причине.
Отсутствует по неизвестной причине! Какой удар по 5-й группе, которая до сих пор шла в соревновании впереди всех групп! Вместе со своей группой Паша машинально поднимался по цементным ступенькам в спальню и почти не разбирал, что говорил ему Степа Хмара. А Степа Хмара шептал:
- Понимаешь, он однажды сам выболтал, что бродяжничал с цыганом и собакой целый месяц. Это потом от него цыган сбежал, а раньше они вместе ходили по разным городам и деревням. Ходили, ходили, потом Сенька сказал: «Хватит. Надо учиться!» Цыган взял и удрал от него. Понимаешь теперь, в чем дело?
- Не понимаю, - удрученно сказал Паша.
- Да о чем ты думаешь? - рассердился Степа Хмара. - Тут же просто: Сенька увидел цыгана и опять пошел бродяжничать с ним. Потянуло, понимаешь?
- Ты что болтаешь! - испугался Паша и даже остановился на ступеньке, от чего и вся группа остановилась позади и затопала на месте. - Он сейчас вернется. Может, на трамвай не попал…
- Да, вернется! - скривил губы Степа. - Как бы не так! Кто раз побродяжничает, того всегда тянуть будет. А тут еще Маруська Родникова подбивать стала. Я сам слышал, как она говорила: «Счастливый тебе путь! Шагай, не сомневайся».
- Маруська? - Паша сжал кулаки.
- Ну да. Она же сумасшедшая. А может, с расчетом. Пусть, мол, в пятой группе незаконная отлучка будет, тогда знамя передадут третьей группе. Ты знаешь, какая она самолюбивая, Маруська эта!
3. КОЛЯСКА
Утром только и говорили что об исчезновении Мюна.
Паша ходил сумрачный. От злобы на Родникову у него даже в груди было тяжело. И все думал, как поскладнее рассказать Михайлову, чтобы тот понял все сразу и сразу же дал Маруське взбучку. Да что взбучку! За такое дело прямо надо комсомольский билет отобрать.
- Товарищ Михайлов, - начал Паша, войдя в комитетскую, - это все Родникова, это все от нее идет…
- Правильно, от нее, - весело подхватил Михайлов. - Молодец девочка!
Паша оторопело уставился на комсорга, а тот сунул ему в руку какую-то мелко исписанную бумажку и так же весело продолжал:
- Вот хорошо, что ты зашел! Разыщи Сашу Городищева из седьмой группы слесарей и поезжай с ним в Дом инвалидов. Тут адрес написан. Разузнайте все и доложите на комитете. Это дело такое, что откладывать нельзя, сам понимаешь.
С чего он взял, что Паша сам понимает? Паша не понимал ничего и так смотрел на Михайлова, что тот даже удивился:
- Экое у тебя сегодня лицо… мудреное!
Взяв бумажку, Паша вышел. Бумажка оказалась заявлением. Написано оно было сумбурно, видимо наспех. Где-то в Доме инвалидов третью неделю лежит старый рабочий. «Бюрократы» и «волокитчики» до сих пор не сделали для него коляску, а без коляски ему не сдвинуться с места. Подписано заявление было Марусей Родниковой.
Городищева Паша нашел в комнате изобретателя, рассказал ему о поручении Михайлова, и они поехали в город.
Странный этот Саша Городищев! Высокий, худой, конопатый, он всегда глядит поверх голов ребят и о чем-то думает. В строю он сбивается с шага, задевает своими журавлиными ногами переднего, а тот ругается. И очень рассеянный. «О чем он всегда думает? - старался догадаться Паша. - Наверно, о своих конструкциях». В школе Саша учился на пятерки и мечтал поступить в техникум, сделаться конструктором. Война лишила его отца и старших братьев. Остались больная мать да младшая сестренка. Техникум - дело долгое, а семье без кормильца пришлось туго. «Ничего, - сказал себе Саша, - сначала сделаюсь слесарем, а техникум и заочно пройду». И поступил в ремесленное училище.
Ехали ребята по окраине, мимо беленьких домиков с кудрявыми садами во дворах, мимо кладбища, такого ярко-зеленого, что хотелось выпрыгнуть из трамвая и походить по уютным аллеям, усыпанным красным гравием, мимо кирпичной, напудренной мучной пылью мельницы.
