ОТ АВТОРА

Я въехал в Америку не через обращенный к Европе парадный подъезд, где путешественника встречают помпезная статуя Свободы и чванливо лезущие вверх небоскребы Нью-Йорка. Я попал туда через пустынную Аляску и полупустынную Канаду – эти колониальные задворки Америки, показывающие ее с тыла.

Путешествие от Аляски до Нью-Йорка, через захолустные Эдмонтон и Виннипег, через провинциальную Оттаву и претенциозный Монреаль, явилось как бы прологом к моим дальнейшим поездкам по американскому континенту в связи с выполнением тех задач, которые на меня возлагались. Отправными пунктами поездок были Нью-Йорк или Вашингтон, в зависимости от того, в каком из этих двух городов мне приходилось жить в данный момент. Крайней западной точкой моих поездок.была столица Среднего Запада – Чикаго, крайней южной точкой – Ки-Уэст на Мексиканском заливе, на севере границей являлась новая Англия, на востоке – Атлантический океан.

Я ездил поездом, на машине, летал на самолете, наблюдая и изучая не только то, что намеренно выдвигалось на первый план и восхвалялось на все лады, но также и то, что столь же намеренно отодвигалось в тень и заботливо маскировалось. Из всех этих поездок я вынес убеждение: Америка живет еще вчерашним днем человечества. Всюду, где мне пришлось побывать, я наблюдал господство американских империалистических монополий. Оно ощущалось решительно во всех областях экономики, а также и культуры, которая является в Америке лишь специфической разновидностью бизнеса. Вездесущая экспансия монополий стирает различия между отдельными штатами Америки, превращая их в местные рынки сбыта, сырья и рабочей силы для Уолл-стрита.

Во время моего пребывания в Соединенных Штатах – с осени 1944 года по осень 1947 года – в жизни страны произошло много изменений.

Осенью 1944 года в четвертый раз был избран президентом Франклин Рузвельт, а в апреле 1945 года его не стало.

Весною 1945 года Советские Вооруженные Силы, вынесшие на себе главную тяжесть войны, завершили разгром гитлеровской Германии. Летом того же года, не выдержав мощных ударов наступающей Советской Армии, капитулировала милитаристская Япония. Вторая мировая война закончилась полной победой англо-советско-американской коалиции. Но американский народ не вкусил плодов победы над германским фашизмом и японским милитаризмом, ибо после смерти Рузвельта и прихода к власти Трумэна в Соединенных Штатах подняла голову своя собственная реакция, старательно копирующая террористические методы гитлеризма. Правящие круги США повернули к политике борьбы за мировое господство своих монополий, организовали поход против всего прогрессивного внутри страны. Вместе с тем послевоенные годы ознаменовались сплочением прогрессивных сил страны, их решительным отпором начавшемуся наступлению реакции.

Предлагаемые читателю очерки не претендуют на то, чтобы дать широкую картину общественно-политического или экономического развития США в эти годы. Их задача ограничена зарисовками американской действительности, по преимуществу в области быта и культуры.

В третьем издании в текст внесены дополнения, вытекающие из тех перемен, которые произошли в американской действительности с момента выхода в свет второго издания книги.

ПРЫЖОК ВО ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ

1. МОСКВА-АЛЯСКА

Осенью 1944 года я получил предложение срочно выехать в Соединенные Штаты. Не откладывая дела в долгий ящик, я стал готовиться к отъезду.

Прежде всего передо мной возник вопрос о маршруте поездки. Этот вопрос оказался едва ли не самым сложным. Для того чтобы понять, почему это было так, необходимо вспомнить, как сложилась к тому времени обстановка на фронтах  второй мировой войны.

К осени 1944 года положение на фронтах было вполне благоприятным для стран антигитлеровской коалиции. Ошеломляющие удары, нанесенные Советской Армией по немецко-фашистским войскам летом и осенью 1944 года в Белоруссии, Польше, Прибалтике, на финском и румынском фронтах, привели к освобождению Белоруссии, Украины и почти всей Прибалтики. Румыния, Болгария и Финляндия капитулировали одна за другой и перешли на сторону антигитлеровской коалиции. Большая часть Югославии и значительная территория Польши были очищены от гитлеровских орд. Выдающиеся военные успехи советских войск практически означали, что немецко-фашистская армия быстрыми шагами приближается к моменту своей бесславной гибели.

Однако англо-американские вооруженные силы, летом I944 года открывшие, наконец, второй фронт, не столько наступали, сколько топтались на месте. К осени они еще мс наняли всей Франции и Бельгии. В Италии они достигли Рима, но дальше не продвигались.

Поэтому транспортные связи с Соединенными Штатами и Англией устанавливались тогда кружным путем, по отдаленной периферии. Так, например, морское сообщение между Соединенными Штатами и Советским Союзом поддерживалось через Тихий океан. Чтобы попасть этим путем из Москвы в Вашингтон, требовалось очень много времени. Сначала нужно было добраться до Владивостока и ждать там попутного парохода в один из западных портов тихоокеанского побережья США, затем пересечь в условиях японской блокады Тихий океан и, наконец, ехать поездом через всю территорию Канады или США. Такой маршрут требовал нескольких недель, а иногда и месяцев.

Воздушное сообщение с Америкой поддерживалось тогда по двум основным маршрутам.

Один из них, южный, пролегал через Тегеран, Багдад, Каир, Северную Африку, Азорские острова, Нью-Фаундленд. Он требовал нескольких пересадок на территориях, занятых союзниками. Каждая пересадка сопровождалась множеством бюрократических формальностей, что неизбежно вело к бесконечной потере времени.

Второй маршрут, северо-восточный, проходил по советской территории до Берингова пролива, а оттуда на Аляску. С Аляски через Канаду можно было с оказией попасть и в Соединенные Штаты. Этим маршрутом обслуживались, в первую очередь, наши военные потребности, но для поездок по служебным делам им могли пользоваться и гражданские лица.

Я остановил выбор именно на этом, втором, маршруте. Мне повезло: я сразу получил место на самолете, который через два дня должен был отправиться на Аляску.

Утро 26 октября 1944 года. Наш самолет берет старт с площадки Центрального аэропорта.

Внизу плывут улицы и площади Москвы. В этот момент я особенно остро ощущаю тяжесть расставания с любимым городом…

Москва охвачена предчувствием близящегося полного поражения гитлеровских орд. Отсюда, из старинного Кремля, по всей стране растекаются непрерывные импульсы воли и энергии. Они мобилизуют фронт и тыл для решительной победы над врагом, организуют быстрое восстановление освобожденных от оккупантов районов, зовут советских людей к новым трудовым подвигам под славным знаменем грядущих сталинских пятилеток. Здесь живет и трудится великий организатор и вдохновитель исторических побед советских народов, человек, олицетворяющий собою самые радужные надежды всего прогрессивного человечества, Иосиф Виссарионович Сталин.

С затаенной грустью гляжу я на древние стены и башни Кремля, пока они не скрываются за дымкой расстояния. Прощай, Москва! Прощай, родная столица! Как скоро приведется увидеть тебя снова?..

Крылатая машина направляется на Свердловск почти по прямой линии. Мы идем на высоте около трех тысяч метров. Часа через три перелетаем Волгу где-то вблизи Казани, а еще через час – Каму. Полет до Свердловска длится около пяти часов. В Свердловске самолет делает первую остановку, чтобы запастись горючим на предстоящий отрезок пути.

В густеющих сумерках летим над Уральским хребтом. То тут, то там возникают огни городов и заводских поселков, переходящие порой в яркое зарево электрического света. Это живет и трудится доблестный восток нашей необъятной Родины, за время войны превратившийся в мощную кузницу победы. Охватывая мысленным взором обширнейшие территории к северу от всесоюзной столицы, Урал, Сибирь, Заволжье, республики Средней Азии, Дальний Восток, Закавказье – все те гигантские пространства, на которые даже в самые трудные дни Великой Отечественной войны не ступала нога немецко-фашистских захватчиков, наглядно представляешь себе все величие и мощь нашей непобедимой социалистической Родины!..

Пройдя несколько севернее Омска, мы не делаем посадки и в Новосибирске. Согласно метеосводке туманы, появившиеся было над трассой, рассеялись, и есть возможность без остановок лететь до Красноярска.

Чем дальше мы проникаем в глубь Сибири, тем прохладнее становится в самолете. За Новосибирском начинаются уже настоящие морозы.

В Красноярск прилетаем около десяти часов вечера по московскому времени, пробыв в дороге немного меньше двенадцати часов.

Здесь царит лютая зима. Свирепый морозный ветер бросает в нас тучи снега и забирается под теплую одежду.

После короткого отдыха на аэродроме нас снова зовут и самолет.

Мороз как будто стал еще крепче, но снегопад прекратился и ветер несколько утих. До рассвета еще далеко, и в темно-синем небе мерцают звезды.

Мы берем курс на северо-восток, отходя от транссибирской трассы, ведущей на Хабаровск и Владивосток. Невдалеке виднеется широкая река. Она под снегом, но, всмотревшись, можно различить очертания ее берегов. Это Лена. Отсюда недалеко до Байкала, но мы его не увидим, он где-то южнее.

В Якутск прибываем в одиннадцать часов по московскому времени. По местному времени уже семнадцать часов.

Включая все остановки, нам потребовалось немногим более суток, чтобы покрыть расстояние от Москвы до столицы Якутии.

Невольно приходит в голову сравнение с печальной памяти царской Россией. Тогда нужно было месяцами добираться до этого края, затерянного где-то в азиатской глуши и населенного бесправными, забитыми «инородцами». Теперь – это Якутская Автономная Советская Социалистическая Республика, далеко шагнувшая вперед в области культурного и хозяйственного строительства.

В столице Якутии нам предстоит провести ночь. Попав в номер гостиницы, я без проволочек ложусь в кровать, застеленную белоснежным бельем, накрываюсь теплым одеялом и сразу  же засыпаю.

Нас подымают с постели довольно рано.

В Якутске сменяется вся команда самолета, за исключением борт-механика Игнатьева, добродушного и словоохотливого человека, с которым я уже успел подружиться.

На мой вопрос о дальнейшем маршруте Игнатьев отвечает уклончиво:

– Все зависит от того, как сложится метеорологическая обстановка. В этих краях, да еще зимой, погода очень капризна. Я могу сказать сейчас только об отрезке пути на протяжении ближайших пяти-шести летных часов. За это время мы наверняка сумеем добраться до Колымы. А там посмотрим, что делать: снижаться или лететь дальше. Запасов горючего у нас хватит, чтобы добраться и до Берингова пролива. Возможно, сделаем посадку в Уэлькале.

Взглянув на свою дорожную карту, я обнаруживаю, что Уэлькала находится вблизи залива Креста, на Чукотском полуострове. От Уэлькалы, повидимому, не более двух летных часов до крайней восточной точки СССР – мыса Дежнева.

Мы пересекаем Алдан – главный приток Лены, набираем высоту в четыре тысячи метров, для того, чтобы перемахнуть сначала через Верхоянский хребет, а затем – через хребет Черского. Вот еще один хребет – Колымский. Вскоре самолет идет на снижение; мы делаем посадку в Маркове.

Здесь – последняя заправка баков на советской территории. Не мешает «заправиться» и пассажирам. Пока мы закусываем в столовой, пограничники проверяют наши паспорта и выездные визы.

Мы особенно горячо благодарим гостеприимных хозяев и сердечно прощаемся со всеми, с кем только что познакомились, – с обслуживающим персоналом столовой, с работниками аэродрома, с пограничниками. Прощаемся, как с самыми близкими друзьями. Ведь дальше будет чужая земля, чужие люди…

Дальнейшая трасса нашего полета проходит параллельно Полярному кругу, несколько южнее его. Мы пройдем над Анадырским заливом, затем над южной оконечностью Чукотского полуострова и покинем советскую территорию вблизи мыса Чаплина.

Я высчитываю по карте расстояние, отделяющее Москву от Чукотки. Мои подсчеты, разумеется, очень приблизительные, все же дают представление о скорости нашего перелета. Оказывается, что примерно за тридцать летных часов, в продолжение двух с половиной суток, самолет покрыл расстояние в десять тысяч километров. Эта поразительная скорость оказалась возможной благодаря блестящей организации советского воздушного флота, продуманной системе расположения аэропортов на трассе и замечательным качествам летчиков, которые несли службу на тыловых линиях с таким же беззаветным мужеством, с каким их товарищи выполняли боевые задания на фронтах Отечественной войны.

Мои размышления прерывает борт-механик Игнатьев.

– Мы уже почти в Америке, – говорит он. – Летим над Беринговым проливом. Вон там виден Ном.

Впереди действительно можно различить редкие огоньки какого-то селения.

– Взгляните на северное сияние, – продолжает Игнатьев. – Нельзя пропустить такое зрелище.

Я перехожу к противоположному окну кабины и вместе с другими пассажирами наблюдаю картину северного сияния. К нашему сожалению, оно не очень яркое. Но все же мы долго любуемся широкими светящимися полосами, охватившими полнеба и находящимися в непрерывном движении.

– Какое сегодня число? – вдруг спрашивает Игнатьев. Глаза его при этом лукаво поблескивают.

Я смотрю на часы. По московскому времени сейчас шестнадцать часов. Мы летим третьи сутки. Следовательно, сегодня – 28 октября. Но мы летим на восток, навстречу солнцу, и поэтому местное время опережает московское. Разница с московским временем здесь равняется примерно двенадцати часам. Следовательно, по местному времени сейчас раннее утро 29 октября.

Остальные пассажиры приходят к такому же выводу и мы единодушно отвечаем Игнатьеву, что сегодня 29 октября.

Некоторое время Игнатьев молчит, как бы испытывая наше терпение.

