Богоспасаемые
В с. Палшцах (Спас-Клепиковского у.) вол. ячейкой организован культпросвет, в который вошли: брат батюшки, попадья, два местных дьячка, поповна и четверо детей дьяков. (Из газет)
Тарасовна и Степаныч, придя в культпросвет, растроганно сказали:
— Умиление!
— Райское житие!
Перед яркими иконами теплилась лампадка. По стенам цветистостью восхищали душу картинки из жизни святых. От двери к столу протянулся разноцветный половичок.
За стеной шла спевка хора, навевая благоговейно грустное настроение. Семь человек крестьян слушали вокруг «молнии» чтение псалтыря дьячком. Библиотекарша — поповна сидела у шкафа вместе с ритором Васильекесарийским. Ритор меланхолично тренькал на гитаре, а она элегически подмурлыкивала:
… О не страшись меня, младая дева…
Не разбужу твоих прекрасных снов…
Старики покрестились, поклонились во все четыре стороны и мелкими шажками. подсыпались к шкафу. Нежная пара кончила романс и зажмурила глазки при фальцетном рефрене:
Не естеством разгульного напева
Тиха и песнь, когда чиста любовь…
— Садитесь, православные, садитесь… Вон уже читают — ласково сказала поповна.
Сел Степаныч, села Тарасовна к мягкой лампе в уголке, подперли руками щеки и заслезились. А дьячек и пел и плакал, и переливался на разные голоса:
— Помилуй мя, боже, по великой милости твоей и по множеству щедрот твоих очисти беззакония моя…
И опять мурлыкала гитара, плакал под сурдинку контральтик, и мягко доносилось пение хора из-за стены.
Пришли из вол. ячейки. Поздоровались. Расселись у шкафа.
— По делу. Пишут вот… Работу ин-тен-си-фи-ци-ро-вать…
Поповна и ритор приподняли брови:
— Работа идет. Сами видите.
— Так-то, так, но… Вот газет у нас нет, журналов не имеется. И библиотека вот тово…
— Несозвучно эпохе! — загнул Тимофей Мырин. — Что у вас тут?.
— Как что? Масса книг. Библия, евангелие, псалтырь, октоих, Четьи-минеи, «Священная история» Агафодора, «Догматическое богословие» проф. Барсова. «Гомилетика» Арфоксадова… Шикарная библиотека!
— А насчет марксизма, как вы полагаете, а?..
— Господи Иисусе!.. Да сколько угодно!
Поповна полезла под стол и начала выбрасывать книги.
— Все издание Маркса. Полное собрание Горбунова, Лескова, Станюковича, Шеллера-Михайлова, Гончарова. Исключительно созвучно эпохе!
— И «Нива» была, только растаскали. Тоже — Маркса издание… — заметил ритор.
— Пардон, «Низу» растаскали, а выкройки для выпиливания и вышивки по канве — масса листов есть, только без переплета.
Журналов вот нет. Нехорошо. Как же без журналов? Вот и в инструкции говорится.
— И журналы есть. Вот, «Родина», вот «Миссионерское Обозрение» за 1884 г. А вон в самом низу «Епархиальные ведомости» за целых пять лет. В переплете.
— А вот, самое главное, ничего революционного не имеется.
— Есть, товарищ Мырин. Зачем напрасно говорить? Вот «Вся власть Учредительному Собранию», издание социалистов- революционеров… Вот «Революция и Народ» сочинение гражданина Пуришкевича. Да много тут…
— Так и напишем в докладе. Вообще из уезда напрасно придираются. Делать им там нечего, они и ляскают.
— Бумага пришла, опять же, — сообщил Тимофей Полдевятов, — требуют устроить лекцию по- сельскому хозяйству. Давайте обсудим.
— Папаша по этому поводу делал предложение.. — деловито сказала поповна, — он предлагает устроить сельско-хозяйственный субботник. Пускай все село уберет наше поле и свезет на гумно, а мы после этого сделаем музыкально-вокальный вечер: папаша всеношную отслужит… А к ночи займемся физкультурой: танцы, до утра…
— А остальное — в складчину, — многозначительно добавил ритор.
Ячейка разом встала и захлебнулась от восторга:
— Эт-т-то идея… Да ежели это организованно провести, да отчет в газете отпечатать, да тогда весь уезд от зависти с ума слезет. Примерный культпросвет…
Хор из-за стены рявкнул уверенно-подтверждающе:
— Аминь!