Когда трамвай, пронзительно заскрежетав на повороте, свернул к центру, Саша поднял голову и тревожно спросил:
- Куда это мы едем?
- Как - куда? - удивился Паша. - В Дом инвалидов.
- А зачем?
- Да я же тебе говорил! - с досадой сказал Паша и опять принялся объяснять, куда и зачем послал их Михайлов.
- А, правильно, - вспомнил Саша, - ты говорил. Ну что же, это мы все разберем и всыплем кому следует, - закончил он с неожиданной воинственностью.
На одной из улиц, где по обе стороны шумели высокие тополя, ребята разыскали двухэтажное здание с лепными фигурами зверей на фасаде и вошли во двор. Пожилая санитарка в халате с любопытством оглядела их и уверенно сказала:
- Это к Науменкову, к Глебу Ивановичу.
- К Науменкову, - подтвердил Паша. - А вы почему знаете?
- Девочка тут одна была, вот в такой же форме, как на вас, - с молоточками. Ох и бедовая же! Говорила, говорила с Глебом Ивановичем, а потом - к директору. Кулачки сжала, глазки блестят. «Это, говорит, безобразие, это, говорит, невнимание к рабочему классу! Вы ответите!» Пойдемте, я проведу вас в палату.
У раскрытого окна лежал на кровати седой, коротко остриженный человек и напряженно всматривался в вошедших. Вдруг складки на его лбу разошлись и все лицо просветлело.
- Ремесленники?! - глуховатым басом проговорил он. - Вот так Маруся! Пообещала - и сделала. Это она вас прислала? Садитесь, товарищи.
И так было сказано это «товарищи», будто в комнате стояли не ученики-подростки, а взрослые, с солидным стажем рабочие.
Ребята осторожно придвинули табуретки и сели, косясь на кровать: под Простыней, где должны вырисовываться ноги, было гладко и пусто.
- Точнее сказать, нас комсомольский комитет прислал, - поправил Паша. - А Родникова только заявление написала.
- Вот-вот, - кивнул мужчина, - я и говорю. Ну и бойкая ж девочка!
- Как же она про вас узнала? - поинтересовался Саша.
- А просто. Она тут близко живет, мимо ходит. Заглянула раз в окошко и говорит: «Дедушка, вам, верно, скучно лежать?» - «Скучно, говорю, детка». - «А вы бы пошли погуляли». - «Пошел бы, говорю, да ходилок у меня нету». - «А вы на колясочке. Знаете, есть такие коляски, что их руками двигают!» - «А чтоб на колясочке, говорю, надо две руки иметь, а у меня только одна». Села она на подоконник и все расспросила: и кто я, и где работал, и как со мной эта беда случилась. Потом и говорит: «Ваш директор, наверное, бездушная личность, бюрократ и волокитчик, раз он до сих пор не заказал вам подходящую колясочку». - «Да, говорю, по трошки есть в нем всего этого добра. А главное, две руки надо иметь». - «Ничего, отвечает, мы вам изобретем такую колясочку, что вы и с одной рукой поедете. Подумаешь, какой сложный агрегат!»
Саша, сидевший до сих пор неподвижно, вдруг заерзал.
- Это… это, наверно, надо так, - шепотом проговорил он, - взять ведущую ось и насадить на нее шестерню, а потом… Или нет… Лучше взять…
И засопел, прищурив один глаз, а другим нацелившись в угол комнаты.
Вечером заседал комсомольский комитет. На заседании был и мастер 5-й группы Денис Денисович, широкогрудый, массивный старик с круглым лицом, и даже директор училища Семен Ильич. Была, конечно, и Маруся. Забившись в угол, она следила оттуда беспокойными глазами за всеми, кто брал слово, и на ее подвижном лице попеременно отражалось выражение лица каждого из говоривших.
Паша аккуратно записал в тетрадь все, что разузнал с Сашей в Доме инвалидов, и теперь ждал, когда дойдет очередь до его вопроса. Смутное чувство разлада не оставляло его с утра. Он думал, что все расскажет Михайлову про Марусю и ее на комитете за все взгреют, в особенности же за Мюна. А тут получалось что-то совсем другое. Пожалуй, ее сегодня даже хвалить будут.
Михайлов сказал:
- Следующий вопрос - о коляске для рабочего-инвалида. Докладывай, Сычов.