– Сегодня все-таки двадцать восьмое, – торжествующе заявляет он наконец. – Вы забыли про международную линию перемены чисел, проходящую в этом районе через Берингов пролив. Мы пересекли ее часа три назад. А так как мы шли при этом в восточном направлении, то потеряли целые сутки по сравнению с временем, которое было в тот момент на Чукотском полуострове. При перелете из Сибири на Аляску всегда теряются сутки. Ведь мы сейчас находимся уже в Западном полушарии.

Теперь все мы припоминаем это обстоятельство, знакомое из географии, но не пришедшее сразу в голову.

Ситуация действительно оригинальная. Лететь с огромной скоростью тридцать шесть часов, экономить каждую минуту при заправках и на отдыхе, залететь, можно сказать, в утро 29 октября и все это лишь для того, чтобы снова очутиться в уже прожитом вчерашнем дне! Только через двадцать четыре часа мы нагоним те сутки, которые, по воле международного календаря, потеряли над Беринговым проливом.

Насладившись нашим удивлением, Игнатьев резюмирует:

– Итак, мы снова должны прожить вчерашний день. Ничего не поделаешь, таковы порядки в Америке. Мы попали на отсталый континент…

Позднее, живя в Америке, я не раз вспоминал эти слова Игнатьева как очень меткую характеристику современной американской действительности.

Сумрачным ранним утром при голубоватом свете прожекторов наш самолет приземляется на аэродроме Фербенкса. Мы – на полуострове Аляска. Открытая русскими мореплавателями Берингом и Чириковым в 1741 году, Аляска некогда именовалась «Русской Америкой».

После выполнения пограничных формальностей я отправляюсь на машине в гостиницу, расположенную километрах в двух от аэродрома. Гостиница более чем скромная. Но в номере есть кровать, и этого достаточно для того, чтобы прилечь на несколько часов, оставшихся до рассвета.

Встав через три-четыре часа, завтракаю в кафетерии при гостинице. В меню, не слишком разнообразном, преобладают очень странные блюда. Я не вижу никакой прелести, например, в омлете с вареньем и прошу принести мне самый обыкновенный омлет, без всяких фокусов. Но, попробовав принесенное мне блюдо, я убеждаюсь, что оно приготовлено не из свежих яиц, а из яичного порошка… Мне вспоминается изумительная уха и рыбники, которыми нас угощали наши пограничники в Маркове. Увы, все это осталось далеко позади, там, где сегодня – сегодня, а не вчерашний день, как в Америке.

После завтрака выясняется, что утром 29 октября я получаю место на американском самолете, отправляющемся в Чикаго через Эдмонтон (в Канаде). Оттуда до Нью-Йорка, места моего назначения, можно добраться любым видом транспорта.

Таким образом, в моем распоряжении оказываются целые сутки. Я отправляюсь в город, но очень скоро убеждаюсь, что в нем нет решительно ничего достойного внимания.

В Фербенксе всего несколько тысяч жителей. Население всей обширной Аляски насчитывало перед войной не больше семидесяти тысяч человек.

Скучные деревянные дома, десяток лавок с кричащими вывесками, рекламные шиты над крышами домов – вот и все, что я увидел в первом американском городе, который мне довелось осмотреть.

Впрочем, мне пришлось увидеть и кое-что еще.

Вернувшись в гостиницу, я нашел у себя в номере сотрудника советской военной миссии в Фербенксе, передавшего мне приглашение на обед к начальнику миссии. Ехать нужно было на тот самый аэродром, куда сегодня ночью снизился наш самолет.

По дороге на аэродром я снова не обнаружил ничего замечательного: невысокие заснеженные холмы, невзрачные низкорослые березки, приземистые деревянные здания – не то бараки, не то склады. Далеко на юге тянулась едва различимая горная гряда. Где-то там гора Мак-Кинли – высшая точка Северной Америки, достигающая высоты в 20 300 футов (больше 6000 метров).

Зато картина, открывшаяся нашему взору на аэродроме, имела совершенно иной характер. Прежде всего меня поразило царившее на нем оживление. На просторном поле стояло множество самолетов. Возле них суетились люди в военных мундирах. На огромной площади аэропорта повсюду тянулись к небу подъемные краны, медленно двигались бульдозеры, торопливо сновали грузовики. Неподалеку виднелись остовы строящихся зданий.

Напряженный темп аэродромной жизни представляла разительный контраст с захолустной тишиной городской жизни. Очевидно, большинство жителей Фербенкса работало именно здесь.

Аэродром основательно расширяется, – заметил мой спутник. – Значение Фербенкса как военно-воздушной базы в ближайшем будущем намного возрастет. Да и по всей Аляске идет строительство аэродромов и посадочных площадок.

Зрелище лихорадочного расширения аэродрома оставило в моей памяти самое сильное впечатление из всего виденного мною за сутки пребывания в Фербенксе. Но подлинно зловещий смысл происходившего там строительства стал ясен мне лишь значительно позже.

2. НА ЗАДВОРКАХ КОНТИНЕНТА

Утром я снова на аэродроме. Мне предстоит продолжать путешествие на американском самолете. Этот самолет – увы! – военно-транспортный. В нем нет и намека на тот комфорт, которым мы пользовались до Фербенкса.

Вдоль стен кабины устроены неудобные металлические скамьи, на полу громоздится какой-то груз.

У входа в кабину стоят два американских летчика. Один из них – долговязый лейтенант – оказывается общительным человеком.

– Ничего не поделаешь, война, – извиняющимся тоном говорит он. – Пассажирских машин у военного ведомства не хватает. Их используют только для нужд командования.

Впоследствии я убедился, что летчик либо заблуждался сам, либо сознательно вводил в заблуждение других. В распоряжении американского военного ведомства было вполне достаточно пассажирских машин, но они использовались для всяческих злоупотреблений. Спекулятивные перевозки остродефицитных товаров в освобожденные страны Европы, контрабандный вывоз оттуда драгоценностей и редких предметов искусства, переброски в Европу и обратно предприимчивых дельцов сделались особым видом бизнеса, приносившим его участникам – американским военнослужащим, по преимуществу из командного состава, огромные барыши.

Порядком замерзнув в ожидании посадки и охотно забравшись в кабину, я, по требованию летчика, надеваю на спину парашют. Это мера предосторожности на время перелета над «Долиной смерти» – огромной впадиной в северных отрогах Скалистых гор. Над ней постоянно циркулируют сильные нисходящие воздушные токи, которые засасывают самолет и прижимают его к горам.

Наш самолет летит над рекой Танана, непрерывно набирая высоту. Чтобы не попасть в воздушные потоки, над «Долиной смерти» нужно итти на высоте не менее четырех тысяч метров.

Я не без опаски гляжу вниз, но под крылом самолета не видно ничего, кроме хаотического нагромождения обрывистых, почти лишенных растительности гор и довольно широкой расщелины между ними, которая тянется на довольно большое расстояние. Повидимому, это и есть «Долина смерти».

Самолет берет курс на юго-восток. Чтобы ориентироваться, я разглядываю карту. На трассе встречаются географические названия, знакомые по произведениям Джека Лондона. Юкон, Клондайк, перевал «Белая лошадь», форт Селкирк – все эти места связаны в памяти с приключениями героев Лондона во времена «золотой лихорадки» конца XIX века. Теперь тут проложена автострада Аляска – Канада, а над нею проходит воздушная трасса.

Возле перевала «Белая лошадь» мы оставляем в стороне главную цепь Скалистых гор и идем на юг вдоль ее восточных склонов. Мы летим уже над Канадой. Самолет снижается. Отроги горной цепи кажутся невысокими, они покрыты лесом. В долинах между ними то и дело поблескивают небольшие зеркала озер.

Ко мне подсаживается один из пассажиров самолета. Это мужчина средних лет, одетый в добротный меховой полушубок. На ногах у него высокие меховые мокасины. Повышая голос из-за шума мотора, он заговаривает со мной. Выясняется, что его зовут Томас Гарти, он канадец, по профессии – дорожный инженер, постоянно живет в Эдмонтоне. Единственным поводом для разговора, как объясняет Гарти, является то, что я из Советского Союза. Он очень рад, что случай столкнул его с русским, и пользуется этим случаем, чтобы высказать свое восхищение победами русской армии.

В те дни незабываемых побед советских войск, прославивших нашу родину и развеявших в буржуазном мире густой туман многолетних антисоветских измышлений, появление за границей русского человека часто давало людям, искренне желавшим победы над фашизмом, повод не только для вежливых комплиментов, но и для более яркого выражения симпатий к нашей стране.

Гарти обнаруживает неплохое знакомство с общим положением на советско-германском фронте. Ясно, что он внимательно следит за событиями и, читая американские и канадские газеты, умеет отделять правду от лжи, на которую и в тот период не скупилась желтая пресса в «союзных» странах.

Разговор ведется об успехах советских войск, затем о военных действиях на Западном фронте. Канадец отпускает весьма нелестные замечания о методах ведения войны союзниками. В его голосе слышатся совершенно искренние нотки досады и раздражения.

– Если бы мы воевали, как вы на своем фронте, – с горечью говорит он, – война давно бы кончилась. А разве мы воюем? Я не говорю о Канаде: наша страна маленькая. Но возьмите, к примеру, английскую или американскую армию. Иногда кажется, что у них главная задача – не спешить с победой. Вы, наверное, слышали, что потери американской армии на фронтах ниже, чем потери от автомобильных катастроф в мирное время. Это факт! Об этом говорит простое сопоставление опубликованных официальных цифр.

Томас Гарти на минуту замолкает, словно что-то обдумывая.

– Конечно, они не спешат, – продолжает он. – Я знаю, что некоторые американские генералы, – да, пожалуй, и наши, канадские, – охотнее воевали бы вместе с Гитлером против вас, чем вместе с вами против Гитлера. Слава богу, далеко не все так думают. Но все же такие люди есть, и они мешают воевать. Для них нынешняя война – лишь подготовка к будущей. Да вот возьмите хотя бы автостраду Аляска – Канада. Видите ее?

Я утвердительно киваю головой. Уже в течение нескольких часов внизу виднеется узкая лента автострады, то идущая прямо, как стрела, то вьющаяся по горным склонам. Особенно отчетливо ее можно различить в лесистой местности, где для нее вырублены широкие просеки.

– Я второй год работаю в дорожном управлении, – продолжает Томас Гарти. – Сейчас занимаюсь достройкой и ремонтом автострады. Так вот должен вам сказать, что автострада готовится не для нынешней войны. Она нужна, конечно, не против немцев и даже не против японцев. Я думаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. Но война с Японией – прекрасный предлог для форсированного строительства! Это секрет, давно ставший известным всем. Автострада – американское, а вовсе не канадское предприятие. Для Канады оно грозит большими осложнениями. Янки, разумеется, не выпустят его из своих рук после войны. Вы представляете, что это означает практически?

Вопрос чисто риторический, ибо Гарти спешит ответить на него сам.

– Это означает, что янки будут фактически контролировать западную часть Канады. Автострада – это путь на Аляску. А вам известно, что такое Аляска?

Гарти определенно нравятся риторические вопросы.

– Может быть, вы читали в каком-нибудь справочнике, что Аляска – это американская территория, где добывают золото и медь, ловят рыбу, разводят оленей, занимаются пушным промыслом? Так вот я вам скажу, что эти справочники отстали от жизни. Весь полуостров уже сейчас превращен в авиационный плацдарм с десятками аэродромов и посадочных площадок. А в ближайшее время Аляска станет универсальной военной базой. Судя по всему, не столько для оборонительных, сколько для наступательных операций. Канаде предназначается роль тыла для этого плацдарма. Но во время войны – не нынешней, а будущей – любой тыл может легко превратиться в арену военных действий…

Гарти умолкает, видимо не договорив того, что хотел бы и мог сказать по поводу происходящего у него на глазах процесса милитаризации Аляски и Канады. Я невольно вспоминаю то, что говорил мне вчера мой спутник в Фербенксе о лихорадочном строительстве аэродромов, развернувшемся на всей территории Аляски. Сопоставив его слова с прозрачными намеками канадского инженера, нельзя не притти к выводу, что и автострада Канада – Аляска, и.милитаризация Аляски представляют собою начальные этапы подготовки к будущей войне, которая, судя по всему, будет направлена против Советского Союза. Недурная иллюстрация понимания «верности союзническим обязательствам» одним из главных западных союзников – Соединенными Штатами. Да и только ли Соединенными Штатами?

За окном постепенно сгущается темнота. Далеко впереди появляется широкое, расплывчатое пятно света. Вскоре оно теряет свою расплывчатость и превращается в тысячи световых точек. Мы приближаемся к городу Эдмонтону.

Я получаю номер в отеле «Макдональд». Номер лишен многих элементарных удобств. В частности, в нем нет ни ванны, ни душа. Администрация отеля, должно быть, не считает гигиену делом первой необходимости. Зато она трогательно заботится о том, чтобы удовлетворить деловые запросы бизнесменов, очевидно являющихся главными клиентами отеля. Объявление на стене гласит, что в номер можно получить пишущую машинку и даже вызвать стенографистку.

Вообще самые разнообразные объявления и надписи в изобилии расклеены по всему номеру. В нескольких местах – над письменным столом, над кроватью, около умывальника – я вижу одно и то же объявление, призывающее клиента, во избежание кражи вещей, соблюдать соответствующие меры предосторожности. Чрезмерное беспокойство, которое администрация отеля проявляет по сему поводу, само по себе достаточно симптоматично.

На письменном столе лежит библия. В отелях Канады и Соединенных Штатов это такой же необходимый элемент обстановки, как стул или пепельница. Рядом с библией, под стеклом, я нахожу объявление о том, что «пиво отпускается в номер только добропорядочным клиентам», притом не более трех бутылок в день, за исключением воскресных и праздничных дней, когда продажа всяких спиртных напитков запрещена. Стало быть, администрация печется, чтобы ее клиенты вели трезвый образ жизни, в особенности в воскресные и праздничные дни. Впрочем, если клиенту все же захочется выпить пива в воскресенье, он без всякого труда сможет осуществить свое желание – разумеется, за особую мзду.

