От переводчика

Убийство Царской Семьи одно из самых отвратительных деяний мировой истории. Лица, его совершившие, приняли небывалые меры, чтобы замести следы своего преступления и сложить всю ответственность на русский народ. Правда всё же вышла наружу: имена убийц, время, место избиения, все его подробности установлены теперь с полной точностью. Но мало установить правду, надо ещё, чтобы ей поверили. Нам, русским, когда мы говорим о большевиках, иноземцы не верят, и судьба послала нам иностранца, чтобы он мог засвидетельствовать и о мучителях, и о мучениках.

Он исполнил это с полной любовью к правде, с примерным беспристрастием и мужеством, ибо требуется мужество, чтобы говорить ныне известную правду.

Р. А. Вильтон — англичанин, давнишний корреспондент «Таймс» в Петрограде. Он добровольно принял участие в войне против германцев на нашем фронте и в одном жарком деле под Барановичами выказал такое хладнокровие, что, будучи штатским, был, наперекор орденскому статусу, награжден Георгиевским крестом. Оказавшись после революции в Сибири, он в течение многих месяцев находился в ближайшем соприкосновении с судебным следователем по делу об убийстве Государя, вникал во все подробности следствия и принимал участие в таких действиях, к которым следователь допускал только особо доверенных лиц; он осматривал комнату, где произошло убийство, присутствовал при осмотре и исследовании места в лесу, где были уничтожены тела Государя и Его Семьи; его подпись стоит на акте этого осмотра; он лично проследил путь грузовика, отвозившего эти тела; им сделаны снимки многих мест и вещей, касающихся преступления, он сберег с опасностью для жизни один из экземпляров следственного дела.

Вскоре после появления его книги в первом её английском издании, автор был удален из «Таймс»: г. Вильтон вынес убеждение, что издатель последнего, лорд Нортклиф, пожелал этим угодить евреям, мстившим автору за его смелые разоблачения.

Книга Вильтона печатью замалчивается, в магазинах найти её трудно, но она все же расходится. Замалчивать будут, конечно, и это издание, но и оно тоже разойдется, ибо труд этот будут приветствовать независимо от политических убеждений все, кто способен любить правду и искать её.

К английскому^[1] и французскому^[2] изданиям приложен перевод ряда свидетельских показаний^[3]. Чтобы удешевить книгу, мы этих показаний не прилагаем: русский читатель найдет их в других, более обширных изданиях, подготовляемых к печати по этому же вопросу.

Переводчик.

P. S. При переводе мы старались быть точными и писать русским, а не современным газетным языком, ибо заполнить речь ненужными иностранными словами, значит прилагать руку к убийству родного языка — этого последнего нашего богатства.

Предисловие к русскому изданию

В этой монографии автор старался выполнить задачу историка — осветить страшное, невероятно запутанное дело жестокого убийства Императора Николая II и Его Семьи.

Сложность задачи является не в установлении факта убийства — с этой задачей блестяще справился следователь по особо важным делам Н. А. Соколов, несмотря на все хитрости и уловки убийц, — а в строгом определении степени виновности в этом убийстве двух элементов: еврейского и немецкого, взаимно переплетающихся и являющихся столь роковыми не только в деле гибели Романовых, но и в разорении самой России.

Убийство Царя и Его Семьи, организованное среди главарей ЦИК, выполнялось их ставленниками в Екатеринбурге. Не доверяя русской страже, местные комиссары, среди которых преобладали евреи, воспользовались для самого убийства услугами военнопленных, служивших палачами при Чрезвычайке.

С точки зрения уголовного судопроизводства, юридическими виновниками этого кошмарного злодеяния являются зачинщики-евреи и их подчиненные исполнители: немецко-мадьярские пленные и некоторые русские красногвардейцы.

Но с другой, чисто нравственной точки зрения, едва ли не более важной в человеческой жизни вообще, а для несчастной России в особенности, за мученичество Царя и Его ни в чем неповинных детей, за издевательство над Их душой и телом, за Их столь трагичную кончину ответственны немцы, пославшие Ленина и его товарищей революционеров, в большинстве евреев, разваливать Россию.

Убедившись в невыгодности и, может быть, опасности такой задачи для самих себя, немцы вздумали, было, избавиться от большевиков и предлагали русскому обществу в начале 1918 года заменить «совдепы» монархией.

Для выявления этого плана им нужно было согласие Николая II дать на царство своего сына и согласие самого русского общества.

Но их план был не русский, а немецкий. Они стремились не к восстановлению Великой России, а к превращению некогда великого государства в их вассальную колонию.

Понял их планы Русский Император и мужественно, «у преддверия могилы» предпочел честь бесчестью.

Поняла это и душа народа, его интеллигенция, большая часть которой на Московских совещаниях с графом Мирбахом^[4] не приняла немецких планов.

Этим еврейские элементы в самой Германии воспользовались, как удобным предлогом отказаться от всяких попыток идти против большевиков, и сумели дать восторжествовать этой точке зрения в германских правительственных кругах.

Последовал красный террор, унесший десятки тысяч лучших российских людей и в особенности несчастных мучеников: русских офицеров.

Впрочем, пусть русский читатель, прочитав рассказ автора, сам решит, кто прав, кто виноват. Объективное изложение дела даст полную возможность сделать надлежащие заключения.

Он не прочтет этих страниц без слез. Автор, там в Екатеринбурге, в застенке, где был замучен с Семьей Русский Царь, на руднике, в глухом лесу, где так невероятно надругались над Их останками, страдал сам и не мог без слез писать о подробностях Их ужасной в заключение жизни и Их столь жестокой смерти.

Пусть из этого великого горя, из всего накопившегося русского горя русской земли родиться ясное понимание своего прошлого, своего настоящего и своего будущего для всех русских людей. Автору, выросшему в России и впитавшему в себя любовь к ней, дорога мысль, что он хоть сколько-нибудь может способствовать такому просветлению, осведомляя русских людей об ужасном мученичестве их бывшего Царя и Его невинных детей.

Париж. Сентября 11(24) дня 1920 год Роберт Вильтон

Вступление

Наконец, настало время огласить правду о тяжкой кончине Императора Николая II и Его Семьи.

Наш рассказ основан на расследовании, произведенном автором, на показаниях свидетелей и убийц, на данных предварительного следствия.

Когда виновные будут привлечены к ответственности, судебное разбирательство не сможет ни уменьшить объем обвинения, ни ослабить силу улик. Но пока час возмездия не пробил, люди с разных сторон силятся заглушить или хотя бы исказить ужасную правду — слишком уж много интересов затронуто этим преступлением.

Царская Семья с несколькими верными слугами содержалась большевиками в одном из домов Екатеринбурга; там Она терпела дурное обращение и прошла через настоящую нравственную пытку.

В ночь с 3(16) на 4(17) июля 1918 года все эти несчастные — в числе 11 человек — были отведены в подвальную комнату и перебиты из револьверов; трупы были вывезены в лес и уничтожены.

На следующий день погибли те члены Императорской Фамилии, которые находились в заточении в окрестностях Перми. Брат Государев, Великий Князь Михаил Александрович, исчез уже раньше. Несколько других членов Рода Романовых, содержащихся под стражей в Петрограде, разделили участь Государя шесть месяцев спустя.

Подготовило эту бойню и приказало привести её в исполнение Московское советское правительство.

Избиение Романовых в Екатеринбурге произошло за девять дней до прибытия противобольшевистских^[5] войск. Это не помешало Московскому советскому правительству обнародовать 7(20) июля сообщение о «казни» Царя, которая будто бы находила свое оправдание в наступлении белых; сообщение утверждало, что Государыня и дети укрыты в безопасном месте.

Нет никакого сомнения, что Император Николай II погиб из-за своего упорного желания оставаться верным своему народу и союзникам. Немцы делали Ему самые заманчивые предложения: они ручались, что жизнь Романовых будет сохранена и что престол перейдет Его сыну. От Государя требовалось только принять немецкую помощь. Тогда исчезли бы большевики: их выгнала та самая рука, которая прислала их разрушать Россию. Николай II угадал западню; Он отказался быть спасенным ценой бесчестия.

Фельдмаршал фон Людендорф в своих «Воспоминаниях о войне» намекает на немецкий план весьма ясно: «Мы могли свергнуть советское правительство и способствовать утверждению в России другой власти. В общей картине ведения войны это представило бы существенный успех. С новым русским правительством можно было заключить относительно Брестского договора новые соглашения»; то была бы Россия, впряженная в германскую колесницу с целью раздавить Францию, то была бы верная победа тевтонов…

Я находился в Сибири для выполнения одного поручения; в марте 1919 года я встретился во Владивостоке с генералом Дитерихсом. Он прибыл от адмирала Колчака для сдачи английскому капитану-командору вещей, оставшихся от Императорской Семьи (драгоценности, одежда и проч.); они принадлежали дальнейшей передаче родственникам в Европе. Мы были с ним давнишние знакомые по русскому фронту. Генерал отвел чешские эшелоны на восток; затем он принял командование Уральским фронтом, но интриги вынудили его оставить армию. Верховный Правитель приказом от 17-го января 1919 г. возложил на М. К Дитерихса особые полномочия по расследованию убийства Царской Семьи на Урале.

Я сделался его спутником и сопутствовал ему в течение всего 1919 года, столь обильного трагическими событиями.

Через месяц я был в Екатеринбурге. Там мы застал Николая Алексеевича Соколова, вновь назначенного судебного следователя. Страсть к охоте быстро сблизила меня с ним^[6].

В деле расследования убийства сильно были замешаны партийные интересы: одни видели в нем политическое убийство, другие утверждали, что считают его простой подробностью революционного движения; они боялись мести евреев, в которых подозревали главных виновников.

Большинству министров убийство представлялось событием досадным, ибо следствие уже подметило наличие в нем еврейского элемента.

Производство следствия было возложено сперва на судебного следователя по важнейшим делам А. Наметкина. Он проявил прозорливость и рвение недостаточные. 8 августа дело от него было изъято и передано Ивану Александровичу Сергееву^[7], члену Окружного суда. Сергеев в течение шести месяцев вел следствие нерешительно, поддаваясь всем россказням большевицких агентов, и ни разу не побывал на том месте, где по свидетельству многих лиц были погребены тела убитых.