Семо и Овамо
— Пожалуйте, товарищ Кошкин, милости прошу к нашему шалашу. Вот сюда, пожалуйста, на диванчик-с. Кулебячки-с прошу. Замечательная сегодня кулебяка сработана. И этой вот зелененькой прошу для аппетита. Сам не потребляю, как сочувствую советской власти, но для здоровья дома всегда держу-с. Даже не привержен и по причине революции и нового быта, чтобы по матушке и насчет питейного.
— Вы не удивляйтесь, товарищ Кошкин, что у нас так патриархально, можно сказать. Видимость одна, и больше ничего. Икон, например, огромное множество, по надо знать, для чего и па какой мотивировке-с. Только для агитации и пропаганды-с, ей-богу. Смотрят наши детки и поучаются, сколь оно нелепо. — и ясно, что атеистами произрастут для славы и пользы советской России.
— Я вам по душе признаюсь, товарищ Кошкин. Вот болтают, будто сокращение и будто и меня тоже за компанию, якобы бюрократ я, волокит и с замашками. А инициативы будто не могу фиксировать. Хе-хе-хе, какое гибельное заблуждение! Да я за новый быт и революцию родному отцу глотку перерву и хоронить не позволю, не только что, не говоря уж про мать, родная которая…
Прошу пригубить, товарищ Кошкин. Бог видит, как боролись, крови и здоровья не жалея. А относительно нового быта осмелюсь доложить, что такого ярого приверженца вряд ли и по всему городу, ей-богу… Я сам всем пример, видит бог…
— Изволите видеть, товарищ Кошкин, — послал мне господь пару близнецов Оба близнецы, извините-с. Ну, супруга, конечно, человек погрязший — трактор религии и танк старого завета. И потому пришлось младенцев оных крестить… во храме пресвятыя богородицы… по церковным канонам и догматам. Один — Мишка, а другой — Гришка. Но одновременно- с сим сам лично сходил в ЗАГС и дал наименование по новому быту-с. Первого назвал в честь нашего вождя революции-Зиновьева — Григорием, а второго в честь нашего старосты все российского товарища Калинина — Михаилом. Вот-с как.
— Да-с… Я был бы в Риме Брут, в Афинах Периклес, но не горжусь, а токмо скорблю. Стараюсь, чтобы как по-новому, а они «сокращение»… «сокращение»…
— Мало сего. У сестры своей Анилины Савватьевны, что за замзавом Пыльтреста обретается в замужестве седьмой год, вчера сына крестил по-новому. Сама сестра назвала его по-церковному в память деда нашего жандармского полковника — Иегудиилом Петунниковым, но я отверг. Не позволил. Крестить крести, но и меня пусти. И на своем настоял, и младенца Иегудиила в ЗАКС сносил и переименовал. Да-с… В честь святителя Мирликий… тьфу в честь его император… виноват… наименовал в честь нашего уважаемого товарища Бухарина— Николаем-с, ево же память празднуется 8 декемврия но старому стилю, а по новому — 19-го…
— Вот-с как. А они жужжат: — «сокращение»… «сокращение»… «сокращение»… Ну так и сокращай, которые по- старому живут и нового ничего не желают, а не таких же… Еще прошу, товарищ Кошкин, вот этой зелененькой… Знаменитая вещь-с…
— Так как вы теперь, товарищ Кошкин, наш уважаемый красный директор, как вы полагаете по этому поводу: полагается мне теперь сокращение, или брех один без соответствия… Очень кулебяки я вас попрошу: знаменитая сегодня кулебяка…
Икономика
(Подлинное происшествие в затоне «Памяти Парижской Коммуны» на Волге).
Затон весь на ногах: бабы, старухи, молодежь, ребята…
— Почему народ?
— Насчет икон приказ пришел.
— Каких икон?
— Которые в материальном складе со всех пароходов сложены.
— Ну?.
— Приказ пришел из госпароходства: «усе иконы распродать на предмет нужд госпароходства». Вон и объявление.
— Очень это приятно. У меня маловато. Надоть присмотреть.
* * *
— Товарищи и граждане! Просю слушать без несознательности. Изживем неорганизованность, — и приступим к делу.
— Продаются с торгов иконы различных угодников и прочих вышеизложенных святых, — кто дороже, по причине имеющейся нужды у госпароходства, которые есть опиум народа и вообще никому вещи ненужные.