Первым делом я выясняю, когда наш самолет отправится в дальнейший путь. Чиновник Эдмонтонского бюро американского военно-транспортного управления, которого я нахожу лишь после долгих поисков, сообщает, что наш самолет вылетит послезавтра с остановкой в Виннипеге. Это несколько затягивает мою поездку. Но делать нечего – никаких других самолетов на Чикаго ни завтра, ни послезавтра не предвидится.

Приведя себя в порядок и поужинав, выхожу в город.

Отель «Макдональд» стоит на высоком холме над рекой Северный Саскачеван. От него не более пяти минут ходьбы до главной улицы Эдмонтона. По местному времени уже довольно поздно, но улицы еще полны народа. Среди прохожих много канадских солдат, прогуливающихся под ручку со своими «герлс». Нередко встречаются и американские военные, которые держатся очень развязно. Они тоже с «герлс», но не под ручку, а чаще всего в обнимку.

«Деловой центр» Эдмонтона, этого провинциального города с населением в девяносто тысяч жителей, невелик. Кое-где мерцает довольно бледная световая реклама. Повсюду пестрят большие плакаты с обращением: «Покупайте облигации займа победы!» С ними успешно соперничают вездесущие ярко размалеванные рекламные щиты с изображением бутылки и с назойливым призывом: «Пейте Кока-кола». Этот американский напиток сомнительного вкуса и качества выступает за пределами США как некий символ низкопробных благ «американской цивилизации».

В отдаленном от всех фронтов Эдмонтоне война почти не ощущается. Внешне она сказывается, пожалуй, только в том, что на улицах много военных, да еще в том, что почти на каждом доме висят плакаты, призывающие покупать облигации военного займа. Но в то же время значительная часть канадского населения, хотя бы и мысленно, находится вместе с теми, кто сражается с немцами, в том числе и на Советско-германском фронте. Некоторые афиши отчетливо свидетельствуют об этом. В одной из них сообщается о вечере, организуемом ветеранами первой мировой войны в честь XXVII годовщины Октябрьской революции. Вечер целиком посвящается Советскому Союзу и Советской Армии. Другая афиша возвещает о собрании канадцев украинского происхождения. После собрания состоится концерт, в котором будут исполнены песни о Советской Армии.

Видимо, большинство канадцев не считают своими единомышленниками генералов, о которых с таким едким сарказмом говорил мне Томас Гарти.

На следующее утро я осматриваю скудные достопримечательности Эдмонтона – здание судебной палаты, резиденцию губернатора, небольшой университет, здание парламента провинции Альберты, главным городом которой является Эдмонтон.

В просторном вестибюле безлюдного парламента бросаются в глаза образцы мехов и сельскохозяйственной продукции. Они выглядят как экспонаты ярмарки или музея. Привратник, он же неофициальный экскурсовод, объясняет, что эти образцы призваны служить вещественной эмблемой провинции Альберты, одного из основных сельскохозяйственных районов страны. Рядом с экспонатами стоят знамена войсковых частей, участвовавших в первой мировой войне. Зал, в котором происходят заседания парламента, невелик. Привратник показывает нам кресло спикера (председателя), скамьи представителей администрации, места депутатов. Шесть кресел отведено для депутатов оппозиции.

– Оппозиция у нас не слишком велика, – говорит привратник. – Но не подумайте, что в оппозиции находится лишь одна партия. В этих шести креслах сидят представители трех партий.

Провинциальный парламент Альберты – миниатюрная копия «настоящих» парламентов. В нем есть все парламентские атрибуты, вплоть до «оппозиции», какой бы ничтожной она ни была. Ведь именно наличие «оппозиции» является главной ширмой западных демократий. Раз есть «оппозиция», значит «демократия» соблюдена и, стало быть, все в порядке!..

Вечером просматриваю эдмонтонскую газету. Новостей с фронта мало. Газета главным образом посвящена местной жизни. Рядом с патетическим обращением к женщинам – итти на военные заводы или записываться на курсы подготовки сестер милосердия, рядом с призывом какой-то благотворительной организации собирать средства для помощи жертвам войны в европейских странах я обнаруживаю крупный заголовок: «Собаки также нуждаются в витаминах». Вот что напечатано под этим заголовком:

«Мы рекомендуем прекрасное витаминное лакомство, которое наверняка понравится вашей собаке. Витаминовый десерт Клемента, содержащий наряду с другими питательными элементами витамины А, В, С, D, позволит поддерживать вашу собачку в бодром и здоровом состоянии. Ваши питомцы будут просто пожирать витаминовый десерт: – настолько он вкусен».

Мелкий, но исключительно характерный штрих! За дымовой завесой патетических обращений, призывающих всех канадцев участвовать в «военных усилиях» своей страны, тысячи и тысячи корыстных дельцов продолжали делать обычный бизнес как ни в чем не бывало.

Пребывание в Америке на множестве примеров показало мне, что это – одно из самых типических проявлений стиля американской жизни.

Первого ноября утром я приехал в эдмонтонский муниципальный аэропорт, превращенный в большой военный аэродром и обслуживавший не столько канадскую, сколько американскую авиацию. Здесь, как и в Фербенксе, находилось множество американских военных самолетов.

Закончены последние приготовления. Ревут моторы, к самолет отрывается от земли.

Летим на сравнительно небольшой высоте. Под нами расстилается бесконечная равнина, местами как бы взрыхленная невысокими холмами и усеянная многочисленными озерами. На ней, как ниточки, тянутся редкие шоссейные и грунтовые дороги. Когда-то здесь возвышались сплошные лесные массивы. Теперь они в значительной мере вырублены. Но освободившиеся площади не возделаны и наполовину, огромные пространства земли кажутся чуть ли не пустынными.

Чем ближе мы подходим к Реджине, расположенной примерно на полпути между Эдмонтоном и Виннипегом, тем реже встречаются озера. Вблизи Виннипега пейзаж резко меняется. Повсюду, насколько хватает глаз, видны обработанные поля. Часто попадаются селения. Наконец показывается и город, разместившийся между линией Канадско-Тихоокеанской железной дороги и озером Виннипег.

На аэродроме выясняется, что сегодня самолет дальше не полетит. Приходится опять ехать в отель. На этот раз он называется «Форт Гарри». Как и «Макдональд», он расположен возле реки с замысловатым индейским названием – Ассинибойн. «Форт Гарри» стоит на Бродвее. Это действительно Бродвей (по-английски – широкая улица), но, насколько мне известно, он ничуть не напоминает нью-йоркский Бродвей. Это мирная аллея, по которой изредка проезжают неторопливые машины.

Я решаю не дожидаться самолета и через бюро заказов достаю билет на поезд до Оттавы, отходящий в тот же день вечером. От Оттавы до Нью-Йорка совсем недалеко.

До отхода поезда пользуюсь случаем осмотреть Виннипег. Недалеко от отеля расположен виннипегский парламент. Он выглядит несколько солиднее эдмонтонского. Перед его главным входом воздвигнут памятник покойной королеве Виктории. На постаменте выгравированы три буквы V R I – «Victoria regit imperium» («Викторая правит империей»). По обе стороны памятника водружены британский и канадский флаги.

На одной из центральных торговых артерий Виннипега – Портаж-авеню – целый квартал занимает огромное здание. Это универмаг и центральная контора «Компании Гудзонова залива». Хищнические операции этой пресловутой компании в течение XVIII и отчасти XIX века привели к истреблению многих индейских племен. Компания безраздельно владела обширными канадскими территориями, имея свою собственную администрацию, вооруженные силы, крепости, ведя монопольную торговлю с индейцами. Тогда компания торговала главным образом мехами. Центром этой торговли являлся Виннипег. Сейчас, конечно, уже не только меховая торговля характеризует экономику Виннипега и всей провинции Манитобы. В городе развиты мукомольная промышленность и сельскохозяйственное машиностроение. Прилегающие к городу районы изобилуют не столько пушным зверем, сколько пшеницей. Но еще до сих пор в Виннипеге и его окрестностях можно видеть магазины, фабрики и склады компании, остающейся одной из крупнейших монополий в Канаде.

На главных улицах Виннипега, так же как и в Эдмонтоне, расклеены афиши, свидетельствующие о живом интересе к нашей стране. Большая афиша сообщает о том, что на днях в одном из городских кинотеатров начинается фестиваль советских фильмов. Из другой афиши явствует, что 5 ноября в Аудиториуме – крупнейшем лекционном зале города – состоится массовое собрание в честь годовщины Октябрьской революции, организуемое Обществом советско-канадской дружбы.

Я заблаговременно прихожу на вокзал. Вагон уже превращен в два длинных спальных отделения, разделенных узким проходом. В нем нет отдельных купе, и спальные места образуются из скамей, днем служащих для сидения. Второй ярус спальных мест образуется из откидных полок.

Утром происходит длительная и нудная процедура обратного превращения. К счастью, на это время можно пройти в вагон-ресторан.

Поезд проходит мимо Порт-Артура – небольшого порта на Верхнем озере, в нескольких десятках километров от границы Соединенных Штатов. В течение двух-трех часов мы едем вдоль побережья. Перед нами расстилается безбрежная гладь огромного озера.

Затем поезд углубляется в бесконечные леса, хвойные и смешанные. Временами по обе стороны железнодорожного полотна возникают массивные гранитные глыбы. Почва районов, по которым мы проезжаем, не что иное, как сравнительно тонкий слой земли, нанесенный в течение веков на колоссальное гранитное основание, по географической терминологии – «гранитный щит».

Еще одна ночь, и поезд останавливается на оттавском вокзале.

Устроившись в очередном отеле, расположенном возле вокзала, я направляюсь в советское консульство. Небольшой особняк консульства находится на обрывистом берегу реки Ридо. Это первое советское учреждение, с которым я имею дело после вылета из Маркова, если не считать нашей военной миссии в Фербенксе. Меня жадно расспрашивают о Советском Союзе и со своей стороны делятся со мною последними новостями.

Что касается моего дальнейшего маршрута, то мне рекомендуют доехать до Монреаля автобусом, а оттуда – поездом до Нью-Йорка. Я готов немедленно последовать этому совету, но сегодня воскресенье, заняться билетами можно будет только завтра.

Воскресенье в Оттаве – необыкновенно скучный день. Вы не можете в этот день ни заниматься делами, ни развлекаться, ибо все деловые учреждения и увеселительные заведения закрыты. Вы не можете выпить в этот день даже бутылки пива. В воскресенье открыты только церкви и лекционные залы, причем и лекции читаются главным образом на душеспасительные темы. Официальное ханжество доходит в канадской столице до крайних пределов.

– Но вы не отчаивайтесь, – утешают меня в консульстве. – Если вам все же захочется пойти в кино, отправляйтесь в Холл – городишко на другом берегу реки. Трамвай довезет вас туда за десять минут. Там уже провинция Квебек, и Холл живет не по оттавским, а по квебекским законам.

Коротая время, я долго брожу по улицам. Вечер застает меня на «парламентском холме». Он называется так потому, что на нем расположен парламент британского доминиона Канады. Это большое, в готическом стиле здание с высокой башней для часов. По совести говоря, у меня нет никакого желания осматривать столичный парламент, – вряд ли я увижу в нем что-нибудь новое по сравнению с тем, что уже видел в «парламентах» Эдмонтона и Виннипега.

С «парламентского холма» открывается широкий вид на реку Оттаву с ее порогами и стремнинами, на возникающие за рекой огни города Холла.

Я не выдерживаю охватывающей меня скуки, еду в Холл и захожу в первое попавшееся кино. Сеанс уже начался. Идет хроника. На экране демонстрируется казнь Пьетро Карузо, видного итальянского фашиста. Диктор предупреждает публику, что казнь через повешение изображается в хронике во всех деталях. Нервных просят в течение тридцати трех секунд не смотреть на экран. В ответ на это предупреждение в зале раздается иронический смех. Смеются главным образом женщины, полагая, должно быть, что диктор имел в виду именно их.

Начинающийся вслед за хроникой американский «боевик» представляет собой жуткую смесь садизма и совершенно патологической фантазии. Типично голливудская продукция! Героиня «боевика» – кровожадная женщина-оборотень – обладает способностью превращаться в волчицу. В таком виде она живьем пожирает свои жертвы. Публика видит, как женщина-оборотень с садистским смаком терзает по меньшей мере с полдюжины жертв, дико завывающих от страха и боли. Перед такой картиной бледнеют даже подробности казни Пьетро Карузо. Теперь мне становится ясно, почему женщины смеялись в ответ на предупреждение диктора: для людей, воспитанных на голливудских «боевиках», казнь Карузо не более, чем детская игра.

Вкусив от благ американского «киноискусства», я возвращаюсь в отель и перед сном просматриваю местную газету. На первой странице, под заголовком «Побольше снарядов», помещено сообщение о прессконференции у генерала Мак-Нотона. До конца сентября 1944 года Мак-Нотон командовал Первой канадской армией, находившейся на Западном фронте. Высказываясь за увеличение производства снарядов, генерал объясняет возрастающую потребность в боеприпасах тем, что приближающаяся зима коренным образом изменит военную тактику. Мобильная фаза войны, по его мнению, должна закончиться и смениться осадной. Таким образом, генерал полагает, что война, по существу, должна перейти в стадию застоя.