Во главе Министерства юстиции был тогда социал-революционер Старынкевич. Адмирал Колчак, ставши Верховным Правителем в ноябре, не хотел дать ему приказ прекратить ту трагическую пародию на следствие, которую разыгрывал Сергеев, и терпеливо ждал до января. Наконец, когда нерешительность Сергеева получила слишком большую огласку, назначили Дитерихса.

Документы, собранные в деле Сергеева, всё же заключают в себе вполне определенные данные для восстановления картины преступления. Немного понадобилось времени, чтобы распутать моток и пойти по верному следу.

В ту пору большевики больше всего боялись, как бы правда не раскрылась пред русским народом; они знали его слишком хорошо, чтобы верить в его преданность коммунистическим идеалам. На их агентов была возложена обязанность всеми способами искажать действительный смысл Екатеринбургского деяния и тем отклонить народный гнев.

Приняв все меры к уничтожению трупов, большевики упорно распространяли легенду о народном суде, который приговорил Царя к смерти, будто бы за измену русскому делу; в то же время они настаивали на том, что дети Государя живы.

В правительстве Колчака нашлись изменники, которые исподтишка поддерживали эти козни. Уверяли, что Великую Княжну Анастасию Николаевну видели в Перми^[8]; распространяли другие двусмысленные рассказы и о других Царских дочерях.

Позднее большевицкое правительство подстроило ложный процесс против социал-революционеров, которые будто бы убили Царскую Семью с целью свалить вину на большевиков. Но, став полными владыками России, большевики цинично признались в избиении всей Императорской Фамилии.

Я долго изучал места, где произошло Екатеринбургское злодеяние, начав с Ипатьевского дома, имя которого зловеще совпадает с именем того Костромского монастыря, где первый Романов получил известие о своем избрании на престол. Меня свел туда судебный следователь Соколов.

Он разъяснил мне ход драмы с точностью, не допускавшей сомнения. На стенах подвальной комнаты я видел кровавые пятна, о которых большевики, когда мыли комнату, позабыли; я видел непристойные надписи, рисунки, сделанные рукой русских тюремщиков; я прочел другие надписи на немецком, на венгерском, на еврейском языке…

У колодца рудника, верстах в 15-ти от города, где были сожжены одиннадцать трупов, я нашел, обшарив землю, драгоценные камни, принадлежавшие молодым Великим Княжнам.

В то время как могильщики производили свою ужасную работу, окружающие леса были оцеплены отрядом красноармейцев. Крестьяне и дачники, оказавшиеся отрезанными в течение трех дней, рассказывали потом, что видели. Мужики, которые пришли к шахте немедленно вслед за уходом красных вампиров, нашли в ней, в траве, среди пепла костров и в грязи великолепные драгоценные камни и другие предметы, избегнувшие огня; они были таковы, что эти простые люди, ничего не знавшие о смерти Романовых, сказали: «Это здесь убили и сожгли Царя». Давая свои показания, они честно сдали драгоценности. Наметкин ограничился тем, что признал точность этих первых показаний. Сергеев избегал этого места; он уверял, что боится лесных бродяг. Когда выяснилось неизбежное падение Омска, Соколов увез дело. Вскоре после того генерал Дитерихс оставил должность главнокомандующего армией, ибо, не смотря на его представление, Колчак отложил эвакуацию столицы. Я выехал вместе с ним за несколько дней до вступления в город красных. В Чите мы вновь встретились с Соколовым. Здесь находилась тогда главная квартира атамана Семенова, который стремился возродить останки колчаковского правительства, объединив их под своей властью. Соколов вскоре вызвал у семеновцев подозрение. Они хотели опереться на престиж Романовых, у Соколова же находились доказательства, что вся Семья погибла. Это мешало их политике. Соколов уехал в Харбин, где мы с ним встретились через несколько недель. Большевицкое движение среди русских железнодорожных служащих вызвало общую забастовку. Необходимо было спасти дело. Его спрятали в моем вагоне. Соколов и сам приходил ко мне. После бегства из Омска, я держал на своем вагоне английский флаг, но в Харбине не было английских солдат. Мы легко могли подвергнуться нападению; каждую ночь мы по очереди сторожили… Для безопасности дела и для личной безопасности Соколова, ему необходимо было выехать в Европу. В начале марта у меня собрались генералы Дитерихс и Лохвицкий и Н. А. Соколов. На этом совещании я взял на себя помогать ему во время его поездки и охранять один экземпляр дела. Подлинник был поручен одному французскому генералу.

9(22) марта, как только забастовка окончилась, мы с Соколовым выехали из Харбина.

Сцена и действующие лица

Убийство Романовых — преступление не заурядное, оно потребовало сложного сочетания обстоятельств, соглашения между многими политическими лицами: Царя и всю Семью не убивают по случайным причинам или ради частных интересов. Надо хорошо усвоить себе обстановку преступления: только тогда можно разобраться в побуждениях, руководивших убийцами.

В начале 1917 года, когда Россия собиралась бросить чрез Карпаты и чрез Балканы 8 000 000 солдат и тем обеспечить поражение германской коалиции, Император Вильгельм и Людендорф для спасения Германии послали Ленина и его орду сеять раздор и анархию среди русских.

Следствием посылки большевиков должен был быть разгром держав Согласия. План этот, заблаговременно выработанный, потребовал больших расходов; Ленин с его присными работали в течение двух лет в Швейцарии за счет Берлина (и Вены); профессора в искусстве пропаганды научили их, как организовать «мирное» завоевание России. Состоя пенсионерами Германии, они получали причитающееся им содержание вплоть до того дня, когда все сокровища опустошенной России перешли в их руки. «Русская» революция была произведена на немецкие деньги^[9].

Советское правительство было ни чем иным, как отделением Фридрихштрассе. И действительно, состав этого правительства был установлен в Берлине еще до его отъезда в Петроград.

Брест-Литовский успех, казалось, обеспечивал крестным отцам большевизма мировую победу; хлеб, насильно отобранный у крестьян на Украине, кормил Венгрию, Австрию и Германию; русское золото, под видом возмещения военных убытков, питало государственные запасы в Шпандау. Большевизм восстановлял силы германской коалиции за счет стран Согласия и толкал русские круги, которые еще оставались здоровыми, в немецкие объятия…

Однако опасения продолжали существовать. Сами авторы заговора боялись, как бы он не повернулся против них. Вот весьма много говорящее место из книги Людендорфа: «Я не сомневался, что разгром русской армии и русского народа представит собой для Германии и Австрии чрезвычайную опасность… Правительство наше, отправляя Ленина в Россию, взяло на себя огромную ответственность! Поездка с военной точки зрения полностью оправдывалась: было необходимо, чтобы Россия пала. Но наше правительство должно было остерегаться, чтобы и Германия не пала в свою очередь».

Большой стратег Людендорф не поколебался послать в Украину до 30 венгро-германских дивизий в то самое время, когда собирался нанести решительный удар на главном фронте: это и означало «принять меры предосторожности». Он считал, что дивизии эти, переброшенные в Москву для создания там германофильской монархии, принесут большую пользу, чем они могли бы принести во Франции. Он был, конечно, прав, но его «предосторожность» ни к чему не привела…

В то время, к которому относится трагедия Романовых, Германия еще господствовала над Россией: гетман на Украине был под их покровительством; войска их занимали Финляндию и Прибалтийские губернии; остатки Учредительного собрания, разогнанного большевицкими штыками, укрывались на нижней Волге. Предвидеть какое-либо основательное сопротивление не было причины. Граф Мирбах невозбранно диктовал свою волю апостолам марксизма.

Меры к восстановлению царской власти были приняты скоро после заключения Брест-Литовского договора; в апреле Свердлову было поручено устроить возвращение Государя и Цесаревича Алексея в Москву. Чтобы народ принял восстановление Династии, требовалось облечь таковое в торжественную обстановку.

Против большевиков образовалось два политических объединения: Союз возрождения и Национальный центр. Этот последний, состоявший из крупных помещиков и монархистов, охотно шёл на всякие уступки, лишь бы освободиться от большевиков; поэтому он был вполне согласен идти заодно с немцами, которых к тому же считал раскаявшимися в их большевицкой затее. Союз представлял собой интеллигенцию, партию конституционалистов-демократов. Эта партия оставалась непримиримой: «Кайзеризм — вот враг», — таков был ее девиз. Обе группы допускали русскую монархию, но со следующим различием: консерваторы готовы были принять ее из немецких рук, радикалы отказывались от всякого «подарка» из Берлина. Кандидатом германцев был юный Алексей, который был бы более податлив их влиянию; радикалы предпочитали Великого Князя Михаила Александровича, Наследника, признанного актом отречения. Весною 1918 года эти две группы собрались в Москве в ответ на приглашение графа Мирбаха. Центр очень быстро пришёл к соглашению. Союз разделился на две неравные части: одну составили сторонники кадетского лидера П. Н. Милюкова; другую — почти все бывшие на собрании. Отсутствие единодушия у противобольшевиков вскоре осложнилось вторым препятствием: Николай II наотрез отказывался от немецких предложений; Царевич Алексей был болен. Тогда в Германии проявили нерешительность, и колеблющаяся политика погубила Германию. Людендорф прекрасно знал, что эти 30 германо-венгерских дивизии быстро покончили бы с Советами, что Россия, жаждавшая порядка, не оказала бы ни малейшего сопротивления тем, кто прогнал бы большевиков. Но для этого необходимо было идти до конца и не терять времени, ибо дивизии подвергались большевицкой пропаганде. Мысль, которая должна была окончательно погубить дело немцев, была высказана самим Людендорфом, повод же подали чехословаки. Но предоставим опять слово славному военачальнику Кайзера. «Державы Согласия формировали чехословацкие части, составленные из австрийских военнопленных, которые и направлялись чрез Сибирь, чтобы драться с нами во Франции. Советское правительство, хотя и опиралось на нас, не препятствовало этим мерам… В начале июня я написал по этому поводу имперскому канцлеру, предостерегая его относительно опасности, которая угрожала нам со стороны Советов».

Правда заключалась в том, что после русского крушения чехословацкие батальоны, в силу соглашения между Масариком и Лениным, покидали Россию, Германия же выполнению этого соглашения не препятствовала.