Паша встал и, держа перед собою тетрадь, не торопясь, толково, обстоятельно рассказал, что случилось с Глебом Ивановичем и в чем он теперь больше всего нуждается. Глеб Иванович - старый токарь Харьковского паровозостроительного завода. Фашистская бомба лишила его семьи и сделала калекой. Из Харькова его эвакуировали сюда и положили в больницу, а из больницы - в Дом инвалидов. Человеку хочется видеть жизнь, а видит он только стены палаты да одних и тех же людей - своих соседей. Директор Дома инвалидов говорит, что коляска с двумя рычагами у него есть, но Глебу Ивановичу она не подходит. А сделать такую коляску, которой можно управлять одной рукой, будто бы никто не берется.
- Следовательно?.. - спросил Семен Ильич.
- Что - следовательно? - не понял Паша.
- Ах, ну что за человек! - раздался вдруг из угла возмущенный голос Маруси. - Ему подсказывают, а он не понимает. Следовательно, коляску должны сделать мы - вот и все.
Проект коляски поручили разработать активистам комнаты юного изобретателя под руководством Дениса Денисовича. Сейчас же после заседания мастер вызвал Сашу Городищева, Костю Безуглого и Ваню Заднепровского - прославленных «изобретателей» училища. Хитрый Денис Денисович только поставил перед ними задачу да указал, в каком направлении «шевелить мозгами», - все остальное должны были сделать ребята сами. По случаю экстренности задания им даже разрешили поработать после отбоя. Ребята немедленно отправились в комнату изобретателя. Ваня Заднепровский, самый маленький по росту ученик, незадолго до этого прочитавший «Левшу» Лескова, смеясь предложил запереть дверь и занавесить окна, как сделали это тульские оружейники, когда подковывали английскую блоху. Но Костя Безуглый, который плохо понимал шутки, сказал:
- Чего это ради! И без того жарко.
Некоторое время ребята сидели молча, склонившись над своими тетрадями. Только слышно было, как сопит Саша Городищев. Первым поднял голову Костя Безуглый.
- Готово, - сказал он, подошел к доске и стал чертить. - Вот это ось. Это шестерня. На шестерню накидывается цепь. Что она делает? Она проходит через ролики и набрасывает на шестерню ручки, которые сидят на валу. Понятно? Дальше… Рукоятка вращается вокруг оси вала. Что этим достигается? Этим достигается движение коляски вперед. А вращая рукоятку вокруг передней вилки, мы достигнем поворота переднего колеса… Всё. Просто и хорошо. - Он небрежно бросил мел и похлопал себя по широкому лбу: - Вот голова!
- Просто! - уставился на него Ваня Заднепровский. - Вот это - просто? Ты бы еще сюда мотор приспособил!
Саша, который смотрел на доску одним глазом (другой он всегда прищуривал, когда усиленно думал), решительно сказал:
- Не пойдет.
И опять склонился над своей тетрадью.
- Почему это «не пойдет»? - обидчиво оттопырил Костя губу, над которой уже темнел пушок.
- Сейчас, - отозвался Саша. Он что-то дописал в своей тетради, посопел и опять поднял голову. - Потому, что будет цепь соскакивать. При такой конструкции цепь должна быть эластичной и всегда натянутой, а этого тут не достичь.
- Не достичь? - задорно сказал Костя и так нагнул голову, будто хотел боднуть Сашу. - Это почему?
- Подумай, - буркнул тот.
Костя повернулся к доске, постоял и, конфузливо заморгав глазами, вернулся к своей тетради.
Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая только шелестом переворачиваемых листов тетрадей да Сашиным сопением.
- Есть! - крикнул Ваня Заднепровский и бросил карандаш на стол. - Сейчас я вам изображу. Тут уж без зацепочки. Смотрите.
Но не успел он закончить на доске чертеж, как Костя воскликнул:
- Что? Передача при помощи конических шестерен? Не пойдет!
И вдребезги раскритиковал проект Вани.
Утром ребята взяли увольнительные записки и отправились в город. В собесе им дали адреса шести инвалидов, у которых были коляски. Инвалиды оказались народом непоседливым: один уехал на базар за картошкой, другой - на речку удить лещей, третий отправился к приятелю в гости. Ребята долго рыскали, пока нашли их.
Но из всех колясок только одна оказалась для однорукого, да и та двигалась не при помощи рычага, а при помощи огромного рыжего дога.