Выводы и аргументы вчерашнего командующего канадской армией в Европе совершенно неожиданны. Советская Армия продолжает успешно наступать в Венгрии, Югославии, Польше, Восточной Пруссии и Северной Финляндии, отвлекая на себя двести двадцать вражеских дивизий, в том числе двести немецко-фашистских. Что-то не видно, чтобы на Советско-германском фронте наступала стадия застоя. Следовательно, Мак-Нотон предполагает, что она наступит на Западном фронте, у союзников. А может быть, не предполагает, а прямо планирует? Не его ли имел в виду мистер Гарти, когда говорил об американских и канадских генералах, которые предпочли бы воевать вместе с Гитлером против Советского Союза, чем с Советским Союзом против Гитлера?

Впоследствии я узнал, что буквально через несколько дней после этой публичной агитации в пользу застоя на фронтах Мак-Нотон был введен в состав канадского правительства в качестве министра национальной обороны. Очевидно, высказанная генералом точка зрения вполне соответствовала стратегическим установкам канадских правящих кругов и их хозяев в Соединенных Штатах и Англии. На другое утро я поднимаюсь рано, но автобус на Монреаль отправляется с большим опозданием. Дорога почти все время идет вдоль реки Оттавы, мимо лугов и полей, одиноких фермерских домов и небольших деревушек. Через несколько часов мы в Монреале.

Монреаль – самый крупный город не только в провинции Квебек, но и во всей Канаде. В Монреале свыше восьмисот тысяч жителей. Именно здесь, а не в официальной столице Оттаве, находится центр коммерческой, финансовой и промышленной жизни страны. Именно через Монреаль осуществляется и влияние американских монополий на экономику и политику Канады. Банки Монреаля, контролирующие крупнейшие предприятия Канады, сами находятся в зависимости от американского финансового капитала, в первую очередь от Моргана и Рокфеллера. За время войны инвестиции американского капитала в канадскую промышленность выросли с 2,1 миллиарда долларов в 1940 году до 5 миллиардов и с тех пор продолжают беспрерывно увеличиваться. Канадская металлургия, машиностроение, бумажная и лесная промышленность, горнорудное дело в той или иной степени находятся под американским экономическим контролем.

Монреаль гораздо оживленнее, чем Виннипег и Оттава, не говоря уже об Эдмонтоне. В городе много больших зданий – этаких доморощенных небоскребов.

На окраине города расположен университет – довольно неуклюжая комбинация из нескольких корпусов сугубо урбанистического стиля.

Провинция Квебек, населенная, по преимуществу, потомками выходцев из Франции, – оплот католической церкви в Канаде. В Монреале много католических соборов. Крупнейший из них – собор Сен-Жозеф. Он сооружен на холме, и к нему ведет широкая каменная лестница в триста ступеней. Как мне рассказал словоохотливый шофер такси, возивший меня по городу, у жителей Монреаля существует обычай, явно отдающий средневековым варварством: если девушке из набожной семьи случится «согрешить», то она должна во искупление своих грехов подняться по этой лестнице на коленях.

У входа в собор висит курьезное объявление: женщинам, носящим вместо платья брюки и приходящим в брюках на богослужение, предлагается на время пребывания в соборе обязательно надевать пальто…

В Монреале есть музей восковых фигур, носящий громкое название «Канадский исторический музей». «История», представленная в музее, оказывается очень своеобразной. Экспонаты музея иллюстрируют почти исключительно эпизоды религиозных преданий. В огромном количестве представлены постные физиономии католических святых и римских пап. В небольшом числе имеются экспонаты, посвященные истории открытия и колонизации Канады, но они также представлены в кривом зеркале религии. В этом «историческом музее» вы можете узнать, что первые французские колонизаторы, прибывшие с Жаком Картье, были вооружены не столько мушкетами, сколько крестами, которыми они благословляли покорных и жаждущих обращения в христианство индейцев.

После краткого тура по городу забираюсь в вагон поезда Монреаль – Нью-Йорк. На этот раз мне посчастливилось достать отдельное купе. Как только я собираюсь улечься, раздается стук в дверь, и тотчас появляется агент канадской таможни. Это значит, что мы находимся возле , границы Соединенных Штатов. Начинается процедура проверки паспортов и таможенный досмотр багажа. Процедура затягивается. Поезд трогается с места только после ее окончания. Но через несколько минут он останавливается снова. Теперь в вагоне появляются уже американские таможенники. Они проводят осмотр и проверку документов еще медленнее. Когда ворчливые представители американских властей наконец покидают купе, я немедленно засыпаю.

Утро следующего дня застает меня уже на полутемной платформе вокзала в Нью-Йорке. Так, «с черного хода» совершается мой въезд на территорию Соединенных Штатов.

На неказистом перроне нью-йоркского вокзала заканчивается мое путешествие из Москвы в Нью-Йорк, начавшееся десять дней тому назад. Позади остались семнадцать-восемнадцать тысяч километров, которые в силу обстоятельств военного времени мне пришлось покрыть по весьма причудливой трассе. На одном конце этой трассы – столица гигантской и могучей страны, самое существование которой является залогом прогресса и светлого будущего человечества. На другом ее конце – тоже столица, – пусть неофициальная, – столица страны, которая тогда еще воевала в составе англо-советско-американской коалиции против фашистских агрессоров, но вскоре по-окончании войны возглавила силы мировой реакции и сама превратилась в агрессора.

В этой стране мне предстояло прожить три года.

В МЕТРОПОЛИИ ДОЛЛАРА

1. МЕТРОПОЛИЯ ДОЛЛАРА

Когда я приехал в Нью-Йорк, многие американцы, с которыми мне пришлось познакомиться, считали своим долгом предупредить меня, что по Нью-Йорку нельзя судить обо всей стране. «Нью-Йорк не Америка», – словно сговорившись, повторяли они. По их словам, Нью-Йорк представлял собой какое-то исключение из общего правила, едва ли не особый случай.

Против этой точки зрения энергично ополчился Феликс Морли, нью-йоркский старожил, с которым я не раз сталкивался за время моего пребывания в Нью-Йорке.

– Наоборот, Нью-Йорк самый американский из всех наших городов, – доказывал он. – Это квинтэссенция Америки. Судите сами. Для Соединенных Штатов характерна высоко развитая индустрия. По объему промышленной продукции Нью-Йорк не имеет конкурентов. Для промышленной страны характерна концентрация населения в городах. Нью-Йорк – самое крайнее выражение этой концентрации. Монополия «биг бизнеса» в экономике нашей страны лучше всего символизируется Уолл-стритом, но где же еще можно представить себе Уолл-стрит, как не в Нью-Йорке!.. С другой стороны, возьмите область политики. Наша политическая жизнь – если иметь в виду двухпартийную систему – сплошная коррупция, а где вы найдете более яркие примеры коррупции, чем в Нью-Йорке? Наконец, разве не из Нью-Йорка диктуются законы для Соединенных Штатов? О, конечно, не прямо, а через Конгресс, куда Уолл-стрит посылает своих доверенных лиц. Я мог бы привести вам сколько угодно фактов, типичных для нашей действительности, но самые типичные из них вы обнаружите именно в Нью-Йорке…

– Я утверждаю, – заключает свои рассуждения Морли, – что Нью-Йорк – это символ «американской цивилизации», как у нас вежливо называют капитализм. А если символ выглядит «патологическим», то лишь потому, что сама «американская цивилизация» давно уже стала «патологической».

Морли, без всякого сомнения, прав. Нью-Йорк – фактическая столица современной плутократической и реакционной Америки, наиболее отчетливое и яркое воплощение глубоко порочного стиля американской жизни.

Чтобы составить себе общее представление о внешнем виде города, я решил посмотреть на Нью-Йорк сверху и для этой цели взобрался на самый высокий небоскреб – «Эмпайр стэйт билдинг», расположенный на Пятой авеню, между 33-й и 34-й улицами.

Если бы я решил подниматься по лестнице, мне пришлось бы преодолеть 1903 ступени. Я, разумеется, предпочел воспользоваться лифтом, который доставил меня к круглой площадке, находящейся на высоте в триста восемьдесят метров. Отсюда можно охватить взором весь Нью-Йорк, расположенный на вытянувшемся в длину острове Манхэттэн и на берегах рек Гудзон и Ист-ривер.

Открывающаяся с большой высоты картина города представляет собой немыслимую мешанину тесно жмущихся друг к другу улиц. Многоэтажные дома кажутся низкими, их крыши – приплюснутыми к земле. С трудом различаются отдельные кварталы. Повернувшись лицом к востоку, я вижу Ист-ривер с перекинутыми через нее пятью мостами, ведущими в жилые и промышленные районы Нью-Йорка: Квинсборо, Лонг-Айлэнд-сити и Бруклин. Если посмотреть на север, перед нами возникнет река Гудзон с висячим мостом, соединяющим Нью-Йорк с его западными пригородами в штате Нью-Джерси. Несколько ближе, в окружении небоскребов, раскинулся на большом пространстве Центральный парк. На переднем плане – большая группа небоскребов, среди которых бросается в глаза «Рокфеллер-сентер» – целый квартал зданий высотою до семидесяти этажей, занятых зрелищными предприятиями и деловыми конторами. С юга на север, через весь Манхэттэн, тянется ломаная линия Бродвея. Наконец в Южной части Манхэттэна, в окрестностях Уолл-стрита, поднимается к небу еще одна группа небоскребов.

Берега южной половины Манхэттэна густо усеяны железобетонными «пирсами»: Нью-Йорк – один из крупнейших портов мира, международный рынок зерна, каучука, сахара, какао, цветных металлов, стали, железа. Через него проходит свыше четверти экспорта и импорта США. Кроме того, нью-йоркский порт ежегодно пропускает около миллиона пассажиров.

Вдоль набережных Гудзона и Ист-ривер виднеются фабрично-заводские корпуса и трубы. Несколько парков с запыленными деревьями кажутся крохотными островками на темно-сером фойе всего этого хаотического нагромождения небоскребов, домов-казарм, бесконечных доков, складов, фабрично-заводских корпусов и мостов.

Когда я разглядываю город, неподалеку останавливается группа туристов во главе с гидом. По внешнему виду туристов и по замечаниям, которыми они обмениваются между собой, нетрудно определить, что это иностранцы. Гид сообщает им данные о небоскребе «Эмпайр стэйт билдинг», рассчитанные на то, чтобы поразить их воображение. Кстати, единицей измерения для этих данных намеренно взяты небольшие меры – фунты, футы и т.д. Это делает приводимые гидом сведения поистине астрономическими: вес здания исчисляется в 607 миллионов фунтов, объем – в 37 миллионов кубических футов, длина телефонных и телеграфных линий – 17 миллионов футов.

– Небоскребы – это шедевр архитектуры и строительной техники, – торжественно провозглашает гид. – Их высота является как бы величественной эмблемой нашей цивилизации, а их прочность и устойчивость символизирует ее незыблемость перед лицом социальных ураганов, свирепствующих во всем остальном мире.

Ошеломляющие цифры и выспренние тирады как будто производят на иностранных туристов некоторое впечатление. Но, кажется, не на всех. Я слышу, как один из них со скептической усмешкой шепчет своему соседу по-французски:

– Наш уважаемый Цицерон забыл упомянуть, что небоскребы все-таки колеблются.

– Разве?

– Верхние этажи «Эмпайр стэйт билдинга» при сильном ветре испытывают колебания до пятнадцати сантиметров. Я не говорю уже о том, устоят ли они при социальных ураганах большой силы…

Однако высказать вслух свои комментарии к словам не в меру расхваставшегося американца француз не решился. Нельзя сказать, чтобы нынешние границы Нью-Йорка были определенными. Первоначально город занимал незначительную территорию в нижней части острова Манхэттэна, растянувшегося на двадцать километров в длину и на три-четыре километра в ширину. Разрастаясь, Нью-Йорк не только занял весь Манхэттэн, но и поглотил близлежащие города и поселки, причем не только те, что находились в штате Нью-Йорк (например, Чельси, Харлем, Бруклин, Бронкс и др.), но и те, что были расположены в других штатах. Сейчас в орбиту Большого Нью-Йорка входят крупные города Нью-Арк (около 500 тысяч жителей) и Джерси-сити (около 400 тысяч жителей) и многие поселки в штатах Нью-Джерси и Коннектикут. Население собственно Нью-Йорка достигло во время войны 7625 тысяч человек, а вместе с пригородами в черте Большого Нью-Йорка – свыше 10 миллионов.

Гигантские размеры города составляют для многих ньюйоркцев предмет непомерной гордости, самовлюбленного хвастовства всем «самым грандиозным», «самым колоссальным». Вам не преминут сообщить, что Бродвей – самая длинная улица в мире (29 километров), что «Эмпайр стэйт билдинг» – самое высокое здание в мире (102 этажа, 380 метров высоты), что с вокзала «Гранд-Сентрал» ежедневно отправляются сотни поездов, что в Нью-Йорке 2800 церквей (хотя всего лишь 855 школ), 16 тысяч полисменов, свыше 300 тысяч собак, что нью-йоркские матери ежегодно рожают не менее 1000 двойней, 10 тройней и по меньшей мере 1 четверню.

Эта статистика, однако, неполна: в рубрику «самого грандиозного» можно было бы добавить гигантское число бедняков, безработных, бездомных, беспризорных, гангстеров, алкоголиков, психически и физически больных и т.д. и т.п. Но эти данные, само собой разумеется, совершенно ни к чему туристской рекламе.

Местные жители любят показывать приезжим фасад Нью-Йорка. Если вы попросите нью-йоркца, чтобы он порекомендовал вам осмотреть наиболее характерные для города кварталы, он прежде всего посоветует пройтись днем по Пятой авеню с ее огромными универсальными магазинами, а вечером – по залитому световой рекламой Бродвею. Это средство обычно действует. Восторженные туристы из Латинской Америки или Западной Европы, заранее готовые восхищаться всем американским, начиная от фальшивой «демократии» и кончая низкосортной парфюмерией, возвращаются на родину совершенно ошеломленные всем увиденным и слышанным. Это значит, что их обработали па славу, сумели показать товар лицом!