Тридцать тысяч масариковских солдат, которые в то время были эшелонированы между Волгой и Владивостоком, думали лишь о возвращении в Европу. Допуская эвакуацию, Ленин делал прекрасную «аферу», ибо весьма удобно избавлялся от присутствия заклятых врагов своих немецких господ. Письмо Людендорфа было написано в начале июня; надо думать, что оно не было с его стороны первым предупреждением, ибо уже к концу мая (н. ст.) на чешские эшелоны были произведены нападения почти одновременно и на Урале, и на Байкальском озере. Вскоре после того германские пленные на Дальнем Востоке вооружились боевыми припасами из Владивостокских складов; советские власти не препятствовали и пленные открыли военные действия против чехов. Вместе с беглыми каторжниками и иными героями «русской» революции они храбро сражались, чтобы сломить всякое противодействие немцам.

Обыкновенный смертный увидел бы в этих событиях новое доказательство трогательной верности большевиков своим покровителям. Но не так было для Людендорфа.

Позднее он писал: «Чехословаки… были задержаны на сибирской железной дороге, чтобы действовать против Московского правительства. Державы Согласия добились того, что помешали нашим пленным вернуться из Сибири». Он ищет в чужих поступках оправдание ошибкам германского правительства.

Враждебные действия против чехов были начаты при подстрекательстве Германии; но это злополучное нападение вызвало борьбу русских с большевиками и в корне подорвало план германофильской реставрации, так как успех красной армии в этой войне придал советскому правительству сил и смелости: оно повернуло против своих владык и направило на них свое отравленное оружие революционной пропаганды. Троцкие оказались сильнее Свердловых.

В разгар борьбы, возникшей из-за отъезда чехов, погибли Романовы. Мы увидим, почему советское правительство устранило Их именно в это время, почему Император Вильгельм оказался бессилен спасти Их, оставаясь вместе с тем нравственно ответственным за Их гибель. Все это станет ясным после прочтения нашего рассказа.

Советские деятели создали правительственный аппарат, отвечавший их целям: разрушение страны и овладению ею. Система их демократизма, который в теории доходил до коммунизма, покоилась исключительно на терроре.

«Народными комиссарами» председательствовал Ленин, но эти «избранники» набирались среди членов партии. Выборы подстраивались без особого труда. Крестьяне, рабочие и прочий темный люд лишь хлопали глазами. Советы Народных Комиссаров — это исполнительная власть только напоказ.

Центральным Исполнительным Комитетом съездов Советов председательствовал Свердлов, который (подобно Ленину) уже заранее был в Берлине подготовлен в большевицкие министры. Этот Центральный Исполнительный Комитет считался законодательной властью, но в действительности был органом произвола, так как тайно руководил по всей стране всеми Советами — крестьянскими, рабочими, солдатскими и пр. По его указке происходили также «выборы» народных комиссаров. Среди членов Комитета состояли Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Иоффе, Крыленко, Урицкий.

Чтобы держать русских в состоянии покорности Чрезвычайные Комиссии, приданные каждому Совету, организовывали террор; их деятельность объединилась московской Чрезвычайкой.

Очевидно, что Центральный Комитет и Чрезвычайная Комиссия должны были работать рука об руку. Так он и было, Свердлов верховодил в обоих главных правительственных учреждениях. Его не без основания называли «красным царем». Скипетр его внушал страх. В сравнении ним поблек образ начальника Охраны царских времен.

Мирбах вел важнейшие дела преимущественно с Свердловым, а не с Лениным. Причина ясна: немецкие планы осуществлялись чрез посредство бывшего наймита «кайзеризма». Мирбаху ежедневно предоставляли подробный доклад Чрезвычайной Комиссии, который давал ей полную картину происходящего в стране.

Большевицкий генеральный штаб, созданный Берлином и Веной и посланный в Петроград в «запломбированном поезде» (чтобы оградить добрый немецкий народ от искусной пропаганды) подпал через несколько месяцев работы в России новому влиянию. То было влияние «американское», проводником которого был Троцкий. Известна его роль в Брест-Литовске. Ленин уступал немцам всё, что они желали, но Троцкий был тверд. Он вовсе не был намерен получать приказания из Берлина; он питал честолюбивые замыслы; они сказались позднее, когда эмигранты-евреи, вернувшись в Россию, поделили её между собой с помощью американского золота. Имени Троцкого среди убийц Романовых не значится. Но взятая на себя роль воинствующего «патриота» и международного «Наполеона» нарушила немецкую организацию, представленную Лениным и Свердловым, и, несомненно, способствовало резкому повороту против павшего Государя и Императрицы, которых немцы хотели восстановить на престол. В дальнейшем изложении будут часто встречаться имена Свердлова, Голощекина, Юровского, Белобородова; реже — имена Сафарова, Войкова и Сыромолотова. Таковы имена главных действующих лиц. Ленин и остальные начальники московской Чрезвычайки были, конечно, осведомлены о ходе дела. Во время избиения Императорской Фамилии Мирбаха на этом свете уже не было. Его убили ручной гранатой и револьверными пулями за неделю до смерти Государя. Убийцы подошли к нему в качестве представителей Чрезвычайной Комиссии, не вызывая ни малейшего подозрения. Это были социал-революционеры, желавшие отомстить большевикам. Роль Мирбаха в судьбе Государя явствует из германского плана, который нами очерчен выше. Мы уже говорили о Свердлове. Их было несколько братьев — все большевики и комиссары. Этого звали на самом деле Янкелем, но не желая обнаруживать чересчур еврейское имя, он принял имя Якова. В течение целого года он деспотически управлял Совдепией. Это он организовал убийство Романовых и приказал привести его в исполнение. Шая Голощекин, тоже еврей, был со Свердловым в самых близких отношениях. Они вместе отбывали в Сибири политическую ссылку. Оба, еще молодые, отличались большевицким рвением. Шая состоял во главе Уральского Совета. Подробности избиения были разработаны на месте им. Это была природа, порочная до садизма; он любил слушать подробные рассказы о пытках, которым подвергались жертвы в Чрезвычайках, сам же при пытках по трусости не присутствовал.

Приговорив в качестве члена Чрезвычайки какую-нибудь несчастную жертву большевицкого гнева к смерти или к пытке, Шая ложился в постель и с лихорадочным нетерпением поджидал возвращение палача; слушая доклад о пытках, он корчился в садических судорогах и просил еще и еще подробностей.

Белобородов, молодой русский рабочий^[10], лентяй и бахвал, был выбран товарищами по заводу председателем Екатеринбургского Окружного Совета. Он не замедлил забрать из кассы 30 000 рублей. Всевидящие сыщики Чрезвычайки открыли кражу, и вор попал во власть Голощекина. Видя, что надо выбирать между пыткой и послушанием, Белобородов сделался рабом Шаи.

Такая система подставных лиц применялась в Совдепии в широких размерах; народ никогда не знал, кто им управляет; это было удобно и безопасно, особенно на Урале, ибо тамошние горнорабочие, народ весьма независимый, считали себя равными москвичам, если не выше их, и, конечно, не допустили бы такого вмешательства московского правительства в свои дела, а еврейское владычество отвергли бы с негодованием.

Юровский — главный убийца. Его отец, Хаим Ицкович, бедный полтавский еврей, осужденный за воровство и сосланный в Сибирь, поселился здесь 30 лет назад в Томске вместе со своей женой Эсфирью Моисеевной (рожд. Варшавской) и тремя сыновьями: Моисеем, Пейсахом и Янкелем. Последний и есть цареубийца. Семья увеличилась тремя другими сыновьями: Борухом, Елемейером и Лейбой, и дочерью Перлой. Некоторые из них переселились в Североамериканские Штаты.

Янкель посещал школу при Томской синагоге Талматейро. Скромный часовщик-подмастерье (отец его был часовых дел мастер), он проявлял большое честолюбие, был груб, властен и настойчив. Родители его боялись. Он пустился в политику, имел недоразумения с полицией и перебрался в Екатеринбург.

Вскоре после этого он исчез и вернулся приблизительно за год до войны, имел при себе деньги и умел говорить по-немецки. Он открыл фотографическую мастерскую. Соседи узнали, что он проживал в Берлине.

Было известно также, что он состоял в связи с одной немкой, которая не захотела за него выйти замуж из-за религии. По этой ли причине или потому, что он видел в том способ преуспеть в жизни, но Янкель в Берлине крестился по лютеранскому обряду, после чего начал официально называться Яковом. Имя отца его он переделал на Михаила и стал Яковом Михайловичем. Лицо его не выдавало его происхождения. Он сходил за настоящего русского.

При объявлении войны ему не было ещё 40 лет; чтобы избежать службы в окопах, он поступил на санитарные курсы братьев милосердия, укрывшись в одном из городских госпиталей, он жил себе там спокойно с женой, матерью и тремя детьми.

Как только началась революция, он уехал — куда, неизвестно; в дни большевицкого переворота вновь появился и тотчас же выступил в разных кружках в качестве вожака, оратора, а скоро и в качестве комиссара в местном Совете и Чрезвычайке.

Имена Войкова и Сафарова значатся в списке пассажиров «запломбированного поезда», рядом с именами Ленина, Свердлова и Голощекина. Видные большевики, они были соучастниками Юровского и Шаи. То же можно сказать о Сыромолотове, бывшем штейгере, который позднее получил очень важное место комиссара донецких рудников.

Екатеринбургские жители, знавшие всех троих, считают, что Сафаров (имя татарское) еврей: «тип не русский, как будто бы еврей». О Войкове же в показаниях сказано, что он «женат на еврейке». Начальник английской военной миссии в телеграмме, отправленной из Екатеринбурга в 1919 году, указывает на еврейское происхождение Сафарова и Войкова. Английской службы капитан Х. С. Спенсер в рапорте своем в английское военное министерство писал в мае 1917 г., что Ленина сопровождали «два фанатика Вайнен (Вайнер или Войков?) и Сафаров, на которых рассчитывали, чтобы истребить все элементы, вредные еврейско-германскому плану». (Написано за 14 месяцев до смерти Государя).

Видный собиратель данных о «героях» революции В. Л. Бурцев, считает, что Войков и Сафаров не евреи. Я не настаиваю. В моем рассказе я руководствуюсь лишь соображениями исторической правды и ничем иным. Во избежаниее всякого подозрения в предвзятости, я в дальнейшем даю список членов Центрального Исполнительного Комитета, Чрезвычайной Комиссии и Совета Народных Комиссаров ко времени убийства Романовых. Из 62 членов Комитета; русских было 6 (считая одного «украинца»), латышей 6, немцев 1, чех 1, армян 2, грузин 2, караим (еврейская секта) 1, евреев 43. Московская Чрезвычайная Комиссия состояла из 36 членов, из коих 1 поляк, 1 немец, 1 армянин, 2 русскими 8 латышей, 23 еврея. Из 22-х членов Совета Народных Комиссаров 1 был грузин, 1 армянин, 3 русские и 17 евреи^[11]. По данным советских газет на 556 видных чиновников большевицкого государства (включая вышеуказанных) 1918–1919 году приходилось: 17 русских, 2 «украинца», 1 армянин, 35 латышей, 15 немцев, 1 венгр, 10 грузин, 3 поляка, 2 финна, чех, караим и 457 евреев.