— Чисто тебе губернский аблакат!..
— Тише, анафемы. Тут иконы, а вы мативируете…
— Икона матери божией-троеручицы, еже помогает родити, аршин вверх и с боков поменьше, — очень симпатично нарисована и дешевле рыночной цены на 50 % Кто дороже, — 20 коп.?
— 25 даю, батюшка.
— А еще кто?
— За троеручицу тридцать можно.
— Раз, два, два с половиной, три! Бери, Терентьев, троеручицу, — твое счастье! Апостол Павел с ключами в руках, первая пропаганда опиума в Риме и его окрестностях, 15 копеек! Кто дороже?
— 20.
— 25.
— Еще кто? Раз, два, три. Получай, тетка Степанида. Тише дьяволы. Вот Георгий-победоносец. Едет на змию, держит в ручках копию, колет змия в непоказанное место, за 40 коп., в виду, как народный герой. Кто дороже?
— Полтинник!
— Бери! Варвара-лапшенница и Федор-тирон, еже помогает отыскать вора, — тридцать.
— Давай сюда! Полтинник!
— Шесть гривен! У меня телку украли…
— Николай-угодник, от всех болезней, первый заступник рода христианского. Арию по морде заехал по причине убеждения за антирелигиозную пропаганду, как памятник первой дискуссии насчет церковного обновления, — 3 рубля по себестоимости!
— Три с полтиной.
— Четыре.
— Пять…
— Раз, два, три. Берите, Софрон Капитоныч, ваш Николай! Тише! Параскева-пятница. помогающая от женского сладострастия в постные дни за пять рублей…
* * *
— Здорово! Вот-то нам госпароходство спасибо скажет.
— А что?
— Все до одной продали. То-есть, даже завалящей не осталось.
— Ловко! Теперь на красную доску запишут: — «такого- то захвоста, как героя трудя, записать»…
— А зато сколь и крови пролил! Вспомнил вчера, что одну икону из склада в клуб брали на спектакль. Я к ним: — «Подай народное достояние на бочку». Они искать… А ихний художник, сукин сын, увзял эту икону и к ней приделал очки и трубку вставил. Я ему в ухо. Он — мне. Он за мильтоном. Я — ходу. Смотал.
— Неужто?
— За пять рублей!
* * *
— Караул! Православные! Что же это? Мошенничество!..
— Что ты, Митревна? Пожар, что ли?
— Глядите, православные: купила с укциону рождество Христово, а он в очках и в роте трубка с дымом!
— С трубкой?.. Это, милые, пропаганда! Ты иди, Митревна, и деньги обратно стребывай. Какое же это — рождество, если в очках и с трубкой. Иди, иди милая.
— И пойду! Я ему, захвосту, очки поправлю!
* * *
— Товарищи! Это неорганизованность и полное свинство. Гжели рождество Христово — народное достояние, то никак не полагается ему очки и трубка. Для вас, сукины дети, смех, а госпароходству убыток. Пять рублей мимо пальцев проскочило! Обратно отдал…
* * *
— Ну вот. А ты говорила, Тарасовна. — советская власть!..
— Да я ничего…
— То-то ничего… Было у нас шесть икон, а теперь гляди, но бедности, все 12 завели… Благолепие…
— Да, это уж что говорить… Не будут ли еще лампадки с укцивону продавать, нам бы дюжинку.
— Благолепие!
Ряса
Решили ставить пьесу «Поп Иван». Сочинение хотя и Софьи Белой, но шесть ролей мужских, пять женотдельских. Распределили роли, обсудили характер главного героя, начали чай пить.
А во время чаю вспомнили:
— Монашками одеться не хитро, — черная юбка да черный платок, а где вот поповский гардероб взять?
— Если на хозрасчете сделать, так можно — предложил режиссер. — То-есть пальто… простое пальто, а поверх платенцем подпоясаться… вместо пояса…
— Балаган будет… Что уж…
— Я так несогласна, — заявила героиня. — Я стараюсь, роли на зубок, хлопочу, ночей не сплю, а вы будете балаган устраивать.
— Да, это не модель… — согласились все.
— Айда к попу Гавриле — предложил Николай Спиридонов. — пускай даст свой лапсердак.
— Идея! — сказал Степан Спичкин.
— Айда делегацией! — загорелся Филипп Маратов.
Напились чаю и пошли.