Но если вы не пожелаете ограничиться «изучением» Нью-Йорка из окна туристского автобуса или с крыши «Эмпайр стэйт билдинга», то сразу же убедитесь, что парадные достопримечательности вовсе не определяют физиономию этого города. В ближайшем соседстве с монументальными зданиями и вперемежку с ними расположены серые, унылые кварталы, а зачастую и самые настоящие трущобы.

На протяжении многих десятилетий в Нью-Йорке оседало огромное количество эмигрантов из Европы, которых привела сюда тщетная погоня за долларами. Эмигранты заполняли трущобы так называемых «иностранных кварталов». Некоторые национальности представлены в Нью-Йорке таким количеством людей, которое превышает население столиц их собственных стран. Так, например, в Нью-Йорке более миллиона выходцев из Италии и более шестисот тысяч выходцев из Ирландии. Эти цифры оправдывают ходячее утверждение, что в этом городе больше итальянцев, чем в Риме, и больше ирландцев, чем в Дублине.

В нижнем Манхэттэне, неподалеку от Уолл-стрита, ь четырехугольнике, образуемом изгибом Ист-ривер, Бауэри-стрит и 14-й улицей, расположены еврейское гетто, румынский и венгерский кварталы. На Первой авеню, к северу от 11-й улицы, находится итальянский квартал, носящий не слишком-то почтительное прозвище «Малая Италия». В Нью-Йорке имеются также «Малая Франция», «Малая Испания» и т.д. Вдоль Гарлем-ривер лежит Гарлем – негритянский район, в котором ютится подавляющее большинство живущих в Нью-Йорке негров. Но в Гарлеме селятся не только негры. Здесь же вы встретите евреев, итальянцев, ирландцев. В городе есть и другие кварталы, изобилующие многонациональным населением вроде обширного района с центром на 14-й улице, где живет весьма значительная прослойка выходцев из царской России.

Население «иностранных кварталов» ощущает на себе не только социальный, но и национальный гнет, ибо американские расисты не упускают ни одного случая, чтобы показать свое «превосходство» над любыми «инородцами».

Именно в этих кварталах Манхэттэна и в подобных кварталах других районов Нью-Йорка живет подавляющее большинство его населения. Именно они наиболее типичны для гигантского города. Но ни в каком путеводителе вы, разумеется, не найдете указания на то, как разобраться в лабиринтах этих кварталов. Здесь задворки города, царство бедности и горя, здесь зреет недовольство и возмущение, – как же можно показывать сюда дорогу?

Но тот, кто хочет познакомиться не только с фасадом Нью-Йорка, но и с его неприглядной изнанкой, тот, кто хочет увидеть подлинное лицо капиталистической Америки, всегда сумеет найти дорогу и сюда.

– Вы были на Уолл-стрите? – спрашивает меня как-то Феликс Морли.

Еще в первые месяцы своего пребывания в Нью-Йорке я побывал в «даун-тауне» (по-английски – «нижний город»), деловом центре Нью-Йорка, расположенном в южной части Манхэттэна. Здесь сконцентрированы главные рычаги американских монополий: крупнейшие банки, биржи, конторы трестов, крупнооптовые фирмы. Проезжал я и по Уолл-стриту, мимо Фондовой биржи.

Я рассказываю об этом Морли.

– О нет, я имею в виду не это, – говорит он. – Вы должны посетить Фондовую биржу, чтобы увидеть в натуре это капище Маммоны.

Осмотр Фондовой биржи для экскурсантов возможен только по разрешению администрации. Их допускают не в самый зал, где совершаются операции, а на специальные галереи для посетителей.

Задавшись целью побывать на Фондовой бирже, а заодно пообстоятельнее познакомиться и с «даун-тауном», я еду туда вместе с Феликсом Морли по единственной оставшейся в городе надземной дороге, проходящей по Третьей авеню. Этот вид городского транспорта, так же как И трамвай, постепенно сходит в Нью-Йорке на нет.

Мы садимся в поезд надземки где-то в «мид-тауне» – центральной части города. Поезд несется с таким грохотом который непривычному человеку трудно вынести. Мы проносимся мимо стоящего на Парк-авеню отеля «Уолдорф-Летория», мимо вокзала «Гранд-Сентрал» и стремительно мчимся к Бауэри-стриту, откуда уже начинается «нижний город». Вдоль линии надземки непрерывной чередой мелькают уродливые старые дома, лавки старьевщиков и продавцов всевозможного металлического хлама, дешевые харчевни и грязные «салуны» (трактиры).

На коротких остановках я заглядываю в окна домов, чуть ли не вплотную примыкающих к железным конструкциям надземки. В некоторых квартирах нет ничего, кроме расставленных рядами коек. Это ночлежные дома. Иногда койки стоят и на балконах, под открытым небом. В окна видны и сами жители ночлежек. Достаточно посмотреть на них, чтобы понять, какое существование они влачат в этих трущобах.

– Не думайте, – замечает Феликс Морли, – что перед вами абсолютное дно Нью-Йорка. Эти люди все-таки имеют койку и могут спать под крышей. В Нью-Йорке множество несчастных, у которых нет даже пятнадцати-двадцати центов, чтобы уплатить за койку. Им ничего не остается, как ночевать под открытым небом или итти в благотворительные миссии. Там можно бесплатно провести ночь, сидя на жесткой скамейке. На Бауэри находится несколько таких миссий» Это и есть абсолютное дно Нью-Йорка.

– Бауэри и окружающий ее район, – продолжает Морли, – был когда-то Бродвеем «нижнего города». Здесь помещались дешевые мюзик-холлы, дансинги, публичные дома, салуны. Весь район кишел опустившимся сбродом. Убийства были здесь повседневным явлением, так же как и самоубийства. Дансинг Мак-Гурка даже именовался «Домом самоубийц». Но Бродвей подорвал «процветание» Бауэри-стрита, и теперь эта улица известна лишь своими трущобами.

За районом Бауэри, у Бруклинского моста, мы выходим из надземки.

Бруклинский мост высок, и его пролеты заходят далеко на берег, накрывая ближайшие улицы. Под мостом очутилась и небольшая Черри-стрит. К железным устоям моста прикреплена мемориальная доска, из текста которой мы узнаем, что в доме № 1 по Черри-стрит в 1789-1790 годах, когда Нью-Йорк  был временном федеральной столицей, жил первый президент Соединенных Штатов Джордж Вашингтон. Самого дома № 1 в природе не существует – Бруклинский мост смел его, как ненужную ветошь.

Мимо нью-йоркского муниципалитета мы идем к Бродвею. В «нижнем городе» Бродвей еще не является центром всяческих увеселений. Здесь он в такой же мере средоточие «биг бизнеса», как и все другие улицы, окружающие Уолл-стрит. На Бродвее находятся конторы «Стандарт ойл компани», нефтяной монополии Рокфеллера, компании швейных машин Зингера, компании Вулворта и многих других монополистических предприятий.

У подножия бродвейских небоскребов мы садимся в метро и едем до южной оконечности Манхэттэна. Отсюда видны три островка, расположенные в бухте: это «Губернаторский остров», «Эллис-Айлэнд», иначе называемый «Островом слез», так как на нем находится карантин для иммигрантов, и между ними островок Бедлоу, на котором можно различить статую Свободы.

– Американцам не рекомендуется приближаться к ней, – иронически говорит Морли, – это становится опасным занятием. Идея свободы у нас теперь не в почете. Нельзя не признать, что отцы города, которые некогда вынесли статую Свободы за пределы Нью-Йорка, проявили немалую предусмотрительность. Они поместили ее на острове – как бы для того, чтобы предотвратить распространение в городе идей, противоречащих «американизму»…

Время нашего посещения Фондовой биржи приближается. Через запутанный лабиринт улиц и переулков мы направляемся к Уолл-стриту. В южной части Манхэттэна, самой старой части города, улицы идут так же вкривь и вкось, как это было при первых обитателях Нью-Йорка – голландцах, основавших город в 1623 году и назвавших его Новым Амстердамом.

Вблизи Уолл-стрита, на углу Брод-стрит и Эксчейндж-плэйс, Морли показывает мне здание нью-йоркского филиала Казначейства (так называется министерство финансов США).

– Фактически это не филиал, а подлинное Казначейство, – говорит он, – потому что именно здесь федеральные чиновники вкупе и влюбе с воротилами Уолл-стрита, определяют финансовую политику нашей страны. А филиал, выполняющий директивы Уолл-стрита, находится в Вашингтоне.

Брод-стрит выводит нас к самому центру Уолл-стрита, где здание банкирской конторы «Джон Пирпойнт Морган инд компани» соседствует с Фондовой биржей. Здесь (бьется финансовое сердце страны, спазматические толчки которого определяют лихорадочный пульс биржевых котировок, заставляют долларовый поток циркулировать по кровеносной системе банков, бирж и торговых палат США, да и не только США.

Я с любопытством разглядываю эту улицу, чье название стало символом гигантских империалистических монополий, претендующих на мировое господство. Начинаясь от закопченной церкви «Святой Троицы» на Бродвее, Уолл-стрит заканчивается всего через несколько кварталов на набережной Ист-ривер, у причалов пароходных компаний. Улица была узка еще в те времена, когда вдоль нее шла стена, построенная в XVII веке голландцами для защиты от агрессивных янки из Коннектикута. Теперь же, когда на ней выросли два ряда небоскребов, она кажется еще более узкой. Это даже и не улица, а какое-то ущелье, в котором постоянно царит унылый полумрак.

Как только мы входим в вестибюль биржи, нас немедленно останавливает полисмен. Возле него стоят два мрачных субъекта в штатском, несомненно, детективы. Начинается процедура расспросов, телефонных переговоров, длительного ожидания. Наконец нас присоединяют к группе лиц, также получивших разрешение осмотреть биржу.

Служащий, которому поручено быть нашим гидом, ведет нас к лифту, охраняемому детективом. Поднявшись не то на второй, не то на третий этаж, мы сталкиваемся уже с целой группой шпиков. Пара этих зловещих молодчиков неотступно следует за нами, пока мы находимся н здании биржи.

Вслед за нашим гидом мы проходим в зал, где обычно заседает Комитет директоров Фондовой биржи. Нас рассаживают в креслах, полукругом охватывающих стол президента. Оказывается, прежде чем увидеть операционный зал, нам предстоит выслушать лекцию об организации биржи и ее задачах. Гид говорит бегло, заученными фраками, ловко обходя подводные камни. Видно, что подобных лекций он прочитал уже немало.

Мы узнаем, что биржа создана свыше ста лет назад, что в ее функции входит «упорядочение операций по купле-продаже акций», «облегчение связи между разбросанными по всей стране держателями акций», «выявление рыночной стоимости фондовых ценностей» и т.д. Короче говоря, лектор в популярной форме излагает нам устав биржи, прибегая при этом к лексикону официальной пропаганды, искусно прикрывающему спекулятивную, хищническую сущность биржевых махинаций.

Было бы, разумеется, наивно думать, что наш гид способен хотя бы упомянуть о волчьей борьбе различных капиталистических групп за контроль над трестами и концернами, о разбойничьей спекуляции на повышение и понижение, о массовом и систематическом разорении мелких владельцев акций, о грязных сделках, рассчитанных на ограбление других стран, на их закабаление и подчинение долларовому игу.

Не менее наивно было бы задавать штатному пропагандисту биржи вопросы на столь щекотливые для него темы.

Полагая, что теперь мы достаточно осведомлены в биржевых операциях, гид ведет нас на галерею, откуда хорошо виден огромный операционный зал. Он производит впечатление потревоженного муравейника. Почти вся его площадь занята рядами конторок, очень похожих на телефонные будки. В каждой конторке по нескольку телефонных аппаратов. Сидящие и стоящие около них маклеры выпускают из рук телефонную трубку только для того, чтобы снять с телетайпа (буквопечатающего телеграфного аппарата) широкую бумажную ленту – бюллетень с последними котировками. На стене зала непрерывно появляются световые надписи, сообщающие о наиболее важных биржевых новостях. Сделки заключаются тут же, в конторках, лично или по телефону. По залу все время снуют маклеры и служащие биржи.

До галереи доносится невнятный гул сотен голосов. В этот гул врываются пронзительные звонки телефонов, треск телетайпов и другие звуки неизвестного происхождения. Иногда движение в зале внезапно усиливается, превращаясь в общую беготню и суматоху. Тогда кажется, что современные идолопоклонники, потрясая пачками ценных бумаг, совершают свой исступленный танец вокруг жертвенника Маммоны – древнесирийского божества стяжания и сребролюбия.

Невольно вспоминается то, что проповедовал нам в своей лекции гид. В этой обстановке сумасшедшего дома, конечно, нет и не может быть никакого «упорядочения операций» или «облегчения связи между держателями фондовых ценностей». А ведь сюда доносятся лишь отголоски ожесточенных столкновений между империалистическими монополиями, свирепой борьбы магнатов финансового капитала ради уничтожения конкурентов, ради еще большей власти, ради еще большего скопления богатства в своих руках.

– Сегодня на бирже сравнительно спокойно. – Морли приходится кричать мне в самое ухо, чтобы я мог расслышать его слова в этом столпотворении. – Посмотрели бы вы, что здесь делается, когда происходит какая-нибудь крупная спекулятивная операция или начинается биржевая паника. Буйно помешанный выглядит тогда гораздо спокойнее, чем маклер, стремящийся избежать убытка или ищущий случая заработать крупную сумму.

Мы пытаемся выяснить у нашего гида, как реагирует биржа на многочисленные симптомы надвигающегося экономического кризиса. Он отвечает уклончиво, давая нам понять, что деловые круги рассматривают ситуацию, как «чреватую неожиданностями». На протяжении последнего времени в нескольких случаях было зарегистрировано сильное падение курсов биржевых ценностей.