Вечером они опять засели в своей комнате.
Теперь уже все училище знало, над чем работают изобретатели - длинный Саша Городищев, широколобый Костя Безуглый и «мальчик с пальчик» Ваня Заднепровский. Редколлегия выпустила экстренный номер «Смены» с портретом Глеба Ивановича, очень схоже нарисованным Марусей, и у витрины с газетой не таяла толпа учеников. Не таяла она и у дверей комнаты изобретателя: каждому интересно было посмотреть хоть в замочную скважину, как стараются ребята, будто в комнате и впрямь сидели тульские кузнецы и подковывали блоху. Заглядывая, ребята отпихивали друг друга, поднимали возню, пока Маруся Родникова не стала у дверей стражем. Но ей и самой смертельно хотелось заглянуть в щелочку и хоть по выражению лиц догадаться, как идут дела.
В десять часов, когда все ученики отправились вниз на вечернюю поверку и в коридоре наступила тишина, из-за двери к Марусе вдруг донесся голос Саши:
- Вот как будет правильно! А ну, Костя, скажи, какие бывают передачи?
Тогда, больше уже не сдерживая себя, Маруся открыла дверь и впилась взглядом в Сашу.
- Известно, - обидчиво оттопырил Костя губу. - Чего спрашиваешь!
- А ты все-таки скажи.
- Ну, цепная, ну, канатная, ну, колесная…
- Еще.
- Ну, при помощи цилиндрических и конических шестерен…
- Еще.
- Реечная, - нетерпеливо подсказал Ваня.
- Во! - Саша поднялся и зашагал журавлем к доске. - Как задача ставится? Ставится так: у коляски должен быть один рычаг и ручка. Что мы делаем? Мы на стержень ручки глухо крепим шестеренку. Шестеренка входит в сцепление с рейкой. Рейка превращает движение вращательное в поступательное…
Но тут Ваня сорвался с табуретки и не своим голосом закричал:
- А обратным поступательным движением рычага мы добиваемся вращения…
И все трое в один голос:
- …ведущей оси!
Маруся даже подпрыгнула:
- Нашли?! Ой, мальчики, ну скажите: нашли?..
Только сейчас ее заметили. Ваня заложил руки в карманы и, напыжившись как воробей, повел плечом:
- И чего эти токари всегда суют нос не в свое дело!
Коляску делали с азартом, всем училищем. Когда распределили работу и оказалось, что на долю электриков ничего не досталось, они всей группой пошли к Михайлову жаловаться. Пришлось часть работы взять у слесарей и передать электрикам.
В воскресенье из училища вышли двадцать юношей и девушек в парадных костюмах - по два делегата от каждой группы - и, отбивая шаг, двинулись к городу. На улице, где шумели тополя, они остановились у старинного дома. Там, у ворот, под охраной Маруси тускло поблескивала черным лаком коляска. В коляске лежали свежие газеты и журналы, горкой поднимались какие-то кулечки. Грудным, чуть глуховатым голосом Костя Безуглый затянул:
Мы страны трудовые резервы,
Мы надежда грядущих времен.
Тот в работе, по-нашему, первый,
Кто искусен, учен и умен.
Двадцать человек дружно подхватили:
РУ - орудуют юные руки,
РУ - рубанком, резцом и сверлом.
Кто не любит труда и науки,
Тот не будет владеть ремеслом.
И колонна строевым шагом двинулась во двор.
В палате ремесленники пытались расположиться в порядке, но было тесно, и все сгрудились между кроватями. Чтобы поставить перед Глебом Ивановичем коляску, пришлось отодвинуть к стене тумбочку.
Старик прижал единственную руку к груди и, потрясенный, бледный, молча смотрел на ремесленников. Губы его вздрагивали.
Сжатый со всех сторон товарищами, Саша протиснулся вперед, перешагнул через коляску и вынул из нагрудного кармана голубенький билетик.