Поп Гаврила тоже пил чай, когда в калитку забарабанило десять рук. Накинул на рубашку подрясник и вышел на крыльцо.
— Здрасте, отец.
— Здрасте! Чего вам? Откуда такие?
— Комсомольцы мы. По делу.
— Что за дело?
— Из клуба «Юный Коммунар». Рясу нам надо.
— Рясу?., мою?
— Вашу.
— Гм! Очень приятно. А ежели я милицейского побеспокою?
— Да мы не даром.
— Гммм! Не даром? Так-с! Одначе не понимаю. На какой предмет вам требуется сие одеяние?
— «Попа Ивана» ставим, так что же, по-вашему, во фраке его, что ли, играть?
— Гммм! В «Юном Коммунаре» говорите?
— В нем.
— В каковый день?
— В воскресенье.
— Так, так… Рясу, значит? Три целковых, чада мои, потому прозодежда, яко глаголется. — Три целковых гоните об это место и берите рясу.
Пошептались. Соображали, что-то выкладывали на пальцах, посчитали и согласились.
— Извольте. Давайте рясу.
Поп Гаврила немедленно подрясник снял, деньги получил и внимательно сосчитал.
— Правильно. Идите с господом. Только после игралища немедленно обратно, ибо не буржуй есмь и лишних гардеробов не имею.
— Вернем. Не бойся.
Николай Спиридонов шел в клуб от попа в рясе и спрынцовке. Публика дивилась, а бабы подперев рукой щеку, плевались.
* * *
Спектакль сошел на ять. Хлопали без конца, вызывали актеров без счету.
Товарищ «УРС» в местном органе напечатал хвалебную рецензию, причем упомянул и о рясе попа-героя.
— «Тов. Спиридонов, игравший роль „попа Ивана“, был выше похвал… Ряса пришлась по фигуре так, как будто была на него сшита по заказу духовным портным. Моментами хотелось подойти к нему и позвать на панихиду. Очень заразительно смеялась игуменья Марфа, чего совсем нельзя сказать о декорации второго акта»…
Три дня все клубники ходили по городишку, задрав носы кверху и презирая все остальное человечество.
И решили поставить «Попа Ивана» еще раз.
И снова забарабанили в калитку попа Гаврилы. Отец опять пил чай, но на стук вышел немедленно. Увидев комсомольцев, сделал ехидную гримасу и встал на крыльцо во весь рост.
— Здрассте!
— Здрассте!.. Ну?
— Насчет рясы.
— Пять.
— Жирно будет. Она и новая-то пяти не стоит.
— Купите. Посмотрю, как купите.
— Да для одного-то разу?
— Пять нешто можно? Эксплоатация!..
— А это вам собака?
Отец вытащил из кармана «Красное Знамя» и щелкнул пальцем по обведенной синим карандашем рецензии тов. «УРСА».
— Видали! Чего там!
— Видеть мало, соображать надо. После сицей рецензии оную рясу может взять для сценического представления даже Московский Государственный Художественный Театр для американских и иных заграничных местностей, идеже ныне гастролирует. Да-с..
— Много пять! — упорно сказал Николай Спиридонов. — Художественный и сто дать может, он государственный, а мы на хозрасчете…
— Эксплоатация предметом первой необходимости, — подтвердил самый ученый из делегации Степан Спичкин.
— Ну, тогда четыре, — согласился поп Гаврила.
Немного подумали, заплатили деньги и взяли рясу.
Когда Николай Спиридонов шел по городу в этом подряснике, уже смотрели с почтением и комментировали:
— Замечательный актер будет. Мейерхольду очков тридцать даст, если тот захочет. А рясу носит, словно в ней родился.
* * *
После спектакля пили чай. Актеры и артистки, замученные овациями, качаньем и игрой, сидели в трепете и цыганском поту.
Пил чай в сторонке и гроза всего артистического мира города тов. «УРС», похожий на испанского гранда: с острой бородкой и в пенснэ.
Он уже писал что-то в блокноте и ехидно щурился. Артисты искоса посматривали в его сторону и, не будь все сплошь безбожниками, наверное, читали бы «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его»…
Не спали всю ночь. Не спали и другую.
— Что-то там он напишет… Пес ведь.
Ни свет, ни заря сошлись все около газетчикова киоска и стали ждать. Пришла газета. Купили семь номеров и впились в рецензию.
— Хорошо! вздохнули все разом. — Вот так пишет! И все правильно… Молодчинище.