Если читатель удивится, что в убийстве Романовых повсюду видна семитическая рука, пусть он вспомнит о высоких цифрах, коими выражается еврейское засилье в Совдепии.

Были в России и евреи, не одобрявшие работы прибывших из Германии и Америки опустошителей страны среди которых набирались большевистские кадры. Так, например, еврей Блюмкин, сделавшийся членом московской Чрезвычайной Комиссии, убил 7 июля Мирбаха к большому смущению красных германофилов. Ленин немедленно отправил в Берлин особое лицо с поручением передать германскому правительству и семье убитого сожаления Советов)^[12]. Точно также, один офицер еврейского происхождения, по имени Каннегиссер, два месяца позднее убил Урицкого, начальника Петроградской Чрезвычайки.

Кадет Винавер, признанный глава иудаизма в России^[13], голосовал в Москве вместе со сторонниками Согласия.

Тюрьма и ссылка

В день, когда разразилась революция, Императрица была поглощена уходом за детьми, которые лежали все в кори, и временно держалась вдали от политических забот…

Когда гул восстания уже слышался во дворце, Императрица потеряла голову: послала за Великим Князем Павлом Александровичем, вышла, чтобы произнести речь гвардейским полкам, пришедшим для охраны дворца, тщетно пыталась связаться по телефону или телеграфу с Государем, уже выехавшим из Ставки — словом, выбивалась из сил, чтобы выйти из тупика.

Утром 7(20) марта, пять дней после отречения Государя, Александра Федоровна, по приказу Временного правительства, была арестована генералом Корниловым. Через два дня прибыл Государь, тоже пленником.

Семья прожила в Царском Селе около пяти месяцев до тех пор, пока соседство столицы не стало слишком опасным. Петроград был центром Советов, уже готовых открыто объявить себя большевицкими.

Надо отметить очень существенный шаг в ходе революционной пропаганды, руководимой тогда немецкими агентами. До марта 1917 года её разлагающая работа была направлена против Императрицы. Государя оставляли в стороне, ибо народ и армия Ему всё ещё верили. Но только Он отрекся от власти (отрекся, как Он думал, добровольно и для спасения народа), сейчас же еврейская печать и вся революционная орда набросились на Него одного.

Автор этой книги изложил в своих корреспонденциях высоко почтенные побуждения, руководившие павшим Монархом, и немедленно был несколькими столичными организациями печати подвергнут бойкоту.

Изветы революционеров начались как всегда с Распутина, неприятельского агента, друга Царицы, а, следовательно, и Государева. Эти германофилы, уклоняющиеся о службы в войсках, эти наемники Кайзера уверяли толпу, что её Государь изменник!

Города, веси, армия наполнились отзвуками эти подлых обвинений. «Он изменник!» — кричали ленинские товарищи; «Он изменник!» — повторяли нелепые «парламентарии»; «Он изменник!» — вопили Керенский и Советы. И толпа, оскорбленная в своем патриотизме, негодовала.

Для Николая II это было хуже смерти. Он это доказал позднее, Он предпочел смерть бесчестию.

Союзники знали, однако, что обвинение ложно. Был поднят вопрос о предоставлении Государю и Его Семье убежища в Англии. План провалился, и в Царском Селе сундуки были вновь разложены, несчастных узников лишили этого последнего способа спасения.

Милюков перехватил телеграмму Короля Георга на имя Государя, приглашавшую Его в Англию, тот самый Милюков, который был зачинщиком думских нападок на Императрицу. Задержка этой телеграммы и привела к отказу Царской Семьи покинуть Россию.

Конечно, боль, причиненная этими низкими подозрениями, пересилила все остальные тягости заточения, о которых исчерпывающий и исторически точный рассказ можно найти в подробных показаниях дворцового коменданта полковника Кобылинского и г. г. Жильяра и Гиббса.

Все письма, все архивы были перерыты в надежде найти малейший след измены. Во время этой работы Супруги были разлучены, как это делают с обыкновенными мошенниками.

Керенскому можно многое простить за его поведение после следствия. Он принес всенародное покаяние, торжественно объявив: «Царь чист». От революционного министра такой поступок требовал некоторого мужества^[14].

К сожалению, солдаты охраны и даже офицеры вели себя далеко не так прилично. Керенский увещевал их, но тщетно, привычка была уже усвоена.

Адъютанты Военного министра Гучкова позволили себе закричать лицам, жившим во дворце: «Вы все продажны». Солдаты, которые отбирали у Цесаревича его игрушки, убили его козочек, воровали вещи узников и вообще вели себя хамами, заслуживают гораздо меньшего порицания.

Нельзя не отметить следующий случай. Государь, по своему обыкновению, хотел подать руку дежурному офицеру. Последний не взял протянутой руки. Тогда Государь положил ему руки на плечи и со слезами на глазах сказал:

«Голубчик, за что же?» Снова отступив на шаг назад, этот, господин ответил: «Я из народа. Когда народ вам протягивал руку, вы не приняли ее. Теперь я не подам вам руки»… Отъезд из Царского Села состоялся ночью 31 июля. (13 августа). Цесаревичу только что исполнилось 13 лет. Керенский разрешил Великому Князю Михаилу Александровичу проститься с братом. Никого другого из членов Императорской Фамилии Государь не видел. Но в эту минуту было не до вежливости. Керенский опасался Советов, бывших всецело в руках большевиков. Малейшее промедление могло оказаться опасным. Железнодорожники уже поговаривали о задержке царского поезда. Из вящей предосторожности узникам не было сказано, куда их везут. Только последнюю минуту Они узнали, что их везут в Тобольск. Выбор этого города казался благоразумным, так как, раз выезд за границу был невозможен, арестованных необходимо было поместить как можно дальше от центра. Царской Семье было оказано всяческое внимание, Семью сопровождали все лица, которых Она пожелала взять с собою, за исключением Вырубовой, перевезенной в крепость, и некоторых трусов, покинувших своих господ. Полный список можно найти в показаниях Кобылинского, значится более 40 имен. Это было чрезмерно и впоследствии не раз причиняло неудобства… Прибыв в Тобольск, Семья 13(26) августа разместилась в губернаторском доме, удобно для Неё устроено большая часть многочисленной свиты заняла соседний дом. Образ жизни в тобольском доме требовал больших расходов, Керенский же, поглощенный борьбой сперва с Корниловым, потом с большевиками, обещанных средств не перевел.

Когда в ноябре большевики овладели властью, солдаты, деморализованные комиссаром Панкратовым, потребовали себе отдельный дом, и свите пришлось поместиться в доме, где была Царская Семья.

В скором времени советское правительство сократило арестованным выдачу пищи до размеров голодного пайка с запрещением восполнить недостающее путем заработка.

В показаниях Кобылинского, Жильяра и Гиббса, можно найти трогательное описание жизни Царской Семьи во время сибирского заточения.

Сначала жизнь не многим отличалась от царскосельской. Но это длилось недолго. Мелочное преследование со стороны солдат, находившихся под влиянием Панкратова и других пропагандистов, отравляло существование Семьи и Её верных слуг.

Один неуравновешенный священник имел неосторожность помянуть падших Монархов: солдаты немедленно воспретили Им ходить в церковь и стали приходить к Ним на дом присматривать при Их говении.

Не зная, какой бы извод придумать, солдатьё — ибо это уже не были дисциплинированные солдаты — потребовало, чтобы Царь снял знаки своего военного чина и Георгиевский крест. Эти революционные герои вырезали гнусные надписи на качелях Великих Княжон и сломали ледяную гору, единственное времяпрепровождение молодёжи в сибирскую зиму.

Но когда старые солдаты при демобилизации приходили нежно попрощаться с Царем-Батюшкой, Государыня торжествовала и говаривала: «Видите, они все добрые, но евреи их обманывают…»

12(25) февраля 1918 г. прибыл приказ большевицкого правительства о прекращении всякого денежного отпуска. Своих денег давно уже не было. Чтобы обеспечить расходы на жизнь, Кн. Долгорукий и генерал Татищев, по соглашению с почтенным Кобылинским, подписали векселя городским купцам. Два или три раза их выручали из затруднения добровольные анонимные приношения. Но новые правила содержания арестованных нельзя было скрыть от Государя.

По сокращении слишком многочисленной свиты надо было сократить и свой стол. Питание становилось недостаточным, и Алексей Николаевич тяжело заболел: обе ноги оказались парализованными под влиянием присущей Ему болезни.

Но все могла перенести такая верующая Семья, пока Ей была обеспечена возможность молитвенного единения.

К концу пребывания в Тобольске Романовы отдавали себе отчет в своем безвыходном положении. В деле имеется рукопись Великой Княжны Ольги Николаевны, свидетельствующая об Их покорности судьбе. Это молитва в стихах, составленная молодой графиней Гендриковой и заключающая в себе намек на близкую смерть всей Семьи.

В первые месяцы письма и газеты приходили довольно правильно. Вырубова писала Государыне часто. После большевицкого переворота эти известия стали реже, но всё же Семья была осведомлена о крупных событиях, особенно о Брест-Литовском договоре.

Московско-Берлинский посланец

Мы подходим к тому времени, когда граф Мирбах заключил с Янкелем Свердловым соглашение относительно возвращения Государя и Его сына в Москву.

Для этой цели в Тобольск был отправлен особый комиссар, снабженный полномочиями за подписью Свердлова как председателя Центрального Исполнительного Комитета, и за скрепою секретаря Комитета армянина Аванесова.

Выбран был для этого в высшей степени секретного поручения отставной офицер русского флота, следовательно, дворянин, Василий Васильевич Яковлев, сосланный при прежнем строе за какой-то незначительный проступок. Он жил некоторое время в Берлине.

Яковлев, родом из Уфы, был хорошо знаком с Уралом. Он, конечно, знал о советской организации в Екатеринбурге и, видимо, опасался попасть в западню, ибо по всей вероятности, едучи в Тобольск, останавливался в этом городе; встретившись здесь с давнишним уфимским знакомым Авдеевым, который имел связи в местном Совете, повез его, как полезного союзника, в Тобольск.