– Ничего вразумительного вы из него не выжмете! – кричит мне в ухо Морли. – Разве он скажет то, что действительно думает о перспективах биржи? А может быть, он и в самом деле не понимает, что биржа – это вулкан, готовый к извержению. Вы знаете, как было дело в двадцать девятом году? Почти все верили в нескончаемое «просперити» вплоть до самой «Черной пятницы», когда все полетело вверх тормашками. Я уверен, что и теперь будет то же самое.

Мы прощаемся с гидом и, под бдительными взглядами детективов, направляемся к выходу. Мы покидаем главное капище Маммоны, но кругом него гнездятся другие капища, гак сказать – частного пользования. На Уолл-стрите вы всюду натыкаетесь на конторы «60 семейств» – самых крупных представителей финансовой олигархии, подлинных хозяев капиталистической  Америки.

Сами хозяева, разумеется, не принимают личного участия в операциях, ежедневно происходящих на бирже. Для этого у них имеются многочисленные маклеры. Но, оставаясь сами за кулисами, они пристально следят за лихорадочной деятельностью биржи и направляют ее из своих контор.

Наиболее могущественной финансовой династией Америки является семья Морганов, владеющая банкирским домом «Джон Пирпойнт Морган энд компани». Старый хищник Морган умер в 1913 году, но наследники с успехом продолжают его разбойничье дело. Дом Морганов владеет полдюжиной монополистических объединений, власть которых распространяется, в свою очередь, на многие десятки, если не сотни, банков, трестов, автомобильных предприятии, электростанций, горнорудных компаний, предприятий связи, железных дорог, пароходных компаний. Девять из десяти крупнейших банков США, перед второй мировой войной сосредоточивших в своих сейфах до трети всех вкладов страны, находятся в прямой или косвенной зависимости от дома Морганов. Среди них такие гиганты, как «Сити Нэшнл банк», «Гаранти трест компани», «Первый национальный банк Чикаго», «Банк Америки» в Сан-Франциско и другие. Влияние дома Морганов ощущается во всем капиталистическом мире.

Неподалеку расположено святилище другой плутократической династии – Рокфеллеров. На Бродвее мы видели претенциозный небоскреб из главного монополистического объединения – «Стандарт Ойл компани». Рокфеллеры владеют подавляющим большинством нефтепромыслов США и многими промыслами за границей (в Венецуэле, Аравии и т.д.). Они контролируют десятки банков и трестов с акционерным капиталом свыше шести миллиардов долларов. С их помощью они получают гигантские прибыли с предприятий нефтяной промышленности, каменноугольных, медных и оловянных копей, железных дорог, электростанций, страховых обществ, радиовещательных компаний, предприятий коммунального обслуживания и т.д. Немногим уступают Рокфеллерам Меллоны, распоряжающиеся банками и корпорациями с акционерным капиталом свыше трех миллиардов долларов. Затем идут Форды, Гарриманы, Дюпоны, Куны, Гугенгеймы, Вандербильты… Эти представители финансовой олигархии фактически владеют всеми банками Америки. Нет надобности перечислять всех магнатов из числа «60 семейств», концентрирующих в своих руках главную часть богатств страны. Достаточно отметить, что, по данным, приводимым американской публицисткой Анной Рочестер, 1% населения Соединенных Штатов владеет 59% всех богатств. На долю 12% приходится 33%, а подавляющее большинство населения – 87% – имеют лишь 8%. Самое слово «богатство» в этом последнем случае теряет всякий смысл.

Таковы пропорции, вернее – диспропорции распределения богатства в Америке, которую И.В. Сталин в своем докладе на XVI съезде ВКП(б) назвал «главной страной капитализма, его цитаделью». Обладая гигантской экономической мощью, монополисты влияют на все стороны полической и духовной жизни Америки. Характеризуя роль «60 семейств» и связанных с ними нескольких сотен других плутократических семейств – «звезд второй величины» и «сателлитов», американский журналист Ландберг пишет: «Эти семейства являются жизненным центром современной промышленной олигархии, господствующей в США и действующей тайно, под прикрытием демократической формы правительства де-юре, за которой скрываются абсолютистское и плутократическое в своей основе правительство де-факто. Это – правительство денег в демократии олигархия Уолл-стрита подчиняет себе политические партии Называет сильное давление на выборах, чтобы послать в Конгресс своих верных слуг, чтобы посадить в Белый Дом человека, способного отстоять их интересы, обеспечить им сверхприбыли.

Уолл-стриту пока удается достигать этой цели. За время второй мировой войны, благодаря правительственным заказам, прибыли американских монополистов, сделавших из бедствие войны выгодный бизнес непомерно возросли поднявшись с 6,4 миллиарда долларов в 1939 году до 24,5 миллиарда долларов в 1945 году.

За четыре года войны прибыли крупнейших корпорации составили 87 миллиардов долларов. В послевоенные годы монополисты продолжали получать огромные сверхприбыли, грабя при помощи инфляции трудящееся население Соединенных Штатов и загоняя в ярмо хищнического «плана Маршалла» народы Западной Европы, Азии и Африки. Сумма сверх-прибылей за 1946-1951 годы составила (после уплаты налогов) свыше 140 миллиардов долларов.

Это они хозяева Америки, в новых, послевоенных условиях взяли откровенно экспансионистский курс с целью установления мирового господства. Это они, стремясь сохранить выгодную конъюнктуру военного времени, спекулятивно используют экономические трудности европейских стран для превращения их в рынки сбыта залежавшихся американских товаров. Это они тормозили течение войны против гитлеровской Германии, оттягивали открытие второго фронта на Западе и сразу же по окончании войны стали кричать о «третьей войне», сколачивая фронт держав, враждебных СССР и странам новой демократии. Это они мобилизуют под эгидой США и поддерживают повсюду реакционные силы всех оттенков, начиная от гитлеровских недобитков и кончая правыми социалистами. Эю они развязали разбойничью агрессию против Кореи, оккупировали китайский остров Тайван (Формозу), поддерживают колониальные войны английских, французских и голландских империалистов против народов Малайи, Вьетнама и Индонезии.

В мрачном ущелье Уолл-стрита обитает отвратительный хищник – монополистическое чудовище, тлетворное дыхание которого отравляет атмосферу в Соединенных Штатах и далеко за их пределами.

2. БЛЕСК И НИЩЕТА БРОДВЕЯ

По своей хотя и широкой, но незавидной известности Бродвей может успешно конкурировать с Уолл-стритом. Все знают, что Бродвей – это центр злачных мест, источник весьма низкопробных развлечений, популярных среди обывателей Нью-Йорка.

Бродвеем, вообще говоря, называется длинная улица, растянувшаяся на десятки километров. Но то, что мы подразумеваем под собственно Бродвеем, имея в виду средоточие разного рода увеселительных заведений, ограничено ее отрезком между 41-й и 58-й улицами.

Именно в этом районе сосредоточено большинство из 1300 нью-йоркских «ночных клубов» (а попросту – кабаков), множество дансингов, ресторанов, кафе, баров. Тут же помещается около восьмидесяти кинематографов и небольших театров. На Бродвее почти каждая дверь ведет в какое-нибудь увеселительное или питейнсе заведение, а чаще всего – в какую-нибудь комбинацию того и другого. Так, например, «ночные клубы» предоставляют своим клиентам не только выпивку, но и «лег-шоу» – специфически кабацкий дивертисмент, на протяжении которого происходит демонстрация полуобнаженных «герлс», сопровождаемая одуряющим завыванием джаза.

Однажды мне довелось видеть «шоу» в «ночном клубе» под названием «Латинский квартал». На эстраде для «шоу» в ожидании дивертисмента танцевали посетители. В ушах звенел выл, трещал наглый шум «хот-джаза», то-есть эксцентрического джаза, издающего особенно громкие резко диссонирующие звуки. К «хог-джазу» и вообще к тому, So происходило на эстраде, как нельзя более подходила гневная характеристика, в свое время данная джазовой музыке Максимом Горьким:

«Нечеловеческий бас ревет английские слова, оглушает какая-то дикая труба, напоминая крики обездоленного верблюда, верещит скверненькая дудочка, раздирающая душу вякает и гнусаво гудит саксофон. Раскачивая жирные бедра шаркают и топают тысячи, десятки тысяч жирных ног Наконец музыка для толстых разрешается оглушительным грохотом, как будто с небес на землю бросили ящик посуды…»

После того как джаз умолк и танцующие разошлись по своим местам, началось «шоу». Программа шла долго и носила разнообразный характер: тут были и вокальные номера, и комические рассказы,  и клоунада, и балет. Впрочем/применять эту привычную для нас терминологию к «шоу» нью-йоркского «ночного клуба» можно лишь весьма условно. «Вокальные» номера исполнялись безголосыми певицами и хриплыми певцами, певшими скабрезные песенки; весь эффект «комических рассказов» был построен на блатном жаргоне или на непристойностях; клоунада была смесью грубой потасовки с новой порцией непристойностей, выраженных словесно или при помощи жестикуляции Наибольший успех у публики имели «балетные» номера то-есть обычное «лег-шоу», не имевшее ни малейшего отношения к хореографическому искусству. Все номера программы апеллировали к самым низменным инстинктам публики, находившейся уже в состоянии изрядного опьянения. Вечером тротуары ярко освещенного Бродвея запружены толпой конторских служащих, телефонисток, продавцов модисток, комиссионеров, провинциальных дельцов, военнослужащих, желторотых юнцов, школьниц, иностранных туристов.

Рядом с Бродвеем, на 42-й улице, расположены дешевые увеселительные предприятия «малых форм». У входа в них стоят некие субъекты, напоминающие балаганных зазывал. Громко и нараспев они выкрикивают:

– Пожалуйте, леди и джентльмены! Смотрите за пять центов самое замечательное «шоу» во всем городе! За пять центов «шоу», стоящее пять долларов!

Неразборчивая публика валом валит на «самое замечательное шоу».

Неподалеку от 42-й улицы расположена залитая светом, шумная площадь. Это Таймс-сквер – центр кинотеатров Бродвея. Здесь демонстрируются фильмы с участием голливудских звезд первой величины. Один за другим сменяются на экранах придурковатый Боб Хоуп, простодушный первый любовник Ван Джонсон, демонстрирующая свое изящество Бетти Грабл, вульгарная львица кабаков и притонов Рита Хайворт, шумливые комики Эббот и Костелло и множество других. Фильм о гангстерах идет вслед за очередной душещипательной картиной с участием малолетней артистки Маргарет О'Брайен, дикая фантасмагория «Возвращение вампира» – за мещанской мелодрамой, религиозно-мистическая картина «Песнь Бернадетты» – за фильмом, внушающим страх перед атомной бомбой. Мистика, психопатология, грубые, примитивные инстинкты, сексуальная развращенность, социальный обман, оправдание милитаризма и империализма – таково основное содержание американских фильмов. Невзыскательная публика поглощает весь этот недоброкачественный ассортимент, вкушая вместе с ним солидные дозы идеологической отравы. Бродвей – один из главных центров распространения растленной голливудской продукции – не плохо выполняет социальный заказ реакционных сил, идеологически обрабатывая американского обывателя.

Таймс-сквер – предмет гордости Нью-Йорка, одна из главных его достопримечательностей. Нью-йоркцы, кажется, ничем так не гордятся, как его иллюминацией. Пышно-рекламное наименование «Великий светлый путь», присвоенное американцами Бродвею, в значительной мере порождено этой иллюминацией. Но человек, не находящийся в плену у американского лжепатриотизма, испытывает при виде Таймс-сквера тягостное чувство. Световая реклама, подмигивающая, пляшущая, прыгающая на этой шумной площади, создает ощущение мучительной пытки неоновым светом. Движущиеся световые афиши кинотеатров, залитые огнями витрины и вывески ресторанов, кафетериев и баров огромные, ярко освещенные пестрые щиты, рекламирующие виски «Четыре розы», пиво Шлица, вездесущий напиток «Пепси-кола» и бог знает что еще; тысячи других огней, неизвестно что рекламирующих, – все это ежесекундно вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает, мечется, перекрещивается между собою, лезет друг на друга, бьет в глаза. За этой световой оргией не трудно почувствовать предприимчивую руку дельцов «биг бизнеса». Здесь они ведут такую же ожесточенную, как и везде, борьбу за потребителя, за сбыт своих товаров. Конкурируя друг с другом, они в то же время объединяют свои усилия в единодушном стремлении овладеть душой своего потребителя, духовно поработить его. В каждой американской рекламе наряду с элементарным обманом покупателя содержится и попытка ослепить его ложным блеском «американского образа жизни».

Световую оргию Таймс-сквера дополняет шумная какофония автомобильных гудков. На тротуарах и на перекрестках улиц течет, топчется на месте и ни на минуту не иссякает плотный поток пешеходов. Пыльные тротуары Бродвея забросаны окурками, огрызками фруктов, ореховой скорлупой, клочками бумаги. Купив на углу газету и просмотрев на ходу заголовки, бродвейский читатель швыряет ее себе под ноги. Сотни поднятых ветром грязных, растоптанных газетных листов вихрем кружатся по площади.

Публика, заполняющая Бродвей, кажется равнодушной и к грязи, и к световым эффектам, и к уличному шуму. Многие жуют резинку, меланхолически шевеля челюстями.

В непосредственном соседстве с Таймс-сквером проходит 44-я улица, по обе стороны которой расположены драматические театры.

Наше представление о театре совершенно неприложимо к американскому «театру». В сущности, единственным постоянным элементом американского «театра» является помещение со сценой и зрительным залом. Что же касается артистов, режиссеров, художников, то все они нередко меняются при каждой новой постановке. В Америке, как правило, нет театров с постоянным репертуаром, так же как нет и постоянных театральных трупп. Тот или иной антрепренер собирает артистов для одной определенной постановки, которая держится на сцене до тех пор, пока публика не утратит к ней интереса. После того, как пьеса перестает привлекать зрителей, ее снимают с репертуара, а новую пьесу в этом же театре, скорее всего, поставит уже совершенно новая труппа, нанятая новым антрепренером. Театр в Америке – не искусство, а бизнес, который находится в руках частных предпринимателей. Единственная их забота состоит, конечно, в получении максимальной прибыли.