- Глеб Иванович… - начал он ломким голосом и испуганно оглянулся. Но опасаться не было причин: сзади с бумажкой в руке стоял Ваня Заднепровский, готовый в любой момент подсказать, если б оратор сбился. - Глеб Иванович… - повторил Саша уже более решительно, кашлянул в кулак и с неожиданными для товарищей басистыми нотками в голосе без запинки проговорил все до конца: - Вы проработали сорок три года за станком, вы пострадали от фашизма, лишились родной семьи. Мы, ваши младшие братья, а вернее сказать, ваши дети, всем училищем решили взять над вами шефство. Теперь мы вроде вашей семьи. Чтоб вы могли ездить, куда вам захочется, и все видеть, даже, к примеру, отправиться к речке Ветлянке лещей удить, мы изготовили вам всем училищем коляску собственной конструкции. Не сомневайтесь: работа прочная, все равно как по государственному заказу. Просим вас принять от нас подарки: сахар, пряники, литературу. Еще просим приехать к нам на собрание и на вечер самодеятельности.
И Саша протянул Глебу Ивановичу пригласительный билетик.
Глеб Иванович поднял руку, но рука задрожала, и билет упал ему на грудь.
- Детушки… родные… - только и мог он проговорить.
4. МАРУСЯ ЧТО-ТО О СЕНЕ ЗНАЕТ
Пока ремесленники делали коляску, об исчезновении Сени Чеснокова почти никто из них не вспомнил. Но вот коляска построена, наступили обыкновенные дни, и опять пошли о Сене толки, пересуды, догадки. Почему ушел? Куда? Зачем? Может, и правда, что его сманил цыганенок? А может, он просто раздумал стать рабочим и подался к матросам? Он не раз хвалился, что переплывет все моря.
Паша слушал все эти разговоры и еще более досадовал на Марусю. Какого потеряли парня! Но тут же он ловил себя на мысли, что именно эта девчонка нашла Глеба Ивановича и подняла все училище на очень хорошее дело. И, как всегда, когда Паша сталкивался с каким-нибудь противоречием, которого не мог объяснить, им овладевало тяжелое недоумение, как бывало, когда сделанный точно по чертежу валик почему-то не входил в шестерню. А тут еще развесили в коридорах плакаты, напоминавшие, что сегодня состоится конкурс-конференция на лучшую группу токарей и лучшего в училище токаря. Сеня всегда давал на таких конкурсах точные ответы. Теперь Сени не было, и у 5-й группы уменьшатся шансы на победу. «И чего я тогда не сказал Михайлову! - упрекнул себя Паша. - А теперь, когда она так отличилась перед всем училищем, даже неловко говорить про нее худое».
Из состояния нерешительности его вывел сам Михайлов. Увидев Пашу в коридоре, комсорг что-то вспомнил и хмуро спросил:
- Что это там говорит твой Хмара? Будто Родникова подбила… А ну-ка, зайди ко мне.
«Вот как оно само собой получилось! - с облегчением подумал Паша, шагая вслед за Михайловым по длинному коридору в комитетскую. - Теперь все скажу».
- Садись, - показал Михайлов на табуретку.
И по тому, что сам он сел не рядом, а в свое деревянное скрипучее кресло, как бы отгородившись столом, Паша решил, что комсорг им недоволен.
- Что там болтают в вашей группе о Марусе? Сами не уберегли Чеснокова, а на девушку сваливают!
Паша думал, что расскажет Михайлову все точно так, как готовился рассказать прошлый раз: последовательно, обстоятельно, не торопясь, но отчужденный и в то же время требовательный взгляд комсорга и в особенности его недовольный тон смешали все заготовленные слова.
- Товарищ Михайлов, - запинаясь, проговорил он, - вы не знаете… Я ее тогда толкнул… Она вам неправду сказала. А Хмара - он собственными глазами… он сам слышал, как Родникова сказала Сене: «Поезжай, счастливого тебе пути». Хмара…
- Подожди, подожди, - остановил Пашу Михайлов, глядя на него с живейшим интересом. - Так ты ее тогда все-таки толкнул?
- Толкнул.
- Но за что же?
- За то, что она всегда меня задевала, разыгрывала. Я терпел, терпел, а она все задевает, все задевает… - Паша густо покраснел, даже слезы показались на глазах. - Что я ей дался!
- Странно, - пожал Михайлов плечами. Он поднялся, обошел стол и сел рядом с Пашей. И от этого к Паше сразу вернулось самообладание. - Очень странно, - повторил Михайлов. - Как же она задевала? Ну-ка расскажи.
И Паша, вздохнув раз-другой, рассказал о всех своих столкновениях с Родниковой. Михайлов слушал внимательно, с серьезным лицом, но глаза его нет-нет да и засветятся улыбкой.