Яковлев прибыл 10(23) апреля поздно ночью, без предупреждения. Его конвой, его документы и манера держаться произвели на полковника Кобылинского и на солдат охраны сильное впечатление. Повиновение его приказаниям требовалось под страхом расстрела. Но никто не знал, зачем собственно он прибыл.

На следующий день произошло первое столкновение с Уральским Советом в лице его делегата, еврея Заславского. Последний попытался поднять солдат против Яковлева под предлогом, что тот их обманывает, но, осекшись, Заславский спешно выехал в Екатеринбург, распространяя слух о попытки бегства Романовых под покровительством Яковлева.

Он убедил в этом Авдеева, который впоследствии еще громче кричал, что Яковлев увозит Романовых в Японию!

Дадим очерк поступков этого чрезвычайного комиссара: они подробно изложены в показаниях очевидцев. Мы в них найдем косвенное подтверждение того, в чём в действительности заключалось данное ему поручение. Ибо свидетели эти пребывали в полном неведении о цели его приезда.

Немедленно по приезде Яковлев пришел посмотреть на Цесаревича, так как не верил его болезни. В день приезда и на следующий день он несколько раз невзначай заходил в комнату больного.

Убедившись, наконец, что Он сильно страдает, Яковлев отправился на телеграф лично донести об этом Свердлову. Оттуда он пришел к Государю объявить, что увезет Его одного, но Государыня хотела непременно сопровождать мужа и взять с собою свою дочь Марию Николаевну (про которую сестры, шутя, говорили, что Она имеет успех у комиссаров); Яковлев уступил настояниям Императрицы.

Из этих показаний явствует, что Яковлев интересовался исключительно Государем и Его сыном и что на него было возложено поручение увезти Их обоих по назначению, которое не могло быть иным, как Москва.

Ясно, что для отъезда в Екатеринбург не стали бы принимать столько таинственных спешных предосторожностей. В Сибири в то время царствовало полное спокойствие и, следовательно, не было никакого основания опасаться похищения.

А в таком случае, зачем было срывать отца и сына с места в самый разгар весенней распутицы и весенних разливов?

Заявления, сделанные в тот день Государем и Императрицей, имеют первостепенное значение. «Меня везут в Москву, чтобы заставить меня принять договор вроде Брест-Литовского,» — сказал Государь и прибавил — «Я лучше отрежу себе правую руку!»

«Его стараются разлучить со мной, чтобы заставить подписать еще одну постыдную мировую сделку», — сказала Императрица, намекая на акт отречения.

Александра Фёдоровна так глубоко верила в существование плана, задуманного германцами по соглашению с большевиками, что покинула больного сына для сопровождения мужа. Супруга Самодержца как бы заглушила в себе самые нежные, самые священные чувства матери.

«Я предпочитаю умереть, чем быть спасенной немцами», — объявила Она во время тобольского изгнания, как бы уже зная о попытках Берлина. После раздирающей сцены Она поручила сына заботам своей любимой дочери Татьяны и отправилась сопровождать мужа в Его пути к неизвестному будущему твердым решением во что бы то ни стало спасти мужа от мирного соглашения с немцами. Она сообщила Ему о своём намерении; Он даже не пытался отговаривать Её… Выехали утром 13(26) апреля в крестьянских повозках; 300 верст от Тобольска до Тюмени проехали в 40 часов. Пришлось перебираться через три большие реки. Лед был уже покрыт весенней водой и угрожал поглотить лошадь и повозки. Дороги тоже походили на поток. Яковлев ехал вместе с Государем. В течение всего пути он с Ним спорил и убеждал Его. Когда повозки проезжали через село Покровскское Яковлев, торопясь прибыть в Тюмень, распорядился, что бы все ехавшие пересели в переменные тарантасы, приготовленные заранее… Несомненно, предупрежденный об опасности в Екатеринбурге и зная, какова роль Заславского, Яковлев минуты не потерял в Тюмени. Там ждал специальный поезд. Не останавливаясь на промежуточных станциях, Яковлев спешил на запад. Но на полпути к Екатеринбургу он стал наводить телеграфу справки и узнал, что его поезд по приказанию Уральского Совета будет задержан. Сейчас же он дает обратный ход, в направлении Омск, с целью перейти на южную линию, на Уфу, откуда путь лежит на Самару и Москву. Не останавливаясь, проходит мимо вокзала Тюмени и приближается к Иртышу, где отделяется ветвь на Уфу. Солдаты останавливают поезд. Это войска Омского Совета. Яковлев отцепляет паровоз и отправляется один в Омск. Идет говорить по прямому проводу со Свердловым. Получает приказание пройти все-таки через Екатеринбург. Ему остается только подчиниться. Четыре дня и четыре ночи Яковлев никому не позволял говорить с Государем; только сам он с Ним и разговаривал…

Почему надо было принимать такие чрезвычайные меры предосторожности? Ясно, что Яковлеву было поручено сделать Государю весьма важные, весьма доверительные сообщения…

Хотите доказательства? Прочтите заявление, сделанное Яковлевым Государю в присутствии свидетелей, упомянутых в этой книге. «Я должен сказать Вам (он говорил собственно по адресу одного Государя), что я чрезвычайный уполномоченный из Москвы от Центрального Исполнительного Комитета и мои полномочия заключаются в том, что я должен увезти отсюда всю Семью. Но так как Алексей Николаевич болен, то я получил вторичный приказ выехать с Вами одним». Государь ответил Яковлеву: «Я никуда не поеду». Тогда Яковлев продолжал: «Прошу этого не делать. Я должен исполнить приказание. Если Вы отказываетесь ехать, я должен или применить силу, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Вы можете быть спокойны. За Вашу жизнь я отвечаю своей головой».

Он упорно отказывался сказать, куда едут. Причина понятна. Екатеринбург мог бы узнать, а он его опасался.

Этот человек говорил и действовал искренно. У него не было дурных намерений по отношению к Царской Семье. Государь говорил о нем: «Это человек честный, порядочный».

Вернувшись впоследствии в Москву, он убедился, что был обманут красными евреями. Под предлогом поступить на службу на Уральский фронт, он возвратился на Урал и присоединился к войскам Колчака.

Судебный следователь Соколов, узнав о его присутствии и боясь упустить случай, сейчас же послал одного доверенного офицера (Б. В. Молоствова) разыскать его. Но оказалось, что хорошо осведомленный омский штаб перевел уже его в состав Вооруженных Сил Юга России. Это было дело неприятельского агента, австрийского офицера (полковника Зайчека), состоявшего в армии на службе разведки. Затем всякий след Яковлева теряется.

Прибытие пленников в Екатеринбург произошло 17 (30) апреля; но оно ожидалось двумя днями раньше, так как 15(27) апреля инженеру Николаю Николаевичу Ипатьеву было дано приказание в 24 часа покинуть свой дом, который в тот же день был реквизирован по приказанию Совета.

Из этого надо заключить, что Уральский Совет до дня приезда Государя из Тобольска относительно московских проектов осведомлен не был. Но, как читатель, вероятно, помнит, этим учреждением руководил Голощекин согласно приказаниям, которые он получил от Свердлова. Всё становится ясным. И понятно, почему Заславский появился в Тобольске одновременно с Яковлевым и выехал раньше его.

Читатель уяснит себе также, почему пленников ожидали к 28-му августа. Голощекин не предвидел, что Яковлев повернет назад в Омск и потеряет два дня.

Этим способом Свердлов ухитрился разрушить германский план, ловко использовав непримиримость уральских красных.

Мысль о бегстве через Японию была исключена.

Прибывшие были доставлены в дом Ипатьева самим Голощекиным. Он подверг Их грубому обыску, причем ему помогал другой еврей, Дидковский, приехавший, как и он из Германии.

Приводим документ:

Рабочее и Крестьянское

Правительство

Российской Федеративной Республики Советов Уральский Областной Совет

Рабочих

Крестьянских и Солдатских

Депутатов

Президиум

№ 1

Екатеринбург, 30 апреля 1918 г.

Расписка.

1918 года апреля 30 дня, я, нижеподписавшийся, председатель Уральского Областного Совета Раб., Кр. и Солд. Депутатов Александр Георгиевич Белобородов получил от Комиссара Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Василия Васильевича Яковлева доставленных им из г. Тобольска: 1. бывшего царя Николая Александровича Романова, 2. бывшую царицу Александру Феодоровну Романову и 3. бывш. вел. княжну Марию Николаевну Романову, для содержания их под стражей в г. Екатеринбурге.

А. Белобородов

Чл. Обл. Исполн. Комитета

Г. Дидковский

(Расписка написана почерком Белобородова и скреплена печатью областного Исполкома).

Прибывший с Государем Кн. Долгорукий был по приказанию Голощекина послан в городскую тюрьму. Впоследствии он погиб жертвой своей верности Царской Семье.

Все деньги находились при нём. Пленники остались без средств. В Тобольске оставалось большое количество драгоценных камней, личная собственность Монархов. (Драгоценности, принадлежавшие государству, были все переданы Временному правительству). Надо было спасти эти вещи.

Великие Княжны, оставшиеся в Тобольске, были тайно, письмом камер-юнгферы Демидовой, предупреждены в этом смысле и принялись скрывать жемчужные ожерелья, бриллианты и другие драгоценные камни в своей одежде, зашивая их в лифчики под видом пуговиц и т. п.

Как видно из дальнейшего, это обстоятельство впоследствии очень помогло восстановить полностью всю картину Екатеринбургского злодеяния.

Болезнь Цесаревича Алексея Николаевича продолжала протекать обычным порядком. Он начинал немного поправляться, когда пришло время отвезти оставшуюся часть Семьи к родителям. Причина перевода заключается, конечно, не в добром расположении палачей, а лишь в желании упростить охрану.

Комиссары, приставленные к дому заточения, были с Великими Княжнами и больным мальчиком грубы и оскорбляли Их. Так же вели они себя и в пути.

19(23) мая вся Семья вновь собралась в Екатеринбурге, чтобы больше уже не расстаться.

Крестный путь

На вершине холма, господствующего над Екатеринбургом и над Уралом, находятся несколько белых зданий, образующих Вознесенскую площадь. Посреди неё стоит церковь того же имени. Одна сторона площади занята Харитоновским домом и садом, принадлежащими одному из «золотых королей». Против церковной паперти другой дом, понижающийся уступами, образует угол Вознесенской улицы, которая спускается к большому пруду, расположенному в центре города: это и есть дом Ипатьева — довольно нарядное двухэтажное здание с большими воротами, ведущими во двор и сад. Вход во второй этаж находится напротив церкви. Эта сторона площади является продолжением Вознесенского проспекта, который соединяет главный вокзал с городом. Вход в нижний этаж — с переулка. Так как дом построен на косогоре, спускающемся по линии, которая идет от проспекта по переулку, то нижний этаж в некоторых комнатах полуподвальный, а в некоторых совершеннейший подвал. Этажи соединены внутренней лестницей; сообщение между ними возможно также через двери, выходящие во двор.

Между уровнем площади и уровнем нижнего этажа имеется некоторое пространство, где устроен боковой спуск для экипажей и лестница для пешеходов.

Приспособить дом, как место заключения, было довольно легко. Наверху — арестованные, внизу стража, кругом, снаружи дома — досчатый забор. Работа была исполнена в несколько часов.

Стража тоже была составлена наскоро. Выбрали, довольно случайно, нескольких рабочих Исетского завода и Злоказовской фабрики, живших в слободах.

Обязанности коменданта «Дома особого назначения» (как он был назван) были доверены Авдееву, в награду за «верность» Заславскому при столкновении последнего с Яковлевым.

Государь с женою и сыном занимали угловую комнату, в которой два окна выходили на площадь и два в переулок. В соседней комнате, выходившей в переулок, поместились четыре Великие Княжны. Их комната имела сообщение со следующей и со столовой.

При Семье находился преданный Ей врач Боткин. Он жил в гостиной, смежной со столовой; гостиная была двойная с аркой по середине. Лакей Чемодуров, которому разрешили разделить тюремное заключение Семьи, спал тоже в этой комнате. Камер-юнгфер Демидовой была отведена комната с окнами на переулок. Наконец лакей Трупп, повар Харитонов и поваренок Седнев жили в кухне и в прилегающей комнате.

Лучшая комната этажа, та, что имела сообщение с лестницей, служила помещением коменданта.

Утром — плохой чай без сахара, с черным хлебом, оставшимся со вчерашнего дня. К обеду — жидкий суп и «котлета», имеющая весьма мало общего с мясом.

Еда приносилась из советской кухмистерской, которой ведал еврей Виленский, друг Голощекина. Виленский после ухода красных остался в Екатеринбурге и, когда советская армия вновь заняла Урал, выехал в Иркутск в качестве комиссара по иностранным делам.

Прислуга ела вместе с хозяевами. Так пожелал Государь; приборов не хватало, так что приходилось пользоваться ложками, ножами и вилками по очереди. Романовы ели из общего блюда деревянными ложками.

Во время еды стража постоянно наполняла комнату будто бы для наблюдения за пленниками, а на самом деле, чтобы усилить Их страдания.

Караульные подсаживались к столу, брали грязными пальцами еду с блюда, опираясь локтями на стол, толкали Царя и Царицу, не стеснялись вести неприличные разговоры; иные стояли за Государыней, навалившись на спинку Её стула, так что задевали Её спину.

Пьяные, разнузданные, эти люди находили настоящее удовольствие мучить бедных пленников: орали во все горло революционные песни, стояли при входе в уборные комнаты, выкрикивали похабные слова, как только несчастные Великие Княжны туда входили.

В короткое время дом стал отвратительно грязен, ибо целый день караульные курили, плевали, всюду оставляли объедки.

Те, кто так обходился со своим бывшим Государем и его Семьей, были русские рабочие. Стража Ипатьевского дома состояла исключительно из русских, под начальством русского, Александра Авдеева, коменданта дома, другого русского, Александра Мошкина, его помощника и начальника караула, русского же Павла Медведева.

Но все они… были лишь пешками в руках красных евреев, Свердловых, Голощекиных. По несколько раз в неделю Голощекин приходил производить обход. Белобородов его сопровождал. С ним приходил также Юровский. Они ничего не находили нужным изменить.

Так продолжалось в течение мая и первой половины июня месяца. Пока русские караульные обращались с арестованными плохо, «начальство» ничего не изменяло. Пьянство осложнялось систематическим грабежом вещей, принадлежащих пленникам… Голощекин делал вид, что ничего не замечает.

Но вот русские меняют свое поведение. В показаниях Анатолия Якимова можно прочесть, как они смягчились под влиянием приближения к Государю и Его Семье. На них подействовала не только идея «Царь», но и сама личность Государя и членов Его Семьи. Красноармейцы орали похабные песни, а им в ответ неслись из комнаты Царской Семьи звуки херувимской: то пели Великие Княжны и Государыня. Невероятная кротость и страдальческое смирение Семьи возбуждали у охраны сначала сомнения, потом раскаяние, а затем и жалость. За что Они страдают? Зачем томятся? Так стали думать многие из охраны, не исключая самого Авдеева.

Благочестие, мягкость, простота пленников стали обезоруживать этих людей, несмотря на всю грубость их воспитания и их революционной среды. Непристойные песни стали слышаться реже, потом стихли…

К тому же страдания узников вызывали сочувствие извне. Один верный монархист дал мысль монахиням Екатеринбургского монастыря попытаться послать Им кое-каких припасов. Доктор Деревенько, бывший врач Наследника, последовавший за Семьей в Тобольск и поселившийся в Екатеринбурге, предложил свои услуги для устройства доставки этой неожиданной помощи затворникам Ипатьевского дома.

Помощь наладилась на глазах ничего не замечавших советских властей. Очевидно, все русские караульные потворствовали, ибо достаточно было бы одного несогласного, и Голощекин всё бы узнал.

Монахини по соглашению с Авдеевым, чтобы не вызывать подозрения, приходили в мирском платье. Семья получала молоко, масло, овощи; на долю Государя доставляли немного табаку, которого Он уже давно был лишен. Мало-помалу монахини, видя мягкость караульных, осмелели и стали доставлять лакомства: сосиски, пирожки и т. п…

Но вот, однажды, придя к подъезду Ипатьевского дома, монахини заметили смущенные лица караульных. Появляется незнакомое лицо: это новый караульный начальник. Он требует у монахинь объяснений, потом стращает их, говоря, что они совершили преступление, угрожает им строгим наказанием, если они посмеют нарушать правила ареста. Потом, делая вид, что смягчился, он разрешает им приносить только молоко.

С этого дня монахини не видели более ни Авдеева, ни Мошкина. Выходил принимать молоко всегда Юровский.

Вот объяснение: Мошкин и Авдеев были посажены в тюрьму за воровство; Янкель Юровский заменил Авдеева 21 июня (4 июля), за две недели до убийства Семьи.

Все изменилось в доме. Красногвардейцы были переселены на другую сторону переулка и стали нести караульную службу лишь снаружи дома; все внутренние посты были доверены исключительно «латышам».

Их было десять. Юровский привел их из Чрезвычайной Комиссии, где они исполняли обязанности палачей. Эти люди оставили после себя надписи, письма и пр., доказывающие их действительную национальность. Они были венгерцы, многие говорили по-немецки, были по происхождению немцы. Юровский говорил с ними на иностранном языке — а он, кроме еврейского жаргона, говорил только по-немецки. Латыши являлись в красной армии самым многочисленным из иностранных элементов. Вполне естественно, что русская стража называла палачей «латышами». Увольнение Авдеева Голощекин объяснил Совету кражей и пьянством. В действительности же русские красногвардейцы стали подозрительны из-за их сочувствия к узникам, уже обреченным на смерть.

Установленные Юровским условия содержания арестованных отняли у Них последнюю надежду. Отстраненные от Них русские не смели уже выказывать Им сочувствия. Наиболее подлые сочли долгом удвоить свою наглость.

Лишенные доступа в дом, где они покрывали стены скверными надписями, некоторые из них взбирались на забор до высоты окон и орали для узников гнусные куплеты. Один русский часовой выстрелил в Великую Княжну Анастасию Николаевну, так как Она отворила окно. Юровский к подобным поступкам относился безучастно.

До него узники довольно часто пользовались церковным утешением. Священник церкви, находившейся против дома, приходил служить у них обедню. Юровский разрешал это редко, раз или два за время его двухнедельного начальствования. Он вызвал другого священника, и сам присутствовал при богослужении.

Время прогулок в саду было сокращено. Юровский воспретил Государю физическую работу. Мучения этих 15-ти дней, среди мрачных лиц палачей, во власти бессердечного тюремщика, не выразить словами.

При Семье оставили только людей слабосильных. Старика Чемодурова сочли слишком крепким и его отправили в другую тюрьму.

Генерал-адъютант Татищев, графиня Гендрикова, гофлектриса Шнейдер и лакей Волков, были посажены в тюрьму, и не видели Царской Семьи в Екатеринбурге. Все они, кроме Волкова, погибли. Есть, однако, слух, что Татищев избег смерти.

Гг. Жильяр, Гиббс и другие лица, сопровождавшие Семью, остались некоторое время в Екатеринбурге, но свидеться с Ней им не удалось.

Голгофа

В понедельник 2(15) июля монахини принесли в дом Ипатьевых молоко. Принял его по обыкновению Юровский, но при этом дал страшный наказ: «Завтра, — сказал он, — вы принесете с полсотни яиц». Дальше мы увидим с какой целью он попросил этой добавки.

На следующий день сестры пришли с молоком и яйцами. Это был последний день Царской Семьи.

В тот же понедельник поваренок Леонид Седнев, товарищ игр Цесаревича, был удален из Ипатьевского дома. Он был помещен у русских караульных в доме Попова, насупротив Ипатьевского.

Во вторник утром прибыл Голощекин в сопровождении своего покорного соучастника Белобородова. Они увезли Юровского в автомобиле, чтобы посетить то, уже подготовленное место, где должны были исчезнуть тела. Юровский вернулся около 5-ти часов. Ему предстояло отдать последние распоряжения для бойни.

Из всей русской охраны, после удаления Авдеева и Мошкина, только один сохранил доверенность главарей — Павел Медведев. В справке о прежней жизни этой зловещей личности значится изнасилование ребенка. Он был Иудой Романовых.

В 7 часов вечера Юровский отдал Медведеву приказание отобрать револьверы у всех русских караульных. Когда оружие принесли, Юровский открыл Медведеву проект избиения, запретив ему до 11 часов вечера говорить о нем русским. В этот час он должен был предупредить наружных часовых, дабы избегнуть «недоразумения».

Чтобы убить Романовых, русские сперва были удалены из дому; теперь их обезоруживали и держали в неведении до последней минуты. Дело ясно: русских опасались, ибо советские евреи творили еврейское дело.

Медведев исполнил приказания с полным пониманием: он предупредил некоторых из своих соотечественников — приятелей, а равно часовых.

Это не были единственные русские соучастники преступления, ибо Юровский нуждался для скрытия тел в помощи местных людей.

Он договорился с двумя рабочими чугунно-плавильного Верх-Исетского завода, Вагановым и Ермаковым. Последний был заводским военным комиссаром. За обоими значилось весьма тяжелое судебное прошлое. Они добровольно несли обязанности палачей Чрезвычайки.

В сопровождении своих венгерцев и обоих красных «героев», Юровский объездил окрестности в поисках подходящего места. Этим двум любителям человеческой бойни выпала в Екатеринбургской трагедии важная роль.

Темнота в этом северном краю наступает летом очень поздно. Было за полночь (по новому советскому времени два часа утра), когда Юровский принялся за дело.

Вся Семья спала глубоким сном; также и прислуга. Юровский вошел в Их комнаты и разбудил Их, приказав одеваться, чтобы покинуть город, которому будто бы угрожала опасность.

Семья поднялась. Оделись наскоро. Юровский пошел впереди; спустились по лестницам во двор, потом пошли в нижний этаж.

Государь нес своего сына на руках. За Семьей шли доктор Боткин и служащие Харитонов, Трупп и Демидова.

Юровский вел Их в заранее подготовленную западню, так как отказался от мысли убить Их в Их комнатах наверху: он опасался тревоги, которая могла бы нарушить его план перевозки тел в лес для Их тайного уничтожения.

Комната, предназначенная для убийства, была расположена как нельзя удачнее. Она была низка, имела одно окно, пробитое в толстой стене и забранное решеткой, оно охранялось часовыми и было отделено от улицы двумя высокими заборами.

Жертвы спустились без опасения, думая, что Их увозят. Они взяли с собой на дорогу подушки и шляпы; Анастасия Николаевна несла на руке свою болонку Джемми.

Пройдя через все комнаты первого этажа, занятые теперь венгерцами, узники прошли через переднюю, где была дверь в переулок. Правее передней, освещенной, как и все комнаты, электричеством, пленники видели в окно, выходящее в сад, силуэт часового.

Низкая комната находится налево, против этого окна. Таким образом, последующая сцена произошла на глазах двух русских часовых, одного — в саду, другого — в переулке.

В деле имеются показания трех лиц, которые наблюдали событие очень близко и которые приводят также показания обоих часовых. В числе этих свидетелей находится и цареубийца Медведев, очевидец унтер-офицер Якимов и ефрейтор Проскуряков, присланный после, чтобы вымыть комнаты. Рассказ мой основан на всей совокупности имеющихся в деле документов.

Алексей Николаевич не мог стоять, Государыня тоже была нездорова и Государь попросил стульев. Юровский распорядился, чтобы их принесли.

Государь сел посередине комнаты, положив сына на стул рядом с собою. Императрица села у стены. Дочери подали Ей подушки. Доктор Боткин стоял между Государем и Государыней. Три Великие Княжны находились направо от матери; рядом с Ними стояли, облокотясь об угол стены, Харитонов и Трупп; слева от Императрицы осталась четвертая Великая Княжна и камер-юнгфера Демидова, обе облокотившись о стену около окна. За ними запертая дверь в кладовую.

Все ожидали сигнала к отъезду. Они не знали, что «карета» давно уже ждет у ворот. Это был 4-х тонный грузовик «Фиат», на котором должны были отвезти тела. Все было предусмотрено с воинской точностью. Минуту спустя палачи вошли в комнату. То были, кроме Юровского, упомянутые уже лица: Медведев, Ермаков, Ваганов, неизвестный, носящий имя Никулина, и семь «латышей», принадлежащие, как и последний, к Чрезвычайке — всего 12 человек.

В эту минуту жертвы поняли, но никто не тронулся.

Была мертвая тишина.

В комнате, длинной в 8 и шириной в 6 аршин, жертвам некуда было податься: убийцы стояли в двух шагах.

Подойдя к Государю, Юровский холодно произнес: «Ваши родные хотели вас спасти, но это им не удалось. Мы вас сейчас убьем».

Государь не успел ответить. Изумленный, он прошептал: «Что? Что?»

Двенадцать револьверов выстрелили почти одновременно. Залпы следовали один за другим. Все жертвы упали. Смерть Государя, Государыни, трех детей и лакея Труппа была мгновенна. Сын был при последнем издыхании; младшая Великая Княжна была жива: Юровский несколькими выстрелами своего револьвера добил Цесаревича; палачи штыками прикончили Анастасию Николаевну, которая кричала и отбивалась. Харитонов и Демидова были прикончены отдельно.

Штыковые удары, направленные в Демидову, отбивавшуюся от палачей, попали в обшивку стены. Я заметил их следы при посещении комнаты. По требованию судебного следователя была в моем присутствии произведена экспертиза этих порезов — то, несомненно, были следы русского штыка.

Вот как описывает со слова Павла Спиридоновича Медведева свидетель прокурор П. Я. Шамарин, присутствовавший при допросе Медведева агентом уголовного розыска Алексеевым:

«16 июля по н. ст., во вторник, Юровский приказал увести утром мальчика, бывшего в числе прислуги при Царской Семье, из дома Ипатьева во дом Попова, где проживали русские красноармейцы, что и было сделано. Затем вечером, часов около 7-ми, Юровский приказал Медведеву отобрать в команде все револьверы. Их было 12 штук, все системы Нагана. Медведев отобрал револьверы, принес их в комендантскую и сдал Юровскому. Последний никаких пояснений этим своим распоряжениям сначала не давал, но затем вскоре после отобрания револьверов он сказал Медведеву: „Сегодня мы будем расстреливать все семейство“. При этом он приказал Медведеву предупредить команду, чтобы она не волновалась, если услышит в доме выстрелы. Сделать это, т. е. предупредить команду, Юровский приказал не тогда, когда говорил об этом Медведеву, а позднее, часов в 10, что и было Медведевым в точности исполнено.

Промежуток времени между 10 и 12 часами Медведев находился при доме.

Часов в 12 по старому времени Юровский стал будить Царскую Семью. Все Они и бывшие при Них встали, умылись, оделись и были внешне совершенно спокойны. Всех Их в числе 11 человек свели с верхнего этажа по лестнице во двор и со двора в нижний этаж. Там Их привели в одну из комнат конца дома. Наследник же не мог идти ввиду Его болезненного состояния, и Его нес на руках Государь. С собой Они несли несколько подушек, горничная несла две подушки. В комнату, куда Их привели, Юровский велел подать три стула. На них сели Государь, Государыня и Наследник. Все остальные были на ногах.

К этому моменту в дом Ипатьева прибыли два члена Чрезвычайной следственной комиссии. Одного из них Медведев назвал: это был рабочий из Исетского завода, по фамилии Ермаков, лет 30-ти, невысокого роста, черноволосый, с черными усами, бритой бородой. Другой был лет 25–26-ти, высокого роста, блондин. Таким образом, к моменту убийства Царской Семьи из палачей были: сам Юровский, его помощник Ермаков с товарищем, семь человек „латышей“ и он, Медведев. Все они и были в той же комнате, в которую была приведена Царская Семья. Остальные три „латыша“ были где-то в другой комнате. Все 12 револьверов Нагана, отобранные Медведевым в команде, были на руках у названных лиц. Был револьвер и у него, Медведева.

Все члены Августейшей Семьи и все бывшие при Них были совершенно спокойны и в этот момент. Как можно было понять Медведева, он сам находился в первые минуты тут же в комнате… а потом вышел… тут же услышал револьверные выстрелы и вернулся, На полу в комнате в разных позах лежали расстрелянные Государь Император, Государыня Императрица, Наследник, Великие Княжны, доктор Боткин, горничная, повар и лакей. Все Они обливались кровью. Кровь покрывала Их лица, одежду, была вокруг Них на полу. Её было много, она была густая „печёнками“. Наследник был ещё жив и стонал. При нём, Медведеве, Юровский два-три раза выстрелили в Наследника из револьвера и Он затих».

Во время первого обыска в Ипатьевском доме, нашли наверху трубы, под толстым слоем сажи, бумаги, унесенные наверх, в трубу силой огня, в котором уничтожали все улики. Это была постовая ведомость и требовательная ведомость на жалование. Наметкин и Сергеев знали уже имена всех русских, входивших в состав охраны «Дома особого назначения».

Эти списки давали указания, по которым следствие могло двигаться без опасения запутаться. На этой основе построил свою работу Соколов.

Большая часть красногвардейцев, подписи которых значились в ведомостях, последовали за советскими войсками; но семьи их оставались в Екатеринбурге. Таким путем скоро разыскали красногвардейца Летемина. Могу назвать его, не боясь выдать его месть большевикам, ибо он умер. Почему он остался? Как бы ни было, но он пользовался исключительным положением. Он был единственным из охраны, жившим у себя. В убийстве он никакого участия не принимал: в этот день он был в своей семье и когда он на следующий день пришел в дом Ипатьева на свою смену, он был удручен, узнав о происшедшем. Тогда, не желая разделять ответственность за преступление, он воздержался от следования с красной армией.

Арестованный, он даже не пытался отрицать правду: он откровенно и честно показал всё, что знал. Оказалось, Медведев, часовые и другие свидетели рассказали ему о случившемся во всех подробностях.

Сам Медведев тоже попал в руки правосудия. Он выбыл с красными в Пермь. Но, будучи только русским, оставался на второстепенных ролях.

Когда войска Колчака взяли город, на Медведева выпала неблагодарная задача взорвать мост на Каме. Затем он должен был догнать армию и сделать доклад Голощекину и Юровскому, которые оба укрылись в штабе красной армии.

Генерал Пепеляев взял город нечаянным нападением. Медведев не успел выполнить поручение. В Перми он жил под чужим именем. В лагерь пленных он прошел незамеченным, был освобожден и поступил служителем в госпиталь, так как боялся идти домой; но он имел неосторожность написать жене в Екатеринбург. С некоторого времени за ним следили, он этого не замечал. Судебная власть узнала о присутствии Медведева в Перми и его арестовали.

Показания Медведева имеют чрезвычайно важное значение, не только потому, что он принимал участие в преступлении, но также потому, что с самого начала состоял в охране дома Ипатьева; при этом он бывал не только разводящим, но и начальником караула, а потому знал всё, что происходило в императорской тюрьме. Медведев рассказывает обо всём с такой развязностью, что у читателя невольно является вопрос, сознавал ли он, что он делал. В этом человеке бросается в глаза полное отсутствие всего, что составляет человеческую нравственность. Он шел в караул, убивал, обедал: всё ему казалось простым и обычным. Он рассказывает обо всём с полной откровенностью, подтверждая тем другие показания, но он не хочет признаться перед судебной властью, что сам убивал; в этом он признался другим свидетелям, в том числе своей жене, хвастаясь, что среди палачей он был единственным «из наших», т. е. из русских рабочих. Показания его и других свидетелей не оставляют ни малейшего сомнения относительно роли этого цареубийцы. Допрос Проскурякова установил её вполне точно. Но обвиняемым свойственно умалчивать о подробностях своего участия в преступлении. Не утверждал ли подсудимый Якимов, что он при убийстве не присутствовал? А в то же время он рассказывал столь обстоятельно, что никто иной, кроме очевидца, так рассказать бы не мог. В действительности, он безучастно присутствовал при сцене избиения. Юровский, несомненно, приказал ему сопровождать его, чтобы быть более уверенным в русском карауле, начальником которого Якимов состоял. Вот отзыв прокурора Шамарина о Медведеве:

«Я же лично по поводу самого Медведева и его объяснений могу показать следующее. Медведев мне представляется человеком достаточно развитым для его положения, как рабочего. Это типичный большевик данного момента. Он не был ни особенно угнетен, ни подавлен. Чувствовалась в нём некоторая растерянность, вполне, конечно, понятная в его положении. Но она не отражалась на его душевном состоянии. Он владел собою и оставлял своим рассказом впечатление человека „себе на уме“. Я старался предоставить ему полную свободу в объяснениях, не допуская никоим образом постановки ему наводящих вопросов. У меня осталось полное впечатление полной достоверности его объяснений. Только в одном отношении он привирал, — когда обрисовывал своё собственное участие в деле. Это типичное сознание убийцы при убийстве, учиненном многими лицами с заранее обдуманным намерением и по предварительному уговору… Он простой разводящий, а отдает приказания всей команде. Все приготовления к убийству делаются Юровским через него именно. Его знает такой видный комиссар, как Голощекин, и протежирует ему. Медведев вовсе был не разводящим, а „начальником“ всей команды охранников».

Я приехал в Екатеринбург в самом начале весны; снег должен был скоро сойти.

Генерал Дитерихс, уверенный, что трупы Семьи были уничтожены в лесу, торопился начать раскопки, как только почва достаточно оттает.

В это время разведка напала в городе на след целой большевистской организации. Арестовали начальника главной большевицкой слежки в Сибири, некоего Антона Валека. Он был допрошен Соколовым и заявил ему, что однажды он имел случай говорить о смерти Романовых с Голощекиным, который будто бы открыл ему тайну: вся Семья была расстреляна и тела уничтожены.

Заметание следов

Убийцы приняли чрезвычайные меры к тому, чтобы преступление никогда не всплыло наружу. В этом случае, как и во многих других, они побили мировой рекорд и история не знает таких мастеров обмана.

Вот перечисление принятых «предосторожностей»:

1. Ложное официальное оповещение.

2. Уничтожение трупов.

3. Ложное погребение.

4. Ложный судебный процесс.

5. Ложный следственный комитет.

Разберемся в этом огромном нагромождении лжи. Правда предстанет ещё более захватывающей, ибо каждая «предосторожность» увеличивает ответственность преступников.

Покончив избиение, тела завернули в солдатское сукно и погрузили на «Фиат». Юровский уехал с Ермаковым, Вагановым и трупами. Он поторопился выехать из города до рассвета.

По этой причине с покойников сняли только наружные ценные предметы, как-то часы и т. п.; окончательно обшарить их собирались в лесу.

Медведев должен был наблюсти за уборкой помещения. Он позвал охранников. Вымыли, не жалея воды, комнату злодеяния и другие комнаты, через которые выносили тела на устроенных наскоро носилках, вымыли и плиты во дворе, которые были закапаны при нагрузке грузовика.

Вытерли мокрыми тряпками в комнате преступления обои, обильно обрызганные кровью. Когда, год спустя, я был в этой комнате, следы тряпки и растворенной водою крови были ещё ясно видны.

Экспертиза этих пятен и следов, оставшихся в пулевых каналах (18 револьверных пуль в стене, 6 в паркете), а равно исследование штыковых уколов в стене и на полу определила наличие человеческой крови.

Заимствуем несколько подробностей из показания Медведева:

«От стоящих на дворе саней было взято две оглобли. К ним была привязана простыня и на таких носилках все убитые были перенесены в грузовой автомобиль, поданный к дому ещё с вечера. Предварительно с убитых были сняты все украшения, какие заметны были на них снаружи, кольца, браслеты и двое золотых часов. Эти вещи Юровский унес к себе в верхний этаж. В автомобиле трупы были завернуты или покрыты солдатским сукном, хранившимся до того в доме.

С трупами в автомобиле уехали Юровский, Ермаков и его товарищ. Когда трупы были увезены, Медведев, по приказанию Юровского, позвал несколько человек команды и велел им привести комнаты в порядок. Таким образом была замыта кровь в комнатах нижнего этажа и на том месте, где стоял автомобиль. 4(17) июля, утром Медведев пришел в дом Ипатьева и застал там картину грабежа. Царские вещи были перерыты, разбросаны. Драгоценные вещи — золото, серебро — лежали в комендантской на столах. В этой комнате был Юровский и „латыши“.

Шофером на грузовом автомобиле, на котором были увезены трупы, был какой-то Люханов, человек лет 30-ти, среднего роста, коренастый, лицо нечистое, угреватое. Ермаков сказал ему (Медведеву), что трупы были увезены за Верх-Исетский завод и там были брошены в одну из шахт, взорванную потом, с целью засыпки их, гранатами».

Екатеринбург лежит посреди Уральских гор, покрытых лесом. В какую сторону ушел грузовик Юровского со своим мрачным грузом? Сомнения в этом быть не могло. Показания установили весь путь, шаг за шагом.

К северу от города, верстах в 14-ти, находятся железные рудники, принадлежащие Верх-Исетскому заводу. Здесь, в урочище под названием Четыре Брата, находится старый, давно заброшенный рудник. Многочисленные шахты расположены по обе стороны дороги, ведущей в деревню Коптяки. Сюда и направился Юровский.

Грузовик остановился сперва у завода, лежащего у начала дороги. Ермаков предупредил своих людей. Появился конвой. Грузовик пошел дальше; за ним следовал более легкий автомобиль, с грузом бензина. Другой дороги, кроме как на Коптяки, не было.

Обоз пересек Пермскую железную дорогу, потом Тагильскую. Сторожа у переездов заметили его. Потом, углубившись в лес и с трудом подвигаясь по мягкой почве, грузовик свернул налево, чтобы достигнуть ряда шахт, называемого Ганина Яма.

Через год я шёл по следам грузовика от того места, где он оставил большую дорогу, чтобы пройти лесом; след был ещё очень заметен. Я видел место, где он чуть не упал в ров; тут не могло быть ни малейшего сомнения. На земле ещё лежало бревно, которым выравнивали грузовик. Следы вели к шахтам, где крестьяне нашли драгоценности Государыни и где трупы исчезли.

Пока производилась мрачная операция, ермаковские красноармейцы оцепляли лес, никого не пропуская.

Юровский в тот же день вернулся в город, но потом его видели на дорогу в Коптяки.

Вечером 5(18) июля проехал через железнодорожный переезд в Коптяки легкий автомобиль с шестью молодыми солдатами и одним штатским, по описанию свидетеля — «еврей с черной, как смоль, бородой». Два солдата вернулись к переезду из леса, в разговоре сказали, что они «московские».

В течение этих дней (4/17-го, 5 и 6-ro июля) легкие грузовики перевозили из Екатеринбурга к месту, куда отвезены были трупы, большое количество бензина и серной кислоты: от 30 до 40 ведер бензина и свыше 11 пудов кислоты.

Разрубленные на части тела, были сожжены при помощи бензина; слишком крепкие части были потом подвергнуты действию кислоты^[15].

Снабжение бензином и кислотой было обеспечено заботами комиссара Войкова, товарища Ленина по путешествию и близкого друга Голощекина и Юровского.

Сохранились все документы, касающиеся этих поставок: требования, за подписью Войкова, описи советского гаража и т. д.

«Предлагаю немедленно без всякой задержки и отговорок выдать из вашего склада пять пудов серной кислоты предъявителю сего. Обл. Комиссар снабжения Войков, 17/VII». «Предлагаю выдать ещё три кувшина японской серной кислоты предъявителю сего. Обл. Комиссар снабжения Войков».

Всё это время комиссары продолжали выставлять вокруг дома Ипатьева наружный караул, дабы городские жители ничего не подозревали.

Когда тела были испепелены в лесу, опасные документы сожжены в Ипатьевском доме, а вещи, принадлежавшие Семье, разграблены, дом покинули.

Только 7(20) июля было объявлено населению Екатеринбурга, что «кровавый палач» Николай был казнен. Действительный глава города, Голощекин, оповестил об этом на митингах и объявлениями, расклеенными по городу.

Одновременно советское правительство послало за границу по беспроволочному телеграфу следующее сообщение (привожу по заграничным газетам от 22 июля).

«Агентская телеграмма, принятая из Москвы 21 июля. Содержание следующее: Вестник № 1653, 19 июля. На состоявшемся 18 июля первом заседании выбранного пятым Съездом Советов Президиума ЦИК Советов, председатель Свердлов сообщает полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова: „В последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевший целью вырвать из рук советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств, Президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение 16 июля. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером“».

Сделав это сообщение, Свердлов напоминает историю перевода Романова из Тобольска в Екатеринбург, когда была раскрыта такая же организация белогвардейцев, подготовлявшая побег Романова. В последнее время, говорит телеграмма, предполагалось предать бывшего Царя суду за все его преступления против народа, и только события последних дней помешали осуществлению этого намерения.