На 44-й улице расположены наиболее доходные театры Бродвея. Здесь идут пьесы, которые иногда становятся «боевиками» и держатся на сцене в течение нескольких лет. Но театральный «боевик» в Америке также очень своеобразное понятие. Советский зритель просто не понял бы, каким образом скучнейшая мещанская мелодрама вроде пьесы «Жизнь с отцом» может ставиться на протяжении нескольких лет. Это оказывается возможным только вследствие полной безвкусицы, тщательно прививаемой публике при помощи настойчивой коммерческой рекламы.

Американские театры, конечно, не ограничивают своих задач получением прибыли. Так же, как и кино, они являются поставщиками реакционной идеологии, подчас ловко завуалированной, подчас грубо откровенной. Произведениям серьезных драматургов, говорящих правду об американской действительности, доступ на сцену затруднен. Лишь очень немногие театры ставят пьесы Шекспира, Чехова. Во время войны некоторые театры брались за драматургические произведения советских авторов. В послевоенное время советские пьесы совершенно исчезли со сцены американских театров. Ставить их теперь опасно. За такую смелость при современных нравах в Америке нетрудно попасть в лапы «Комитета по расследованию антиамериканской деятельности».

На этой же улице, в ресторане при отеле «Алгонкин», находится своего рода сборный пункт театральных деятелей, в котором можно встретить актеров и режиссеров, драматургов и рекламных агентов. Управляющим рестораном является некий Франк Кэйз, пишущий по совместительству бульварные романы, так называемые «бестселлеры», то-есть книги, издаваемые наибольшими тиражами.

За 44-й улицей по Бродвею тянется длинная серия «ночных клубов», ресторанов, кино, баров, лавчонок, продающих галантерею и дешевые лакомства, открытых фотоателье, где клиента могут заснять, по его выбору, в ковбойском наряде, в одеянии пастора или в каком-либо эксцентрическом виде.

Вот фотограф снимает какого-то мужчину, который просунул голову в отверстие, проделанное в большом куске картона. На картоне нарисована во весь рост фигура женщины в подвенечном платье. Отверстие проделано как раз в том месте, где у женщины должно быть лицо. Физиономия клиента с сигарой в зубах нелепо контрастирует с аляповато сделанным изображением женщины. Стоящая рядом девушка, вероятно подруга клиента, наблюдая эту странную картину, заливается веселым смехом. Через минуту из-за картона появляется и сам клиент, оказывающийся лейтенантом американской армии…

Прогулка по Бродвею и прилегающим к нему улицам чревата порой и некоторыми неожиданностями. Вот, например, на 49-й улице среди других лавок обращает на себя внимание небольшой книжный магазин. Над ним вывеска с надписью «Гармония». Книжный магазин в районе Бродвея, – на первый взгляд это может показаться довольно необычным. Но стоит поинтересоваться набором книг, продающихся в этом магазине, как все сразу станет совершенно ясно. В витрине выставлен богатый ассортимент руководств и пособий по теософии, астрологии и по всевозможным иным оккультным «наукам».

Советский человек вряд ли в состоянии представить, как далеко шагнуло в Соединенных Штатах развитие этих шарлатанских «наук». В книжном магазине на 49-й улице вниманию покупателей предлагалась «литература» по следующим разделам: биоастрология, биопсихофизическая астрология, космическая астрология, эзотерическая астрология, сексуальная астрология, профессиональная астрология и даже «астрология бизнеса». Этот магазин, видимо, служит не чем иным, как своего рода центром снабжения подобной «литературой» многочисленных мистификаторов, наживающихся на невежестве и суевериях американцев. Он же представлял собою и справочное бюро: рядом с витриной была пристроена доска с именами и адресами нью-йоркских астрологов, медиумов, гипнотизеров и тому подобных шарлатанов. В том, что этот магазин оказался в районе Бродвея, не было ничего странного. Одурачивание простодушных людей под видом предсказания судьбы и при помощи прочих шарлатанских фокусов является одним из методов того «оболванивания» американских обывателей, на котором специализируется Бродвей. Гуляя по окрестностям Бродвея, можно наткнуться на заведения хиромантов, графологов, всевозможных предсказателей судьбы, которые, судя по всему, ие жалуются на отсутствие клиентов. Да и можно ли жаловаться, если известно, что американцы ежегодно расходуют на астрологическую галиматью свыше двухсот миллионов долларов! Это же выгоднейший бизнес для всяких проходимцев! Однако чудовищнее всего, что эти проходимцы проходят специальное обучение в «высших учебных заведениях»: в «Американском колледже астральной науки» (Нью-Йорк), в «Колледже магов» (Сан-Франциско), в «Египетской школе астрологии и оккультных наук» (в Иллинойсе) и в некоторых других.

В Америке продаются не только астрологические пособия и руководства, но и астрологические кремы для лица, ювелирные изделия, галстуки, кресла и диваны. Один магазин даже устроил… выставку астрологических фасонов платья. Дальше, как говорится, ехать некуда!..

Неподалеку от северной границы собственно Бродвея расположен Медисон-сквер-гарден, спортивный зрительный зал, вмещающий двадцать тысяч человек. В нем происходят митинги прогрессивных организаций Нью-Йорка. Поблизости от Медисон-сквер-гарден находится ресторан, открытый бывшим чемпионом США по боксу Джеком Демпси, собирающим здесь последнюю дань со своей потускневшей славы.

Чем ближе к ночи, тем беспокойнее становится на Бродвее. То и дело раздаются громкие выкрики, визгливые женские голоса, свистки. Вот на углу 53-й улицы собралась большая толпа. Дюжие полицейские волокут к машине двух женщин. Оглушительный женский визг не прекращается до тех пор, пока машина не скрывается из виду. На углу остается лишь небольшая группа людей, обсуждающих происшествие. Яркая надпись на угловом здании возвещает, что здесь помещается дансинг «Аркадия».

– Наверное, «такси-герлс» не поладили из-за щедрого клиента, – зевая и потягиваясь, замечает какой-то парень.

В «Аркадии», как и в некоторых других дансингах Бродвея, имеются профессиональные партнерши, так называемые «такси-герлс». «Аркадия» предусмотрительно заботится о том, чтобы клиент не скучал, если он пришел без партнерши.

Забота дансингов о своих клиентах, в сущности, далеко выходит за пределы услуг во время танца. «Такси-герлс» не отказываются «обслуживать» клиента и вне дансинга, Профессия «такси-герлс» – попросту маскировка для проституции, официально не существующей, но фактически процветающей на Бродвее и вообще в Нью-Йорке. «Отцы города», не разрешая официально открытие публичных домов, в то же время допускают их существование под самыми различными марками. В одних случаях это фешенебельные «физиотерапевтические заведения» или какие-нибудь «институты массажа», в других – дешевые гостиницы и дансинги. Но всюду это подлинные рассадники проституции и ее неизбежных спутников – венерических болезней…

«Великий светлый путь»… Какая злая ирония заключена в этом рекламном наименовании! На самом деле Бродвей – один из многочисленных темных тупиков американской культуры. В этом тупике что ни шаг, то зловонная помойная яма, наполненная гниющими отбросами. Никакая игра рекламных огней не скроет его отвратительной изнанки, никакая хитроумная подмалевка не спрячет его червоточины. Отсюда исходит запах, слышный даже издалека: это запах разложения, запах распада «американской цивилизации»…

3. СПАЙК-ДЖОНС-НОВАТОР

Любителю хорошей музыки не легко в Америке: для того, чтобы послушать симфоническую или оперную музыку, надо пробраться через настоящие джунгли джаза. Во всем Нью-Йорке есть только один оперный театр, действительно оправдывающий это название, – «Метрополитен-опера». Не лучше обстоит дело и с симфонической музыкой. В многомиллионном городе насчитывается всего два-три концертных помещения.

В концертном зале «Карнеги-холл» даются разнообразные программы симфонической музыки, составленные главным образом из произведений европейских композиторов. Значительно реже исполняется музыка американских композиторов, например, Джорджа Гершвина или Арона Коуплэнда. В Соединенных Штатах симфоническое музыкальное творчество не в почете.

Что касается оперной музыки, то она в еще меньшем почете. Пожалуй, единственным заметным произведением, созданным в этой области, является опера Гершвина «Порги и Бесс», на сюжет из негритянской жизни, но и она не пользуется  в Америке особой популярностью.

«Метрополитен-опера» ставит произведения только европейских композиторов. Почти все крупные артисты, выступающие на сцене этого театра, – выходцы из Европы. Это еще раз подчеркивает слабость собственно американской музыкальной культуры.

«Метрополитен-опера» и «Карнеги-холл» расположены на окраине Бродвея. Классические и современные оперы, исполняемые в «Метрополитен-опере», и симфонические концерты, даваемые в «Карнеги-холле», выгодно выделяются на темном фоне псевдомузыкального бизнеса, процветающего на Бродвее. Но нельзя не отметить, что ни «Метрополитен-опера», ни «Карнеги-холл» не относятся к числу общедоступных музыкальных учреждений, рассчитанных на массового слушателя, и нимало не способствуют приобщению масс к музыкальной культуре. Это скорее место для встреч узкого круга музыкальных эстетов и в особенности для представителей нью-йоркского «высшего света», заполняющего ложи и первые ряды партера. Эта публика приходит сюда главным образом для того, чтобы блеснуть драгоценностями и нарядами, сшитыми по последней моде, а также для того, чтобы выполнить светский ритуал, требующий знакомства – разумеется, самого поверхностного – со знаменитостями оперных и концертных подмостков.

Однажды мне довелось присутствовать на импровизированном диспуте о музыке. Это было в большой и довольно шумной компании, в которой находилось немало представителей литературных и музыкальных кругов Нью-Йорка. Я разговаривал с начинающим композитором Франком Крокером, но невольно прислушивался к громкому спору, завязавшемуся неподалеку от нас. Один из гостей – высокий молодой человек в роговых очках – заметил, что настоящую музыку, действительно достойную этого названия, можно послушать сейчас только в «Карнеги-холле» и «Метрополитен-опере». Это замечание вызвало весьма резкую реакцию со стороны одутловатого субъекта с дымящейся сигарой в руке.

– Смотря что называть музыкой. Я считаю, что настоящей музыки там и в помине нет, если, конечно, вы не относите к ней безнадежно устаревшую европейскую чепуху, – с грубой развязностью заявил он.

– Кто это? – спросил я у своего собеседника.

– Грегори Джибс, музыкальный обозреватель газеты Херста, – ответил Крокер. – Ему наступили на любимую мозоль.

Молодой человек в роговых очках не собирался сдаваться.

– Если музыка Бетховена и Чайковского, – с ядовитой иронией возразил он, – по-вашему, чепуха, то что же тогда является музыкой? Уж не джаз ли?

– А почему бы и нет?! – запальчиво крикнул Джибс. – Музыка в старом смысле слова для меня пустой звук! Кому нужна слащавая или напыщенная гармоничность симфонии? Что может дать современному американцу ноктюрн Шопена или виртуозное пиликание Яши Хейфеца? К каким чувствам они апеллируют? Какую сторону американской действительности выражают? Все это пусто и бессодержательно.

Херстовский критик постепенно входил в ораторский раж. Он говорил все громче и при этом оживленно жестикулировал. Мой сосед осторожно тронул меня за рукав.

– Не подумайте, что Джибс шутит или иронизирует, – шепнул он. – Боже упаси! Он сейчас развивает ту же тему, что и в своих обзорах. Только пишет он более витиевато и пространно.

Тем временем Джибс продолжал свою тираду:

– Джаз – вот подлинная музыка! Недаром наша публика его любит. Это чисто американское искусство. В нем еще много несовершенного, но оно верно воспроиз водит бурный ритм нашей жизни, ее шумные диссонансы, ее острые углы. В нем чувствуется экспрессия и динамика, свойственные американской цивилизации. И уж если на то пошло, то слушать Чайковского или Бетховена куда приятнее в исполнении джаза, чем симфонического оркестра. Мне, например, нравятся так называемые классики в интерпретации Спайк-Джонса. Правда, он немного грубоват, но зато самобытен и остроумен. Он истинный новатор… В сто интерпретации и классическая музыка кажется не лишенной интереса.

Столь бессмысленного и вместе с тем наглого вздора трудно было ожидать даже от херстовского музыкального обозревателя. Я знал о Спайк-Джонсе только понаслышке, но и этого было достаточно, чтобы оценить беспредельный цинизм Джибса: Спайк-Джонс дирижировал эксцентрическим шумовым ансамблем.

Однако распоясавшийся херстовец еще не высказался до конца.

– Вы, может быть, презираете Спайка, – все более входя в азарт, продолжал он, – но я вам скажу, что его оркестр лучше представляет американскую культуру, чем десяток «Карнеги-холлов». Там музей древностей. Да, да, европейских музыкальных древностей… И гиды в этом музее тоже из европейских эпигонов. Кто там дирижирует? Тосканини, Стоковский, Клемперер. А кто солисты? Крайслер, Хейфец, Сигети, Казадезюс. Заметьте, ни одного американца! Поль Робсон или Мариан Андерсон – не в счет. Я говорю о настоящих, стопроцентных американцах. И это не случайно! Американской душе чужда выродившаяся европейская музыка…

Гнусная черносотенная физиономия наглого херстовца проявилась в этом разговоре во всей ее неприглядности. Отвратительные «идеи», в столь откровенной форме высказанные Джибсом, не были, разумеется, его личным достоянием. Они прежде всего характеризовали боссов этого продажного писаки и их отношение к музыкальной культуре, определяющее ее развитие, вернее – ее упадок, в Соединенных Штатах.