«УРС» отдал всем должное. Кого обругал, кого похвалил и дал совет:
«Надо еще несколько раз поставить эту прекрасную, действительно революционную вещь»…
И два раза упомянул о рясе.
«Ряса, в которой играл тов. Спиридонов, достойна всякой похвалы. Не иначе, что в ней ходил раньше глава живой церкви епископ Антонин».
Через три дня в. Комсомол заявился собственной персоной пои Гаврила и забарабанил в дверь клуба. Высунулось несколько лохматых фигур и прыснули.
— Здрассте!
— Здрассте!
— По какому случаю?
Поп Гаврила положил на стул узел в черном платке, развязал его и кратко молвил:
— Ряса!
— Али в деньгах нужда? Еще не подсчитывали. Ничего не выйдет.
— Без денег. Жертвую.
Отец свертывал платок аккуратно и прятал его в карман.
— Даром?
— Даром.
Молчанье длилось ровно три минуты. Затем поп Гаврила объяснился:
— Оба раза присутствовал на представлении, где принимало деятельное участие сие одеяние, мне принадлежащее. Исходя из собственных соображений, а равно руководствуясь аттенцией товарища «УРСА», знаменитого местного писателя, нахожу, что могу обойтись и одной люстриновой, а оную жертвую вам. Сице. А за сим мое почтение. И будьте любезны: на представление билетиком не обессудьте. Прощевайте.
— На весь сезон пришлем. Вот так спасибо.
Все расскрыли рты и почему-то замерли. А отец надел соломенную шляпу по самые уши и вышел.
* * *
В тот вечер чай пили с пирожным и даже распили в тестером одну бутылку пива:
— За здоровье долгогривого попа Гаврилы и рясы его!..
Первый блин
I
Член драмкружка Полдевятов лежал в помещении команды, лежал с вдохновенным лицом и упивался своим могуществом. Более смелые или совсем отпетые деловито, по-журавлиному, подходили к герою дня и искусственно-равнодушно, но трепещущим фальцетом задавали вопрос:
— А что, товарищ Полдевятов, можно, примерно, ежели, будучи, вроде как пригладить захвоста, как вон, даве говорили, будто, насчет крупы недовес?..
— Я подумаю… — отвечал деловито Полдевятов: — вы думаете, мне что завхоз! Тоже!.. Тьфу! У меня инструкция. Главное быт. А на завхоза я с полным презрением, безо всякой видимости.
— Болтают, будто вам, тов. Полдевятов, мандат собственноручный выдан, али занапрасну ляскают?
Полдевятов небрежно цедил сквозь зубы, еле сдерживая распиравшие его чувства.
— Нам без мандата нельзя. Примерно — шеф. Проистекает, скажем, парад. На параде — народный губисполком, командующий военным округом и я. Почему я?.. А вот извольте — мандат. И больше ничего. Нам без мандата нельзя ни одной минутки.
Он комиссарственно-величаво — доставал запкнижку и выбрасывал из нее мандат, выданный газетой, «Краснопропадинская Правда» рабкору т. Полдевятову за солидной печатью редакции и тремя подписями, из коих одна была начертана красными чернилами,
В этот момент самые отпетые храбрецы начинали по-заячьи трепетать, отчего мандат/в их руках ходил ходуном, молча отдавали его обратно и, преисполненные благоговения, отходили, давая доступ к рабкору другим паломникам.
II
Ужинать Полдевятов не пошел. Его распирали самые фантастические грезы, наполеоновские волшебные замыслы и практические грезы. Было совсем не до супа, в коем неуверенно плавало 2–3 таракана, и совсем не до каши, которая бесспорно была много хуже той, что подавалась при посещении шефом и исполкомами.
Полдевятов отметил в сердце своем и суп и кашу и сверкнул во тьму каюты глазами.
— Будьте покойны, товарищ завхоз. И за кашу и за суп. Не прежнее время, чтобы тараканами шамать. Будя!..
Тем не менее, новый рабкор презрительно улыбнулся своим думам.
— Я доберусь! Суп — дело маленькое. Мне на суп плевать с высокого, но зеленого тополя. Я, брат, все насквозь вижу. От меня, брат, не скроешься. Буржуазная закваска, идеология царизма и марксистское непонимание задач современного быта, направленное против. Я браг, все инструкцией прежучу. У меня — мандат.