- Экая каверзная девчонка! - сказал он, и Паша не понял, чего было больше в его голосе - возмущения или добродушия. - Вот мы ее сейчас допросим. - Он открыл дверь в коридор и крикнул пробегавшей мимо ученице: - Прокофьева, позови ко мне Родникову!
Увидя у комсорга Пашу, Маруся неопределенно усмехнулась.
- Садись, - сказал Михайлов, опять переходя к своему креслу. Видно было, что он хотел казаться строгим. - Что же это ты ведешь себя с Пашей не по-товарищески? Зачем ты его преследуешь?
- Уже нажаловался! - презрительно прищурилась Маруся.
- Не нажаловался, а просто рассказал, - поправил Михайлов.
- И пошутить с ним нельзя!
- Так надо же знать шуткам меру.
Маруся комически вздохнула:
- Ну ладно, не буду. - Но вдруг вспыхнула и сдвинула черные шнурочки бровей. - А чего ж он такой!
- Какой? - с любопытством спросил Михайлов.
- То ходил рот раскрывши, а теперь… Ну, не знаю какой, только я таких не люблю. - Маруся придала своему лицу благоразумное выражение и передразнила: - «Сегодня маленький плюсик, завтра маленький плюсик…»
- А у тебя как? - покраснел от обиды Паша. - На прошлой неделе по технологии пятерка, а вчера по резьбе - двойка. Это правильно?
Маруся пренебрежительно фыркнула:
- Подумаешь, трудное дело - резьба! Подучу - и тоже пятерку получу.
- Слышите, товарищ Михайлов, слышите? - вскочил с табуретки Паша. - Вот она всегда так!
- Слышу, - огорченно кивнул комсорг. - Придется, Маруся, с тобой обстоятельно поговорить. Но это не все. Расскажи-ка, что ты знаешь о Чеснокове. Почему он исчез?
Маруся жалобно взглянула на Михайлова и по-детски вздохнула:
- Ой, товарищ Михайлов, я сама только о нем и думаю? Может, его цыган утопил…
- Что?! - откинулся Михайлов на спинку кресла. Некоторое время он молча смотрел на девушку, потом решительно оказал: - Значит, ты что-то знаешь… Павел, можешь идти.
5. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Кончился обед. Вместительная столовая опустела и оттого стала казаться еще обширнее. Оставалось в ней только с десяток учеников. Они торопливо расставляли столы в три длинных ряда. Остальные ученики столпились в коридоре. Здесь слышались шутки, смех. Но порозовевшие лица и блеск глаз выдавали волнение. Сейчас начнется техническая конференция-конкурс, сейчас здесь разместятся четыре группы, и та из них, которая наберет очков больше всех, получит лишний шанс на победу в соревновании. Но этого мало: сегодня выяснится, кто из девяноста шести учеников токарной специальности подготовлен лучше всех.
В конце коридора наступила вдруг тишина: там появились две черные классные доски и медленно поплыли к столовой. На досках красивыми, четкими буквами выведены белые ровные строки - десять вопросов, на которые придется отвечать каждому участнику конкурса. Все впились глазами в доски. Но как прочесть, когда предусмотрительный Петр Федорович перевернул их на осях и все буквы опрокинулись вверх ногами!
Доски установили в столовой. Минута томительного ожидания - и вот уже Петр Федорович, стоя на пороге, выкрикивает фамилии - по одной от каждой группы. Вызванная четверка садится за отведенный ей стол и тотчас устремляет глаза на доску, Нет, не прочесть, хоть ты что!
Паша повернулся к окну. Зачем смотреть на доску! Если предмет знаешь, значит, ответишь; а не знаешь, ничто не поможет,
- Маруся, как живешь? - донесся до него сквозь все усиливающийся гул девичий голос.
Между столами пробиралась к своему месту Родникова. Глаза у нее были опущены, будто она недавно плакала.
- Лучше всех - никто не завидует, - не оборачиваясь, проронила она.
- Самойлов! Кириченко! Козулина! - выкрикнул Петр Федорович.
- А четвертый? А четвертый? - заволновались в коридоре.
- Четвертый? - Петр Федорович нагнул голову, чтобы поверх очков посмотреть на столпившихся у входа учеников. - Четвертый - Чесноков. Но его же нет?