После того как Джибс ушел, мой собеседник с отвращением посмотрел ему вслед и сокрушенно покачал головой.

– Самое ужасное, – с видимым смущением сказал он, – что этот негодяй кое в чем прав. Американские обыватели действительно предпочитают джаз любой симфонической музыке. Большинство американских композиторов пишет для джаза. Я, например, пишу сейчас одну серьезную вещь. Но это пока только для себя. Да и вообще я не знаю, увидит ли она когда-нибудь свет. А чтобы существовать, я сочиняю джазовые мелодии для рекламных объявлений по радио. Иногда мне удается продать кое-что фирме, поставляющей репертуар «ночным клубам». Я понимаю, что это не музыка. Но что я могу поделать?

Путь Крокера, как и многих других американских композиторов, заранее предопределен. Никакие симфонии и квартеты не способны обеспечить им нормальные условия существования. Поэтому они и вынуждены ежедневно поставлять десятки джазовых какофоний и пошлейших «лирических» песенок. Тем, кто не слышал американских модных песенок, невозможно представить себе, насколько они бесцветны и убоги. Композитор Зигмунд Ромберг, считающийся в Америке одним из ярких музыкальных светил, беззастенчиво похвалялся тем, что им написано около пятисот песенок, не говоря о нескольких десятках опереток для Бродвея. Большинство его песенок похожи одна на другую, как две капли воды. То же самое можно сказать и о тексте. О ценности «творений» Зигмунда Ромберга можно судить по таким их выразительным названиям, как, например: «О, девушки-вампиры», «Целуйте взломщиков», «Леди-пиратка», «Счастливые готтентоты», «Прямо из сточной канавы»… Вот уж поистине лирика сточной канавы! Подобного рода «творческие достижения» удостаиваются в Америке высокой общественной оценки: Зигмунд Ромберг получил звание почетного гражданина Канзас-сити и Далласа. Кроме того, он произведен в почетные полковники Национальной гвардии штата Луизиана и избран масоном 32-й степени в масонском святилище в Балтиморе.

В погоне за сенсационным «успехом», обеспечивающим солидные текущие счета в банках, некоторые американские музыканты-исполнители пускаются на самые экстравагантные трюкачества. Так, например, некто Генри Коуэлл, слывущий модным «оригиналом», играет на рояле с помощью кулаков и даже локтей.

Глубокое возмущение вызывает особая категория трюкачей, которые переделывают на джазовый лад великие творения гениальных композиторов. Вы не сразу верите своим ушам, когда слышите по радио, скажем, «Песню индийского гостя» из оперы Римского-Корсакова «Садко» в исполнении «хот-джаза», с характерным синкопированным ритмом, ударно-шумовыми эффектами и пронзительными «криками обездоленного верблюда». Не менее дико звучат, к примеру, прелюды Рахманинова, когда их играют на рояле в манере «буги-вуги», монотонно и оглушительно громко, абсолютно искажая дух и темп исполняемого произведения.

Но всех трюкачей переплюнул некий Линдли Армстронг, форменный гангстер от музыки, носящий кличку, достойную заправского бандита: на эстраде он фигурирует как Спайк-Джонс («Джонс-Костыль»).

Франк Крокер однажды затащил меня на представление (концертом это назвать невозможно) ансамбля, руководимого Спайк-Джонсом. Мы увидели на эстраде нечто вроде металлического верстака, заваленного различным хламом. Здесь были отрезки каких-то трубок, металлические диски, автомобильные клаксоны, дверные звонки, пожарные сигналы и еще какие-то вещи, в назначении которых никто не мог бы разобраться. Около верстака стояли пара костылей, лопата, две цинковых стиральных доски и множество других предметов. Все это напоминало лавку торговца железным ломом или склад утильсырья. Справа от верстака помещалась арфа, за верстаком виднелся рояль. Судя по количеству стульев, в этом диковинном «оркестре» было всего десять «музыкантов». Вместо пюпитра для нот перед каждым стулом громоздилась куча разнообразного утиля, напоминавшего тот, что лежал на верстаке.

Когда ансамбль занял свои места, в центре внимания оказался, конечно, сам Спайк-Джонс, одетый в меховой жакет, под которым виднелась клетчатая рубаха. На голове у него был нелепый шлем. Придав своей физиономии свирепое выражение, он встал за верстак и взмахнул руками. То, что последовало за этим, просто не поддается описанию. Никакая музыкальная терминология не способна даже приблизительно передать то, что мы услышали. После «оркестра», руководимого Спайк-Джонсом, даже «хот-джаз», вероятно, показался бы нам апофеозом гармонии!

Среди прочих номеров была исполнена танцевальная сюита из «Щелкунчика». Кто не знает музыки этого замечательного балета! Услышав имя Чайковского, я был ошеломлен, – мне все-таки еще не верилось, что Спайк-Джонс способен поднять руку на творчество гениального русского композитора. Но я недооценил «способности» Спайк-Джонса. «Смелый новатор», прокладывающий дорогу «американскому искусству», не остановился и перед тем, чтобы дать Чайковского в своей собственной хулиганской «интерпретации».

Сюита была «сыграна» при помощи стиральных досок, полицейских сирен, разбиваемого стекла, верблюжьих колокольцев. В «новаторском оркестре» Спайк-Джонса флейты, кларнеты, скрипки, виолончели и другие симфонические инструменты оказались излишним, явно «устаревшим» инвентарем. Можно ли было услышать скрипку в шуме и грохоте стиральных досок, по которым изо всей силы колотили каким-то тяжелым орудием? Мог ли кларнет конкурировать с леденящим душу завыванием полицейской сирены или вызывающим нервную дрожь скрежетом и звоном бьющегося стекла? А что могло сравниться с воем, писком, кваканьем, мяуканьем, лаем и иными нечленораздельными звуками, какие издавались десятью «музыкантами»? Нет, куда уж там симфоническому оркестру тягаться с истинно американским «новаторским» ансамблем гангстера Спайк-Джонса!..

Подобное надругательство над музыкой выдержать было невозможно. Мы с Крокером покинули зал. На улице я спросил Крокера, как может американская общественность терпеть такое варварское посягательство на духовные ценности, священные для всех культурных людей.

– При чем же тут общественность? – пожал плечами Крокер. – Предприятие Спайк-Джонса – свободная коммерческая инициатива, это тот же бизнес, не хуже любого другого. Никаким общественным ограничениям он не подлежит. Не забывайте, что вы в Америке. Кого здесь интересует посягательство на культурные ценности? Во всяком случае, это не в компетенции властей предержащих, обязанность которых состоит в том, чтобы как можно шире открыть дорогу для частной инициативы. Разрушение же культурных ценностей не только не мешает бизнесу, а даже, быть может, помогает.

Спайк-Джонс – далеко не единственный музыкальный «новатор», подвизающийся в Америке, но его успешная карьера особенно показательна для нынешнего состояния культуры и нравов в Соединенных Штатах.

Он начал с того, что в течение пяти лет выбивал дробь на барабане в оркестре, сопровождавшем радиовыступления певца Бинга Кросби. Это занятие не удовлетворяло его честолюбия, и он решил изобрести что-нибудь оригинальное, что могло бы выдвинуть его на видное место. На этом пути необходимо было преодолеть только одну трудность – полное отсутствие каких бы то ни было музыкальных данных. Спайк-Джонс подобрал себе десяток таких же беспардонных, как и он сам, молодчиков и начал упражняться в «игре» на автомобильном гудке, детских хлопушках, пилах, дверных звонках. Он смастерил некое подобие инструмента, в котором клавишами служила октава револьверов системы «смит и вессон»; он заставил «играть» автомобильный насос и даже автомобильный мотор.

Первые публичные выступления Спайк-Джонса имели успех у жаждущего сенсаций американского обывателя. Это подстегнуло его «изобретательность», и она достигла небывалых «высот». Вскоре в  его оркестре появился «крэшофон» – приспособление для разбивания и перемалывания стекла. Затем Спайк изобрел другой оригинальный инструмент – «латринофон», представляющий собой сиденье от унитаза, на которое натянуты струны. Когда и это показалос емe недостаточным, он заставил своих молодчиков с треском отдирать прилипшие к груди горчичники, а также имитировать отрыжку, на чем, между прочим, было построено исполнение вальса Штрауса «Голубой Дунай». В качестве аккомпанемента к песенке «Крошка Боу-Пип потеряла свой джип» оркестр Спайк-Джонса вдребезги разбивал старую автомашину. При исполнении же очередного боевика «Хочи Корина» в состав оркестра была введена коза. Дирижер крутил ей хвост, и она отчаянно блеяла от боли. Все это выглядело, конечно, очень «эффектно».

Спайк-Джонс пожинал обильную жатву успеха, доллары так и текли в его карманы. «Лучшие» его номера, будь то сюита из «Щелкунчика» или «Майонез Шопена», или вальсы Штрауса, или новые лирические песенки, передавались по радио, записывались на патефонные пластинки и продавались в огромном количестве. Песенка «Коктейль на двоих» пользовалась такой популярностью, что фирма «Виктор» записала ее на обеих сторонах патефонной пластинки и выпустила сто пятьдесят тысяч таких пластинок для автоматических проигрывателей в трактирах и кафетериях. Когда одна сторона пластинки снашивалась до отказа, ее сменяла другая.

«Плодотворная деятельность» Спайк-Джонса заслужила во время войны официальное признание. Ведомство, ведавшее «культурным» обслуживанием армии, организовало ансамблю Спайка гастрольную поездку на европейский театр военных действий. Наибольшим успехом у американских солдат пользовался упомянутый выше «латринофон». Конкурировать с ним могла только злополучная коза.

Совсем иначе отнеслись американские официальные круги к представителям подлинного искусства – советским артистам, посетившим Соединенные Штаты в 1946 году. Министерство юстиции потребовало от народных артистов СССР – Зои Гайдай и Ивана Паторжинского унизительной регистрации в качестве «агентов иностранного государства». Всевозможные придирки американских властей в конце концов вынудили советских артистов покинуть пределы США. Демонстрация советского искусства перед американской общественностью была сорвана. Именно этого и добивались официальные покровители «новаторов» типа Спайк-Джонса. Сравнение советского и американского искусства отрицательно отразилось бы на бизнесе американских гангстеров от музьжи, усилило бы позиции тех передовых слоев американского общества, у которых варварская «деятельность» всяческих Спайк-Джонсов вызывает только отвращение и протест.

Спайк-Джонсы кишмя-кишат во всех областях американского искусства. Но преуспеяние этих современных буржуазных дикарей возможно только до тех пор, пока американское искусство наглухо отгорожено долларовым занавесом от прогрессивного мира и его передового реалистического искусства. Покровители Спайк-Джонсов не без оснований опасаются, что сопоставление трюкаческих выходок гангстеров с искусством жизненной правды, красоты и революционных устремлений покажет всему миру жалкое убожество и реакционность хваленого американского «новаторства».

4. БУДНИ НЬЮ-ЙОРКА

Это был самый обыкновенный нью-йоркский день. В этот день не произошло никаких событий, которые нарушили бы обычное течение нью-йоркской жизни. Мне хочется описать этот самый обыкновенный день, чтобы показать будни большого американского города.

Утром я, как всегда, просматриваю целый ворох газет, писем, извещений, проспектов благотворительных организаций. Сегодня почта принесла листовку «Библейского общества». «Читаете ли вы библию?» – вопрошает заголовок листовки. Под ним дается длинный перечень библейских премудростей, рекомендуемых для душеспасительного чтения и рассчитанных на каждый случай жизни.

Вслед за листовкой на глаза попадается брошюра с интригующим названием: «Вы можете диктовать другим свою волю». На ее обложке изображены несущиеся в эфире крылатые шары. Они, очевидно, символизируют процесс передачи воли на расстоянии. Раскрываю брошюру; Отдаете ли вы себе отчет в том, что ваш успех в жизни и счастье зависит от того, можете ли вы влиять на людей?» Далее доказывается, что каждый человек может обеспечить себе жизненный успех путем воздействия на людей, от которых этот успех зависит. Воздействовать же на них сможет лишь тот, кто купит книгу «Власть над жизнью», изданную в Сан-Хозе… орденом розенкрейцеров.

Вот уж никак не думал, что на американской почве может возродиться этот мистический орден, нелепый пережиток средневекового мракобесия…

Меня нисколько не занимает, почему именно я оказался мишенью пропагандистской деятельности ордена розенкрейцеров, «Библейского общества» и других организаций, заполняющих своими проспектами мой почтовый ящик. Техника всего этого давно известна: дошлый экспедитор берет телефонную книгу и на всякий случай рассылает свои проспекты всем абонентам. При этом он надеется на закон больших чисел: где-нибудь да должно клюнуть.

Принимаюсь за газеты. Сегодня – как вчера, позавчера и вообще ежедневно после окончания войны, – они усердно внушают читателям, что Советский Союз строит козни против «западных демократий», тогда как те, мол, стоят на страже мира и безопасности. «Миролюбие западных демократий» тут же весьма красноречиво иллюстрируется данными об их все усиливающейся подготовке к войне, дебатами в Конгрессе по поводу законопроекта о введении всеобщей воинской повинности в мирное время, заявлениями генералов и политических деятелей о готовности США пустить в ход атомную бомбу, истерическими призывами к немедленному началу военных действий против Советского Союза. В дополнение к «атомным» угрозам публикуется заметка агентства Юнайтед-пресс о том, что американское «Бюро по подготовке химической и бактериологической войны» изготовило новое смертельное оружие – вирус, порождающий детский паралич. Захлебываясь от садистского восторга, корреспондент агентства сообщает, что инфекция будет распространяться по воздуху, а также через пищу и воду.