III
По случаю воскресенья Полдевятов весь день писал в уголке клуба корреспонденции, а вечером пошел в околоток и сообщил по секрету своему закадычному другу, фельдшеру, о написанном.
Эскулап проникся важностью момента и надел шапку, хотя сидел в жарко топленной каморке.
— Читай, кого протащил. Я, брат, в этом деле — во. Не утаю. Правду-матку на стол и скальпелем. Жарь!
— Ну, вот. Первая — « Наследие старого режима. На прошлой неделе наш руквод литературным кружком т. Труженников сидел на диване в клубе, закрытом расписанием занятий, с дочерью служителя опиума — псалмодера Лизочкой, которая регистраторша в Коммунхозе. Она хихикала, а он говорил. совершенно бессознательно прижимая руку к сердцу: — „клянусь богом“. Тот же тов. Труженников издавна происходит из. нетрудового элемента, кончивши два городских училища, а наши пожарники ходили и слушали, как он просвещал их относительно аннулированного бога. Подтянитесь, тов. Труженников. Будьте сознательным.
Рабкор Пол — в»
— Здорово! Заммечательно!.. — взвизгнул фельдшер и от ража ударил об пол шапкой. — Читай дальше. То-есть, ты прямо Вересаев: «Записки врача!»
— Вот вторая. Гм. К-ха. «Остатки крепостничества. В то время, как трудящиеся всех стран с замерзшим сердцем взирают па реакцию в Берлине, Мексике. Болгарии и Испании, не говоря уж про Ирландию и Индию, паша библиотекарша гр. Сикорская тянет в сторону. Некоторые товарищи просят у ней что-нибудь почитать, а не прокурить, революционного из полного собрания Неверова, а она совершенно бессознательно с подвохом выдает сочинения Островского для пропаганды капитализма. Пора вспомнить, гражданка Сикорская, что это недопустимо.
Рабкор Пол — в».
— Ну?.. Как эта?
— Замммечательно! — задохнулся от восторга фельдшер. — Теперь она завертится. Так ей и надо. Ну дальше шпарь. Эх, и талантище же ты, брррат!
Еще одна. Вот: « Подкоп под рабочую власть. В воскресенье наш брандмейстер гр. Сутковой октябрил своего урожденного ребенка и назвал его в честь якобы тов. Ярославского — Емельяном, чтобы подыграться к новому строю. На самделе дедушка урожденного был тоже Емельян, и он назвал в память дедушки, а вовсе не тов. Ярославского. Так как настояла его совершенно несознательная жена. Красные пожарники, не поддавайтесь напору фашистских сотен и высоко держите знамя ликбезграмотности.
Рабкор Пол — в».
— Ну? Как? А?..
— Э! — сказал фельдшер. — Тут, брат, завинчено. Высшая политика. Это, брат, и до центра дойдет. За это, брат, но головке его не погладят. Сумятица начнется. И как это ты пронюхал. Голллова!
— Рабкор, брат, должен все знать, — скромно опустил веки к носу Полдевятов — нам, брат, надо все знать… Мы всегда на посту. Пост такой…
Умиленный, растроганный, осчастливленный высоким гостем фельдшер занялся приготовлением чая для дорогого приятеля, а рабкор гордо смотрел па двор на играющую с фокстерьером брандмейстера дворнягу сторожа и о чем-то серьезном и высоком думал.
IV
В четверг пришла газета. Все бросились к номеру и впились в него сотней глаз. Заметок Полдевятова не было, но в «Почтовом ящике» находился ответ:
«Тов. Полдевятову. Глупости пишете, товарищ. Читайте внимательно газету и учитесь, смотрите, что пишут другие. Не тратьте даром времени и бумаги на ваши пустяки».
Весь клуб покатился от хохоту. А самый отпетый, тов. Чапанкин, запел, как настоящий протодьякон, «вечную память» товарищу Полдевятову и помахал над ним ремнем, яко кадилом…
Рабкор почувствовал озноб, головокружение и сердцебиение. Перед глазами пошли зеленые, синие и серо-буро-малиновые с крапинками круги.
Он пошел в околоток. Фельдшер иронически осмотрел больного приятеля, ткнул пальцем в живот и поставил суровый диагноз:
Глупостями занимаетесь, товарищ. А потом шляетесь лечиться. Учиться надо, внимательно читать газету… Да-с! А то глупости пишете, а потом лечиться. Примите вот касторки и ступайте спать. Пи-са-те-ли!