Вошли два мальчика и одна девочка и сели за стол. Оттого что четвертая сторона стола пустовала, он казался за что-то наказанным.
Наконец заняла свое место последняя четверка, Петр Федорович пошел к доскам. Между досками, за длинным столом, празднично покрытым алой скатертью, уже сидели Семен Ильич, Денис Денисович и преподаватели. Петр Федорович немного помедлил, будто наслаждался напряженной тишиной, окинул поверх очков все три длинных ряда столов и перевернул доску.
- А-ах! - пронеслось из конца в конец.
- Товарищи учащиеся, напоминаю: пусть каждый напишет на своем листе фамилию и номер группы, иначе… - говорил Петр Федорович.
Но взоры всех были уже прикованы к доске, и вся огромная комната гудела: все читали вопросы. Петр Федорович безнадежно махнул рукой и перевернул вторую доску.
«В каких случаях при нарезании резьбы подсчитывают сменные шестерни к токарному станку?» - медленно прочитал Паша. Он подумал и, сказав про себя: «Знаю», стал читать второй вопрос. Так, не торопясь, спокойно, прочитал он все десять вопросов и на все десять сказал: «Знаю». Теперь все дело было в том, чтобы написать как можно складнее и обстоятельнее. Главное, не надо начинать писать, пока в голове не сложится полный и окончательный ответ, иначе обязательно будут помарки. Ну, а как остальные из 5-й группы? Ответит ли Степа Хмара? В учебных мастерских он не из последних: точно выполняет все указания мастера. А в теории слабоват. Паша поворачивает голову, чтоб взглядом разыскать Степу и по выражению его лица догадаться, очень ли трудно бедняге, но в глаза бросается лицо смуглое, тонкое; к столу свисает черная коса. Маруся смотрит на доску, как заколдованная. Она что-то шепчет. Вот она улыбнулась, и лицо сразу просветлело, будто на него упал солнечный зайчик. Секунда - и опять на ее лице напряжение. «Чего я на нее смотрю? - с досадой на себя подумал Паша. - Сманила куда-то нашего Сеню - и радуется. Эх, не вытянуть нам теперь!»
Он невольно повернулся к столу, где должен был сидеть Чесноков и где так сиротливо стоял пустой табурет. Но то, что он увидел, привело его в полное недоумение: прикрывая лицо рукавом, пригибаясь и всячески стараясь быть незамеченным, между столами пробирался какой-то ученик. Он конфузливо стянул с головы фуражку и припал к столу, за которым оставалось одно свободное место. Девочка и двое мальчиков, сидевшие за этим столом, оторопело воззрились на него.
- Тсс!.. - прошипел им странный ученик.
Вдруг кто-то испуганно сказал:
- Мю-юн! Сеня Чесноков!
Все в комнате встрепенулись. Семен Ильич глянул в сторону, куда, вытягивая шеи, смотрели все девяносто пять учеников, и нахмурился. Заметив на себе взгляд директора, Сеня вздохнул, поднялся, одернул гимнастерку и строевым шагом, как когда-то подходил в эскадроне к командиру, подошел к директору.
- Вы? - грозно спросил Семен Ильич.
- Я, - бледнея, сказал Сеня.
Минута прошла в молчании. Даже слышно было, как дышат ученики.
- Что же теперь с вами делать? - сказал Семен Ильич.
Губы у Сени дрогнули.
- Семен Ильич, - проговорил он жалобно, - делайте что хотите, только разрешите сейчас остаться здесь! Я тринадцать километров бежал без передышки, чтоб успеть на конференцию…
- Хорошо, - сказал директор. - Садитесь и пишите. Только пойдите сначала умойтесь. Вы весь в пыли.
- Есть пойти умыться! - четко отозвался Сеня и зашагал к двери.
За ним пошел и директор. Когда он подошел к выходу, кто-то, вероятно глядевший в щелочку, распахнул перед ним дверь, и все увидели, как в глубину коридора отскочил подросток в широченных штанах и зеленом жилете.
Через несколько минут Сеня опять вошел в комнату и как ни в чем не бывало уселся за стол.
- Вернулся, - с облегчением прошептал Паша. - Вернулся-таки!
Он глянул на Родникову, ожидая увидеть ее расстроенной и смущенной. Но Маруся так и сияла вся.