Полдевятов подавился касторкой и совершенно бессознательно выругался на четыре этажа.
Теплые ребята
Человек в обхмыстанном теленке и ржавой кепке прислушался, пожевал губами и прошел в ворота.
— К кому прешься? — рявкнула ему в шиворот парусиновая прозодежда.
— Я, товарищ, рабкор из местного газетного органа.
— Рабкор? Ето на манер как из попов, что ли?
— Рабкор — это, товарищ… Я в газете пишу.
— В газете? Знаю! «Прымается подписка». А тебе тут чего?
— С кем мне тут поговорить? Кто у вас тут делегат?
— Делегат есть, только он сейчас дрыхнет.
— Ну, а кто у вас еще есть, так сказать, самый сознательный, самый развитой?
— Мишку спросите. Очень развитой. Хучь узлом завяжи, — разовьется.
— Ну, вот… мне бы его.
— Вот он сюда прется… Только у ево чичас на чердаке престол… Апосля вчерашнего… Мишка, тебе звут.
— Дрясти.
— Здравствуйте, товарищ. Я — рабкор из местного газетного органа и желал бы узнать о жизни вашей мастерской.
— Есть… Все есть. И мастерская и жизнь. Общежитие.
— Как культурная работа? Ведется?
— Ведется… Культурная… Четыре с боку — ваших нет.
— Газеты выписываете?
— Три месяца выписывали, а теперь нет. Ни к чему.
— Какую газету?
— «Пищевик» и еще какую-то. Большую. На пятьсот собачьих ножек хватает.
— Газеты сообща читали?
— Сначала мы их не читали. Они лежали у делегата. А надысь видим, много бумаги накопилось, потребовали.
— Ну!
— Разделили. Теперь свою бумагу курим, а то покупали. Оно и накладно.
— Вот как! Оригинально!
— Очень даже неоригинально. Что бумага печатная, что белая, — разница. Хотим письмо писать, чтобы газету посылали без грамоты, — пущай чистую бумагу посылают.
— А как политграмота?
— Я и говорю, что ися мастерская грамоту палит, а от ее в грудях стеснение. Коли ежели махорку, то отшибает, а полу-крупку — ни в рот ногой.
— Так-с… Может, спортом занимаетесь?
— Занимаемся.
— Кружки есть?
— Не. Больше одним кружком сидим.
— Гимнастика, что ли?
— Разное… В козыри, в козла, в подкидного…
— Хорошо организовались?
— Сознательно. С рыла но монете, — и колоду купили. В три листика, начали заниматься, да делегату но вкусу не пришлось.
— Почему?
— Очень просто… Занимались это кружком ночыо, а он и подкрадись. Ему тоже сдали.
— Ну!
— Ну и налетел на 16 рублей.
— Очень хорошо. Еще чего просветительного ист ли? Словесность, например?
— Есть. Словесность у нас едовитая. Как учнут поливать, ястреба на лету падают, машина останавливается и даже мастер в обморок надает, со всех своих четырех ног. У нас, мил человек, в общежитии ни один человек не выдерживает. А ежели баба подойдет, то от словесности моментально вверх ногами встает…
— Так… так…
Рабкор в теленке постоял еще с минуту и пошел обратно:
А сзади него, словно улей, гудела мастерская, и из общего гомона вырывались отдельные:
— Встань до сдачи. Рюпь в банку!
— Мать-пымать, за отца замуж отдать!
— Расшибу!
— Караул! Режут!
— Ставлю сапоги на-кон!
— Двойка, в три господи-бога!..
* * *
Рабкор посмотрел по сторонам, сел на тумбу и записал в обмусоленный блокнот:
«Несознательная колбасная Пищетреста № 17».
Задумался, посусолил карандашом и положил орудия производства в карман.
— Организованно живут дьяволы… И булавки не подточишь!..
В медвежьем углу
Митревна услыхала залихватскую музыку со двора заводского культпросвета и подползла к щелке.
— Хоронют кого, аль обзаконивают, сосватамши?
Три минуты она не могла ничего понять, потом вдруг закрестилась и быстрым лётом сиганула по проулку. С жареными семячками сидела у тумбы Кондратовна.
— Пришли, милая. Своими глазами видела. Один важный такой, веселый, так и стелется. И отец дьякон Сафроний там и управляющий там… Встречают милая… С палетами, при сабле, усищи — во!
Кондратовна хлопнула глазами, отвечала: