Глава I.
Дверь к нимфам.
На море был ужасный день, ужасный даже для пассажиров нового роскошного заокеанского парохода «Монарх».
Вся наиболее изысканная публика разошлась из огромной столовой. У всех лица выглядели зелеными и поблекшими, и уже одна только мысль о музыке за столом вызывала приступы морской болезни.
Питер Рольс никогда и ни при какой погоде не бывал болен. Он обладал многими симпатичными качествами и сам был симпатичным, хотя его лучшие приятели, называвшие его «Петро», считали его юношей с некоторыми странностями. Ему было жаль знакомых ему мужчин и девушек, в том числе и своей сестры, лежавших на палубе в креслах или ушедших прилечь в свои каюты. Но что касается его самого, то ярость волн наполняла его чувством созвучного им беспокойства. Хотя Питер никогда не отличался большим воображением, но теперь ему хотелось узнать, что скажет ему эта пенящаяся буря, и прокричать ей свой ответ.
Но, так как волны не давали ему никакого ответа, он решил спуститься в гимнастический зал, чтобы нагулять себе аппетит к завтраку. Очевидно, он был очень рассеян, потому что дверь, которую он открыл, оказалась дверью не в гимнастический зал, но куда же еще — чорт возьми!
На минуту ему показалось, что он находится в своей каюте и предается грезам. Ибо комната, в которую он заглянул, не могла быть комнатой парохода, даже такого, как «Монарх», на котором имелись все самые современные усовершенствования и предметы роскоши. Ведь чудесные создания, находившиеся там, никак нельзя было отнести к усовершенствованиям или к роскоши. Питеру пришла мысль, что он открыл дверь в хрустальный замок, населенный исключительно нимфами. Он подумал о нимфах, потому что существа, изображаемые на картинах под этим именем, выше, гибче, изящнее, красивее и имеют более длинные ноги, чем юные представительницы женского пола человеческой породы. В комнате было пять таких существ; и, хотя было всего 11 часов утра, они были одеты в бальные наряды. Только на сцене Питер видел такие платья и таких женщин.
Он услышал свой собственный вздох и, после того, как он и ветер захлопнули дверь, ему показалось, что он произнес: «Прошу извинения». Впрочем, он был настолько смутен, что не мог с уверенностью сказать, не пробормотал ли он: «Боже мой!».
С минуту он в нерешительности простоял перед дверью, сгорая желанием снова открыть ее и убедиться, действительно ли это живые девушки. Но, нет, он не должен этого делать. Он почти склонен был поверить, что это были восковые фигуры, если бы они не двигались, но они двигались.
Они сидели, откинувшись, в креслах и на диванах, и уставились на него глазами, когда открылась дверь. Одна из них засмеялась. Питер захлопнул дверь под звуки ее смеха. У него сохранилось смутное впечатление, что кресла, диваны и ковер были бледно-серого цвета, а платья нимф — удивительных цветов, переливались золотом, серебром и бриллиантами, сверкая, как тропические цветы на бесцветном фоне. И у него не было уверенности, что роль стен не выполняли сплошные зеркала. И потому он не мог наверное сказать себе, видел ли он всего только пять нимф или в пять раз больше.
Конечно, Питер Рольс знал, что высокие, поразительно красивые существа не были нимфами и грезой, хотя они и были сильно декольтированы и имели на своих роскошных волнистых волосах жемчуг и бриллианты в 11 часов бурного утра на борту океанского парохода. И все-таки он был бы счастлив, если бы мог понять, кто они и что они делают и этой зеркальной комнате, без всякой обстановки, кроме большой ширмы, нескольких кресел и одного — двух диванов.
Питер ломал себе голову над этим вопросом. Он задавал себе вопрос, не пойти ли спросить свою сестру, Эну, об этих загадочных видениях, так как, если даже она не знает этого, она, как женщина, сможет высказать какое-нибудь предположение. Если бы она не страдала так от морской болезни, она бы, вероятно, посмеялась, и, может быть, рассказала об этом лорду Райгану.
Что касается до самих видений, то только одна из пяти была достаточно развита, чтобы рассмеяться по поводу того, что их приняли за нимф. Из всех них она одна знала, что значит слово «нимфа». И притом она могла смеяться всегда, как бы плохо ей ни было, и как бы ни была она больна. В этот день она, действительно, очень плохо себя чувствовала. Они все страдали от морской болезни, но все-таки она не могла удержаться от смеха.
— Скажите на милость, над чем вы зубоскалите? — ворчливо спросила самая высокая и стройная из нимф, одетая в прозрачное желтое платье, как только она смогла открыть рот после приступа тошноты.
— Над нами самими, — отвечала девушка, видение в серебристом платье, которая могла всегда смеяться.
— Над нами? Я не понимаю, что в нас смешного? — проворчала мечта, отливавшая малиновым и пурпурным, цветом.
— Мне делается хуже, когда я слышу ваш смех, — застонала особа в розовом.
— Я бы хотела, чтобы мы все лежали, как мертвые, в особенности мисс Чайльд, — брюзжала последняя из пяти, в черном, со всевозможными оттенками синего.
— Очень жаль! Я постараюсь не смеяться, пока море не успокоится — оправдывалась мисс Чайльд. — Я смеялась не специально над кем-нибудь из вас, а скорее над общим нашим положением: над нами, разодетыми, подобно звездам русского балета, с жемчугом в волосах, и похожими на больных собак…
Неосторожное напоминание о болезни вызвало у девушек еще приступы. Когда им стало легче, они прилегли на своих диванах или откинулись на креслах, с бледными лицами, закрыв глаза. И именно в этот момент Питер Рольс стремительно распахнул дверь. У всех у них кружилась голова, но удивление при виде мужчины, и притом не пароходного служителя, было столь велико, что на несколько минут подействовало, как лекарство. Ничего неприличного не произошло ни с одной из пяти, пока красивая черная голова не исчезла снова, и дверь не закрылась.
— Мужчина! — вздохнув, произнесла мисс Девере, высокая девушка в золотистом газовом платье из желтого шифона.
— Да, дорогая. Интересно знать, что ему здесь нужно! — прошептала мисс Карроль, девушка в розовом.
— Можно подумать, что он хотел посмотреть на нас, — заметила мисс Тиндаль, особа в зеленом.
— Красив ли он? — имела мужество спросить мисс Ведрин, девушка в черном, с прекрасными рыжими волосами и длинными черными ресницами.
— Право, не знаю, милочка, — отвечала мисс Девере, сидевшая ближе всех к двери. — Не было времени, чтобы разглядеть его. Я только что подумала: Боже мой, неужели нам придется показываться, а потом: нет, слава Богу, это — мужчина, и вдруг он вошел.
— Что бы мы делали, если бы вошла женщина, и нам пришлось бы показываться? — спросила мисс Ведрин, главной специальностью которой были ее профиль и длинная белая шея.
— Это была бы не женщина; только чудовище может думать в подобную погоду о платьях, — произнесла золотоволосая мисс Карроль. — Подумать только: изображать из себя модель! Я бы не смогла. Я бы просто свалилась и умерла.
— Мне кажется, я никогда не сочувствовала так животным в ноевом ковчеге, как теперь, — сказала смешливая мисс Винифред Чайльд, которую дома звали просто уменьшительным именем «Вин», — можно ясно представить себе бедных животных в ковчеге, выступающих процессией и выставляющих на показ свои шкуры, полосы или пятна, подобно нам.
— Говорите, пожалуйста, только о себе, если вы говорите о пятнах, — сказала мисс Девере, которая, как и остальные, никогда не обращалась к мисс Чайльд, как к англичанке, со словом «милочка».
— Я имею в виду леопардов, — пояснила та, — но я боюсь, что то, что нас привело в хорошее настроение, было лишь минутным возбуждением.
— Какое еще возбуждение? — с негодованием спросили все разом.
— От того, что в комнату заглянул мужчина.
— И вы называете это возбуждением? Где вы жили до сих пор?
— Ну, хорошо, пусть будет удивление. Но разве было бы лучше, если бы вместо него вошла мадам?
Картина, вызванная в их уме этим вопросом, была столь ужасна, что они содрогнулись, позабыв о своем легком неудовольствии против мисс Чайльд, которая была, в сущности, не так уже плоха и имела только странные взгляды на вещи и смеялась тогда, когда у других не было оснований для смеха.
— Слава Богу, мадам — плохой мореплаватель, — воскликнула мисс Девере.
— Благодаря Господу, и все остальные женщины на пароходе плохие мореплаватели, — добавила Вин.
— Если бы мадам чувствовала себя хорошо, она бы считала, что мы должны себя чувствовать так же, — сказала мисс Карроль. — О, нам сейчас достаточно плохо, но если бы она была здорова, было бы в миллион раз хуже.
— Что может быть хуже того, что есть, — жалобно спросила мисс Тиндаль, потому что как раз в это время пароход сильно качнуло, благодаря огромной волне.
— Зачем только оставили мы наши счастливые дома? — горевала мисс Ведрин.
— Я не жалею об этом, — прошептала Вин.
— О чем?
— Что оставила свой мирный дом. Если бы у меня был таковой, я не была бы здесь.
В первый раз за все время она произнесла слово, относящееся к ее прошлому. Но в эту минуту никто из них не мог думать ни о чем другом, кроме того, как приготовиться к следующей волне.
Тем временем, в кафе, на веранде, Питер Рольс спрашивал у своей сестры Эны, не знает ли она чего-нибудь относительно пяти поразительно красивых девушек в вечерних платьях, находящихся в комнате с зеркальными стенами.
Эна Рольс не была в настроении отвечать на неуместные вопросы, в особенности, исходящие от ее брата, но здесь находились лорд Райган и его сестра, которые насторожились при упоминании о загадочном явлении. Она не могла просто любезно послать Питера к чорту и просить его не говорить ей пустяков, как сделала бы, если бы здесь не было посторонних.
— Пять поразительно красивых девушек в вечерних платьях! — повторил лорд Райган, который, подобно Питеру Рольсу, был хорошим мореплавателем.
Эне Рольс хотелось, чтобы он интересовался ею, а не пятью нелепыми особами в вечерних платьях, и потому она сразу ответила на вопрос Питера:
— Я полагаю, что это живые модели Надин. Мы все получили уведомление об их пребывании на пароходе и о часах, когда они показывают новейшие моды. Вы видели уведомление, лэди Райган?
— Да, — отвечала молоденькая сестра лорда Райгана. — Оно на письменном столе в той миленькой гостиной, которую вы уступили маме и мне.
Эна почувствовала себя вознагражденной за свою жертву. Она и Питер заказали себе лучшие комнаты на «Монархе», но когда лорд Райган с матерью и сестрой, сев на пароход в Куинстоуне, оказались в очень плохих комнатах, Эна уступила свои и Питера комнаты обоим дамам. Это был удачный повод завязать знакомство и приобрести их благодарность.
— Прислуга сказала мне, — заметила она, — что мадам Надин сняла на эту поездку помещение на пароходе и уставила его зеркальными шкафами и дверями, затратив на это большие средства. Я сомневаюсь, сможет ли она выручить эти деньги, если буря продолжится. Кто станет смотреть теперь на живые модели?
— Я, если они так прекрасны, как говорит ваш брат, — ответил лорд Райган, высокий, рыхлый, рыжеволосый ирландец с веселыми глазами и крепкими челюстями. Это была первая титулованная особа, с которой Эна познакомилась, и она горячо молила бога, чтобы она была не последней.
Питеру вовсе не хотелось пожертвовать пятью светлыми нимфами ради удовольствия Райгана; он уже жалел, что заговорил об их красоте, и потому сказал:
— Они скорее походили на умирающих, чем на живые модели, когда я видел их.
— Ну что же, можно пойти посмотреть, как они выглядят теперь, — заметил Райган. — Что вы скажете на это, мисс Рольс?
— Я не знаю, можно ли мужчинам входить туда, — произнесла она нерешительно.
— Какое же может быть препятствие? Разве не могу я купить платье с их фигуры для своей сестры?
— Вот прекрасная мысль! Ты пойдешь, дорогой мой? — подстрекнула младшая сестра.
— Пойду. Пойдемте, мисс Рольс, идем, Эйли. А вы Рольс, не пойдете с нами?
— Подождите до после завтрака, — сказала Эна. Она надеялась, что после еды кто-нибудь плохо себя почувствует, и они не захотят пойти.
— О, нет, — заявила лэди Эйлин О’Нейль. — После завтрака мы, может быть, умрем, и, вероятно, так и будет, или же у Рагса переменится намерение насчет платья. Платья Надин должны быть замечательны. Ты знаешь, Рагс, все платья у нее имеют свои имена, например, «Заря», «Заход солнца», или «Весенняя любовь», или «Страсть в сумерках» и тому подобные поэтические названия.
Несмотря на уговоры Эйлин, Эна не решилась сопровождать остальных; она чувствовала, что если поднимется и сделает несколько шагов, с ней может случиться нечто ужасное в присутствии титулованного молодого человека, и потому она сказала:
— Идите лучше без меня. Я не совсем хорошо себя чувствую, — и сделала глазами знак Питеру.
Последний постарался понять, не задавая глупых вопросов, подобно иным братьям, и стал торопить остальных идти в зеркальную комнату. Теперь она уже перестала быть таинственной, и все же сердце Питера Рольса сильно билось от волнения, когда лэди Эйлин О’Нейль постучалась в двери к нимфам.
Глава II.
Джилидовский Бальзам.
Момент этот был самым неподходящим для нимф. Но когда их мокрые от слез глаза остановились на девушке и двух мужчинах, какая-то врожденная женская гордость заставила их оправиться и, пробежав по их жилам, произвела чудо. Пять беспомощных девушек по заказу превратились в пять величественных богинь: ведь мадам Надин платила им за это. Винифред Чайльд, впрочем, не оплачивалась, не будучи богиней по профессии. Она совершала свою поездку по доброй воле и именно поэтому ей пришлось превратиться на время в богиню.
Мисс Девере выполняла роль старшей, не вследствие своего возраста, но благодаря своему росту, манерам и опыту. Самым утонченным образом она извинилась за мадам Надин, которая находится «почти в полной прострации», за управительницу Надин, которая чувствует себя еще хуже, и за них самих. «Мне очень досадно, но мы постараемся сделать все, как можно лучше», — закончила она с непроизвольным возбуждением.
— Мне очень совестно, что я побеспокоил вас, — сказал Питер Рольс.
Мисс Девере и другие нимфы устремили свои глаза на него. Им показалось, что он был именно тем мужчиной, который ворвался к ним раньше и теперь пришел снова; после его слов у них уже не было никакого сомнения. Если бы он был женщиной, они были бы недовольны, что он снова пришел и привел с собой свою компанию. Но он был мужчиной, молодым и недурным, и они с кротостью прощали ему.
— Нисколько, — отвечала мисс Девере, каждым своим движением походя на принцессу. — «Мы, ведь, и находимся здесь для того, чтобы нас беспокоили. Не угодно ли вам будет посмотреть что-нибудь, кроме того, что на нас? Может быть, вечерние платья, или для дневных визитов? У нас есть много нарядных блузок…».
— Мне кажется, — заметила лэди Эйлин, — что это белое платье красивее всего, что я когда-нибудь видела.
Она была доброй девушкой, но все-таки живые модели были для нее только живыми моделями, и она не хотела упустить случая получить от Рагса платье-мечту. Все богини оживились и стояли на ногах, хотя последние колебались, подобно высоким лилиям на сильном ветре, и время от времени им приходилось прислоняться к зеркалам; тем временем лэди Эйлин расположилась в самом большом кресле, а Райган и Питер Рольс стали сзади него.
— Белое платье, сударыня? Это один из последних рисунков и вполне подходит для барышни, выезжающей в свет. Вы, конечно, знаете обыкновение мадам Надин давать имена своим изобретениям. Подойдите сюда, пожалуйста, мисс Чайльд! Вот это «Первая любовь».
— Взгляните-ка, — сказал Питеру лорд Райган, когда мисс Чайльд исполнила приказание (он имел в виду не столько платье, сколько носившую его девушку).
Питер Рольс, багрово покраснев, взглянул на нее. Он испытывал неприятную ответственность за поведение посетителей и за чувства тех, кого они посетили. Но лицо Рагса было серьезно, и ничего оскорбительного он не сделал. Питер Рольс отвел свои глаза, но не раньше, чем Винифред Чайльд заметила это и сделала свой вывод.
«Кажется, он симпатичный юноша!» — такая мысль пронеслась в ее уме, пока она поворачивалась во все стороны, чтобы лэди Эйлин могла рассмотреть «Первую любовь» со всех точек зрения.
— Очаровательно, но на целый фут длиннее, чем тебе нужно, Эйлин, — сказал Рагс, скорее потому, что ему приятно было продлить эту сцену, чем из действительного желания критиковать, — ты не сможешь носить его, так как оно предназначено для сильфов.
Еще один комплимент для носительницы платья, если бы она удостоила его принять; но она была удивительно бесчувственна и на этот раз не смеялась. Ее взгляд блуждал очень далеко отсюда. Питер Рольс задавал себе вопрос, куда она едет.
Девушка, казалось, смотрела поверх его головы, но это не мешало ей прекрасно рассмотреть его. У него были черные волосы и голубые глаза, может быть, слишком проницательные, но они умели быть добрыми и веселыми; теперь они казались беспокойными. Он не показался ей красивым, но он был смугл от загара, худощав и довольно изящен. Вин задала себе вопрос, кто из них выше; ее возмущало, что она выше многих мужчин, хотя, именно благодаря своему высокому росту, она получила приглашение к Надин.
Мисс Девере почтительно возразила, что внешность обманчива. Барышня так же походит на сильфа, как и модель. Может быть, отослать платье в каюту барышни для примерки?
Рагс согласился купить платье для своей сестры, если оно подойдет, и не будет стоить миллиона фунтов. Нимфы нашли это замечание замечательно щедрым, так как они слышали от пароходной горничной, которая знала все подробности о лорде Райгоне, что «семья его разорилась, что у них от прошлого не осталось ничего, кроме имени, которое считается одним из самых старинных и знатных в Ирландии».
Когда продажа совершилась, мисс Девере обратилась к Питеру Рольсу:
— А вы, сэр, — спросила она, слегка игривым тоном, так как он был мужчиной, хотя и не знатного рода, — мне кажется, что мы ничего не можем предложить вам?
— Мне кажется, что нет, — отозвался Питер, но вдруг ему пришла в голову новая мысль, — если только, — добавил он, — моя сестра тоже не захочет купить себе платья. Она на палубе.
— Может быть, она пожелает взглянуть на рисунки мадам Надин? У нас шкафы полны чудесных образцов.
— Затруднение в том, что у нее делается головокружение, когда она много ходит, — отвечал Питер.
— Может быть, она поручит вам выбрать что-нибудь, что она сможет посмотреть в своей комнате. Какого она роста?
— Не так высока, как некоторые из вас.
— В таком случае, платья, которые подойдут вот к этой молодой барышне, будут лучше всего. Мисс Чайльд, мисс Ведрин поможет вам за ширмой снять «Первую любовь» и надеть «Молодой Месяц».
— О чем вы теперь смеетесь? — спросила она вполголоса.
— Ни о чем, — кротко ответила самая маленькая из нимф, с трудом сдерживая смех.
— Мы лучше теперь уйдем, а я вернусь потом, — поспешно возразил Питер. — Не беспокойтесь, пожалуйста, из-за нас переодеваться за ширмой. Я должен сперва спросить сестру относительно платья.
Они вышли. Рагс решился спросить у мисс Рольс, не позволит ли она ему выбрать для нее платье. Но она ответила отрицательно. Питер, тем не менее, вернулся, как обещал, в зеркальную комнату, так как нельзя было допустить, чтобы мисс Чайльд понапрасну затягивалась и такую погоду в платье «Молодого Месяца».
Но, когда он пришел, она уже была одета в это платье.
В отсутствие лорда девушки были очень милы с ним, человеком не знатного происхождения. Впрочем, девушка в «Молодом Месяце» едва ли произнесла хоть одно слово, но она умела быть очаровательной, даже ничего не говоря.
Пока мистер Рольс покупал для своей сестры «Месяц», он стал совсем на дружескую ногу с остальными при помощи нескольких простых шуток.
— Не хотите ли, — спросил он, наконец, собираясь уходить, — чтобы я принес вам немного Джилидовского бальзама?
— Джилидовского бальзама? — воскликнули все, даже девушка в платье «Месяца».
— Да. Это лекарство от морской болезни. Не потому, конечно, что вы уже страдаете ею, но потому что бальзам — хорошее предупредительное средство. Неужели вы никогда не слышали о нем?
Они отрицательно покачали головами.
— Это очень важная вещь для людей, находящихся на море. Я сам в нем не нуждаюсь, но я знаю это очень хорошо, так как он доставил состояние моему отцу.
— Он изобрел его? — спросила мисс Карроль.
— Нет. Но он дал ему название и продает его. Обыкновенно не те люди, которые изобретают, дают имя и продают изобретения, получая за них деньги. Мой отец — Питер Рольс, я принесу вам бальзам. Он приятен на вкус. Через десять минут я вернусь.
И он ушел.
Когда Питер вернулся, мисс Чайльд носила уже платье, похожее на блестящую паутину на фиолетовом фоне. Это платье называлось «Отдающееся сердце».
Питер принес бутылку, чистую салфетку и пять чайных ложечек.
— Я взял эти вещи у служителя в столовой, — объяснил он.
— Все это похоже на заговор, — пробормотала девушка, которая всегда смеялась.
— Как вы грубы! — прошептала с негодованием мисс Девере. — Не обращайте на нее внимания, мистер Рольс. — Она ничуть не похожа на всех нас.
Питер отметил себе это.
— Она всегда смеется над всем и над всеми, — продолжала мисс Девере.
— Пусть она посмеется надо мною, — сказал Питер, — я развеселю ее.
— Для дам это не годится. Она не на постоянной службе у мадам Надин. Клиенты не позволяют, чтобы модели насмехались над ними.
— Я не смеюсь над людьми, я смеюсь над миром, — оправдывалась модель.
— Почему? — спросил Питер, пристально взглянув на нее.
— Чтобы не смеяться над самой собой, и чтобы заставить его, если возможно, смеяться вместе со мной.
— И вы думаете, что вы сумеете это сделать?
— Я хочу попытаться это сделать. И что бы из этого ни вышло, я не заплачу.
— Не в этом ли вся тайна жизни? — сказал Питер Рольс, не отрывая своего взгляда от ее лица.
Неожиданно она улыбнулась ему.
— Вы так думаете? Дайте мне целебный бальзам, и все остальное приложится.
Питер вообще не был глуп, но теперь он не мог понять, что она хотела сказать. Если он угадывал правильно, все это было не так просто, как ей казалось. Но ее слова вызвали в нем желание дать нечто большее, чем чайную ложечку бальзама, девушке, которая всегда смеялась и которая не находилась на постоянной службе у Надин.
Глава III.
Разговор во время бури.
Пока продолжалась буря, Питер Рольс по нескольку раз и день заходил в зеркальную комнату и угощал своих нимф джилидовским бальзамом. Лекарство или что-то другое действовало на них поразительно. Когда они настолько оправились, что смогли проявлять больше интереса, Питер стал таскать к ним в комнату виноград, шоколад и романы. Его сестра захватила с собой много романов, чтобы убить время на пароходе, но вышло так, что, вместо этого, она убивала его вместе с лордом Райганом, и ей было не до книг.
Надин была принуждена взять билеты первого класса для своих моделей: в противном случае, пароходные правила не позволяли бы им переступать палубного барьера даже ради дела. Но они ютились в своей комнате близ кормы, и их личная жизнь едва ли была более отрадна, чем профессиональная. Теоретически они, конечно, могли бы в определенные часы совершать прогулки, при благоприятной погоде, но так как погода была неблагоприятна, то четверо из них, будучи свободны, находили развлечение скорее в лежании, чем в прогулках. Только пятая не обращала никакого внимания на погоду.
У нее был плащ и, окутав свою маленькую, изящную головку темной вуалью под цвет волос, она присоединялась по вечерам к группе решительных мужчин и женщин, не обращавших внимания на ветер. С восьми до десяти часов вечера она выходила наверх и бродила взад и вперед по мокрой и почти пустынной нижней палубе, или садилась подышать, чистым воздухом на свободное кресло.
Будучи «ничуть не похожа» на других нимф, она воздержалась от упоминания о своей привычке мистеру Рольсу, который имел обыкновение бродить по верхней палубе. Не потому, что она все еще держала себя с ним «застенчиво», как он выражался. Мисс Чайльд больше уже не думала, что он «кажется, симпатичен», она была теперь в этом уверена. Она нравилась ему в стране нимф, когда он посещал ее подруг, но, ведь, это не имело никакого отношения к прогулкам по палубе. Но однажды вечером Питер Рольс случайно спустился на нижнюю палубу и сразу же узнал мисс Чайльд, несмотря на ее плащ и вуаль.
Было бы насмешкой сказать в такую ужасную погоду «добрый вечер», и мистер Рольс начал с того, что попросил у мисс Чайльд разрешения прогуляться с ней.
— Или протанцовать фокс-трот[1], — отвечала она. — Палуба научила меня некоторым замечательным новым па.
— Я бы хотел, чтобы вы научили меня им, — сказал Питер.
— Я этого не смогу, но пароход сможет это сделать!
— Танцовали ли вы когда-нибудь фокс-трот? — осведомился он.
— Да, в другом периоде своего существования.
Этот ответ заставил его замолчать на минуту. Затем он неожиданно сказал:
— Знаете, мисс Чайльд, я бы хотел, чтобы вы мне рассказали что-нибудь о себе!
— Благодарю вас, м-р Рольс, но в этом нет ничего интересного.
— Если это — единственная причина, то мне кажется, вы можете предоставить мне судить об этом. Даю вам слово, я не хочу быть навязчивым или любопытным. Но вы так отличаетесь от остальных.
— Я знаю, что я некрасива. Вот почему я так досадно симпатична. Я поступила к Надин только из-за нескольких лишних дюймов роста. К счастью, лицо не играет слишком большой роли для моделей, — усмехнулась она. — Главное, чтобы ноги были длинны; мадам Надин исходит из этого, и тогда ваше лицо годится для платьев данного сезона. Поэтому, когда появляется много красивых девушек недостаточно высокого роста, вы можете оказаться подходящей, если их начнут измерять аршином.
Питер рассмеялся.
— Вы не должны смеяться над этим, — заметила она, — это очень важное обстоятельство.
— Но вы то всегда смеетесь.
— Это потому, что я, по вашим словам, иду против жизни. Это дает мне веселую точку зрения.
— Вот об этом-то я и хотел поговорить. Пожалуйста, не меняйте темы разговора, если только вы не думаете, что я от безделья воспользовался первым случаем, что застал вас одну, для…
— Этого нет, — сказала Вин. — Я думаю, что вы очень добры, проявляя столь живой интерес. Но, в самом деле, нечего рассказывать. Самая обыкновенная история.
— Мне не кажется обычным видеть девушку девятнадцати лет…
— Двадцати!
— …которая оставляет свою родину, чтобы отправиться одной в новую страну.
— Вовсе не одной. Мадам Надин взбесилась бы, если бы услышала, что ее называют моей покровительницей, но все-таки это гак. Не потому что эмигранты нуждаются в покровителях…
— Вы эмигрантка?
— Да, а как же иначе? Посмотрите, моя вуаль, кажется, промокла насквозь!
— Я завтра дам вам шляпу, защищающую от ветра.
— Разве ваш отец торгует ими так же, как и джилидовским бальзамом?
— Нет, но у моей сестры есть такая шляпа, и она ей не нужна. Я захвачу ее для вас.
— О, я не могу принять ее!
— Если вы не возьмете, я выброшу ее за борт.
— А шоколад тоже был ее?
— Да.
— А книги?
— Некоторые из них мои. Но не те, которые мисс Девере находит интересными. Вот еще что: она говорила, что вы не на постоянном месте у Надин. Что это значит, если вы ничего не имеете против моего вопроса?
— Не то, что вы думаете. Это не значит, что меня должны рассчитать. Я нанялась только на время поездки, чтобы заместить девушку, которая в последний момент отказалась. И я влезла в ее башмаки, семимильные башмаки, которые бесплатно перенесут меня через океан в Нью-Йорк, в котором я надеюсь устроиться.
— Я тоже надеюсь на это, — сказал Питер серьезно.— У вас там есть друзья, кроме меня?
— Благодарю вас за то, что вы считаете себя таковым, господин джилидовский бальзам. Впрочем, я слышала, что в Америке всякий готов быть другом одиноких иностранцев!
— Я боюсь, что ваши сведения об Америке немного слишком оптимистичны. Но не можете ли вы одну минуту быть серьезной? Мне кажется, что я хорошо познакомился с вами, и с другими, конечно. Но они — другое дело. И потому они на постоянной службе у Надин. Это подходит к ним. Я не беспокоюсь о них, и не беспокоился бы из-за вас, если бы вы мне сказали, что у вас есть друзья и вы знаете, что предпримете, когда приедете.
— Я не могу этого сказать, — отвечала Вин, изменив тон и, словно устыдившись, что начала разговор в столь «легкомысленном» стиле. — Но у меня есть надежда; у меня есть два рекомендательных письма и адрес приличных меблированных комнат; кроме того, у меня осталось немного денег, так что я действительно верю, что все обойдется хорошо, благодарю вас. Мои родные думают, что я поехала, чтобы проявить свой дикий нрав и я постараюсь доказать, насколько это будет возможно, уже не им, но самой себе, что я могу жить собственной жизнью в Новом Свете и не погибнуть.
— Почему вы не хотите уже им этого доказать?
— Да потому, что никто из них не интересуется этим. И фактически обо мне уже позабыли.
— Я боюсь, что у вас большое горе, — сказал Питер.
— Для того, что заставило меня искать счастья в Америке, это слишком сильное выражение, хотя это началось с горя, которое случилось уже давно.
— У вас умер кто-нибудь, кого вы любили? — Питер встал на простой прямой путь наводящих вопросов.
— Да, моя мать. Это случилось, когда мне было четырнадцать лет, и я не могла быть особенно полезна ни моему отцу, ни моему малолетнему брату. И вот отец нашел особу, которая была столь любезна, что стала экономкой и воспитательницей моего брата. Он — священник. Я, вероятно, не похожа на дочь священника, и он тоже думал, что я не стану на него похожа, в особенности с тех пор, как появилась эта экономка. Мы стали ссориться с ней, и это возмущало отца. Он не хотел расставаться с нею, так как она блестяще управлялась с делами, с ним, с ребенком, с приходом. Поэтому было проще расстаться со мною. Я отправилась в школу на полный пансион.
— Хорошо ли вам там было?
— Я любила ее. Через год я уже не приезжала домой даже на праздники. Ко мне часто приходили в гости подруги: девушки были ласковы со мной. Но мне некуда было девать большую часть своего времени: теперь я злюсь на себя за это. Я ничему не училась, кроме того, чему хотела учиться. А это всегда бывает то, что менее всего полезно.
— Я тоже делал так, когда учился, — сказал Питер.
— Для вас это не имеет значения. У вас есть джилидовский бальзам.
— Он принадлежит моему отцу.
— Я думаю, что то, что его, то и ваше.
— Он так говорит. Все-таки у нас есть свои неприятности. Моя заключается в том, что я не живу, согласно со своими принципами и даже не знаю точно, каковы они, так как все у меня еще находится в брожении. Но я бы хотел узнать подробнее о ваших неприятностях.
— Я не допускаю для себя слово «неприятность». Это создает стену. А я только что вырвалась из-за этой стены. Я смогла бы это сделать раньше и лучше, если бы училась более трудным вещам. Когда мне пришлось предпринять что-нибудь для себя, оказалось, что я не умею ничего, что считается пригодным в деловом мире. Я упражняла только свой голос.
— Так. Мне кажется, что у вас должен быть голос.
— Я тоже так думала, но это была еще одна моя ошибка.
— Готов держать пари, что это не ошибка.
— Вы потеряли бы свои деньги, м-р Рольс, а я затратила большую часть своих, прежде, чем открыла это. Понимаете, моя мать оставила мне немного денег, но я могла их получить лишь по достижении двадцати одного года, но тут произошли разные события. Мой отец держал меня в школе до последних полутора лет, не зная, что делать со мною. Затем умер мой маленький брат. Я должна была бы больше интересоваться им, но я почти не знала его. Его появление на свет убило мою мать; и он любил эту женщину. Я не могу понять, как это он мог. Когда он умер, люди стали сплетничать насчет ее и, может быть, насчет отца. Мне кажется, что, говоря, что ей надо уехать, она внушала ему мысль о женитьбе на ней, но он решился только на то, чтобы вызвать меня. Я прожила с ними шесть месяцев. Это было ужасно для всех троих. Я должна признаться, что заслуживаю порицания. У меня произошла сцена с отцом, и я сказала ему, что собираюсь отправиться в Лондон, брать уроки музыки, чтобы потом самой содержать себя: я не могу больше жить дома. Это ускорило события. Раньше, чем кто-нибудь узнал, не исключая госпожи экономки, о том, что случилось, отец попросил ее стать его женой — или она предложила ему это. Я обожала свою мать. Вот вам и вся история.
— Я считаю это только предисловием. А что было в Лондоне?
— Отец выдал мне мои деньги раньше времени для оплаты уроков. Он не одобрял их в принципе, но у него дома не было со мною мира, а ему больше всего нужен был мир. Я должна была дать обещание, что не поступлю в оперетку. Это и теперь заставляет меня смеяться! Но я думала тогда, что мне надо только спросить, чтобы получить. Я брала уроки у знаменитого тенора. Он должен был понимать, что мой голос ничего не стоит, но он поддерживал во мне надежду. Мне кажется, они все таковы: этого требует дело. Когда две трети моих денег были израсходованы, я не решилась продолжать дальше, и просила его найти мне работу. Он часто говорил, что он это сделает, когда придет время. Очевидно, оно еще не пришло. Он извинился, говоря, что мне надо еще продолжать брать у него уроки. Его репутация пострадает, если он преждевременно будет выпускать своих учеников. Тогда я решила найти себе заработок сама. Один из оперных антрепренеров, к которому я обратилась, испробовав мой голос, сказал, что он недостаточно силен и годится только для гостиной. Тогда в первый раз я почувствовала себя разбитой.
— Бедное дитя! — прошептал Питер, но чуткое ухо девушки уловило эти слова, несмотря на вой ветра, все время прерывавшего их разговор.
— Чайльд[2] моя фамилия, и невежливо называть меня так, — прервала она его соболезнования, снова принимая «легкомысленный» тон. — По фамилиям называют воинствующих суфражисток[3] и прислуг, отправляемых в тюрьму за кражу бриллиантов у своих добрых хозяек. Я не воинствующая суфражистка и пока еще не прислуга, хотя, может быть, и стану ею со временем, если Нью-Йорк окажется столь же неблагосклонным ко мне, как и Лондон.
— Я надеюсь, что он будет благосклонным к вам в настоящем смысле этого слова!
— Моя подруга, давшая мне два рекомендательных письма, говорила, что так именно будет: американцы-де любят английских девушек, если у них хватает мужества, чтобы переплыть океан. Она говорит, что в этой стране для нас гораздо больше шансов, как и гораздо больше места, чем на нашей родине.
— Это верно, но…
— Пожалуйста, не обескураживайте меня!..
— Ни за что на свете! Только…
— «Только» столь же плохое слово, как и «но». Я получила рекомендательное письмо к редактору одной нью-йоркской газеты «Сегодня и завтра» и письмо к органисту английской церкви. Может быть, хоть от одного из них я извлеку пользу. Уже то, что мне удалось совершить свое путешествие бесплатно, является счастливым предзнаменованием. Вообще я нисколько не боюсь; я чувствую, что мужество переполняет меня до краев, исключая минут, когда пароход одновременно ныряет и перекидывается с боку на бок.
— Это хорошо. Вам, конечно, повезет. Ни за что на свете я не буду вас обескураживать. Я только скажу, что мне хотелось бы, чтобы вы считали меня другом. Я не хотел бы потерять вас из виду, когда мы приедем. Может быть, я буду в состоянии помочь вам тем или другим способом, или это сможет сделать моя семья. Прежде, чем мы сойдем с парохода, я познакомлю вас с моей сестрой.
— О, благодарю вас! Вы очень любезны, — сказала мисс Чайльд в третий или четвертый раз. — Но мне неприятно беспокоить мисс Рольс. Она не захочет…
— Разумеется, она захочет, — настаивал Питер, — она живо заинтересуется вами, когда я расскажу ей о вас, мисс Чайльд, и будет очень рада познакомиться с вами.
Вин помолчала, не будучи уверена в этом. Редко суждения брата о своей сестре по себе самому бывают правильны.
Глава IV.
Любезность Мисс Рольс
Вопреки предположению Питера, оказалось не так легко вызвать у Эны интерес к мисс Чайльд. Его сестра была занята своими собственными делами, которые достигли критического пункта, и если бы Питер ворвался к ней в каюту и пытался заговорить о чем-нибудь ином, кроме как о ней самой, или о лорде Райгане, ее глаза сразу стали бы походить на закрытые окна.
Питер приходил в отчаяние. Через восемнадцать часов «Монарх» должен был пристать к Нью-Йорку. Питер, конечно, не был влюблен в мисс Чайльд, но ему была невыносима мысль, что она едет в Нью-Йорк, не имея там покровителей. Надо было что-то предпринять, и он решился на хитрость.
— Послушай, сестричка, — сказал он Эне, — я только что подумал, почему бы Райгану не погостить у нас, раз он и его семья находятся здесь.
— Он не говорил, что он этого не предполагает, — отрезала Эна.
— Но он и не говорил, что хочет этого?
— Нет еще; я не решилась показаться слишком навязчивой.
— Клянусь честью, я не понимаю, зачем тебе быть навязчивой. Я пришел к заключению, что ему хочется остановиться в Нью-Йорке. Уверен, что его сестре тоже. Остановка может быть только за деньгами.
— Возможно. Я уже думала об этом. Но что мы можем сделать? Можно было бы выяснить этот вопрос и предложить ему взаймы.
— Я берусь поговорить с ним и уладить дело.
— О, Питер, помоги мне в этом, как мужчина.
— Я сделаю это, если ты окажешь мне услугу, как женщина.
— В чем дело? Впрочем, в чем бы оно ни состояло, я тебе это обещаю.
— Ладно! — отвечал Питер, — я думаю, ты можешь это обещать, так как это не будет трудно для тебя, сестричка. Дело идет о том, чтобы ты позволила мне познакомить тебя с одной очень симпатичной девушкой, проявила к ней внимание и помогла ей, если она будет в этом нуждаться.
Эна усмехнулась:
— И это все? Я думаю, мне кажется, я надеюсь, что могу это обещать. В наше время девушки не особенно нуждаются в помощи. Кто она? Видела ли я ее?
— Нет. Ты ее не видела.
— Красива ли она?
Питер ожидал этого вопроса. Эна и все другие девушки, которых он знал, неизменно задавали этот вопрос. Но он почти не знал, что на это ответить.
— Она замечательно привлекательна, — сказал он, — она из тех, на которых обращают внимание в толпе и которым смотрят вслед. В ней нет того, что называется правильными чертами лица, но от нее нельзя оторвать глаз. У нее большие широко раскрытые, темные глаза с поволокой, с огромными ресницами. У нее небольшое круглое лицо и маленький, нежный, вздернутый носик, и красивый рот, да, ее рот красив, без сомнения. Она почти всегда смеется, даже когда несчастна. У нее длинная шея, подобно стеблю цветка, и длинные ноги.
— Боже мой, что за описание! Скажи, ради Бога, кто же это создание?
— Я знаю, что это может показаться странным, но такой очаровательной девушки ты еще никогда не видела, и каждый мужчина скажет то же самое. Она — мисс Чайльд…
— Но в списке пассажиров нет никакой мисс Чайльд.
— Может быть, и нет, так как она — одна из моделей Надин; я купил превосходное платье с нее. Это вышло неожиданно. Оно называется «новый», нет, «молодой месяц».
Эна на минуту позабыла, что крайне нуждается в содействии брата и начала делать ему строгие наставления.
— Конечно, ты купил это платье, чтобы угодить ей, — этой девушке.
— Нет, конечно, я купил платье, чтобы доставить удовольствие тебе. Оно очень красиво. Я взял его к себе в комнату.
— Можно себе представить, что подумает об этом прислуга! Хорошо, я поблагодарю тебя, когда увижу платье. Но что за идея знакомить меня с одной из этих моделей! Лорд Райган говорил, что все они набелены и накрашены, кроме одной, которая некрасива.
— Это и есть моя. Но я считаю, что она красива и даже более, чем красива. Ее глаза, ее улыбка…
— Не говори мне об ее глазах и улыбке. Я не могу знакомиться с моделью, Петро, я не хочу быть знакомой с портнихой…
— Наша мать была портнихой. А мать отца была прачкой…
— Тише, ради бога. Нас могут услышать!
— Я не стыжусь того…
— А я стыжусь! Ох, Петро, не будь таким ужасным, именно теперь, когда я действительно нуждаюсь, чтобы ты был милым. И ты умеешь быть милым, очень милым. Пожалуйста, не вспоминай о прошлом нашей семьи. Это ужасно, это — пятно на нас. Мы должны попытаться стереть его, и мы это можем сделать, при помощи наших денег. Нам выпадает благоприятный случай. Тем более мы должны остерегаться связываться со всякого рода народом…
— Эта девушка — лэди.
Эна вышла из себя. «Они все таковы», — проворчала она. — Вероятно, она дочь священника и ее родители умерли, — продолжала она.
— Да, ее мать умерла, — подтвердил Питер.
— Ну, конечно. В чем же нужно помочь девушке? Разве Надин не платит ей жалованья?
— Она договорилась работать у Надин только на время переезда на пароходе.
— О, так говорят девушки всего мира, приезжающие в бедный маленький старый Нью-Йорк.
— Чорт возьми, Эна! Я до сих пор не знал, что в тебе есть что-то кошачье.
Эти слова и огонек в его глазах привели снова Эну в спокойное состояние. Она вспомнила основания, в силу которых ей надо было быть мягкой с Питером. К счастью, она еще не совершила крупной ошибки.
— Ты не понимаешь шуток, Петро! — поддразнила она его, смеясь. — Я не кошка и не свинья, но ты меня немного напугал. Тебе нравится эта девушка?
— Конечно, она мне нравится.
— Ты хорошо знаешь, что я подразумеваю под словом «нравится». И надеюсь, что я понимаю, что ты подразумеваешь под этим. Ты всегда склонен сочувствовать каждому существу, которое не имеет столько денег, сколько есть у нас, и нуждается в наших деньгах. Надеюсь, что и на этот нет ничего большего. Если бы ты влюбился в модель от модистки, надо было бы немедля положить этому конец. Мы должны подниматься вверх, а не спускаться вниз.
Питер рассмеялся, и в этом смехе его сестре послышались нервные нотки.
— Что ты за странная девушка, — сказал он. — Тебе нечего выдумывать о моих чувствах к мисс Чайльд. Все, что я хочу, это помочь ей устроиться.
— Помочь ей устроиться? Ладно, тогда ты можешь представить мне ее, если это не отнимет слишком много времени. Ты, ведь, знаешь, Петро, что сегодня последний день нашего пребывания на пароходе, и я испытываю такие же чувства, как и ты. Как же мы это устроим? Сможешь ли ты привести ее сюда?
— Я никуда не могу привести ее, — возразил Питер почти сердитым тоном. — Она не служанка, ищущая места. Я сказал тебе, что она лэди.
— Прекрасно; как же ты думаешь сделать?
— У нее тоже немного времени. С тех пор, как погода исправилась, дела Надин пошли бойчее. Но после обеда она обыкновенно гуляет на нижней палубе, где никого не бывает. Я могу отправиться туда с тобой в половине девятого.
— Великолепно. Итак, решено. Я буду даже любезна сегодня вечером с мисс Чайльд, а потом в Нью-Йорке, если ты сможешь, устрой, чтобы лорд Райган принял наше предложение. Ну, а теперь ступай, Петро. Мне необходимо вздремнуть, я почти не спала прошлую ночь.
Но когда он вышел, она легла, но не заснула, обдумывая положение.
Эта девушка, без сомнения, опасна. Сосредоточенное выражение глаз Питера при описании ее удивительной привлекательности противоречило его утверждению, что его чувства носят платонический характер. Он «желает только помочь ей!». Ха-ха! И все-таки она была рада, что он сказал это, так как это подало ей блестящую мысль. Правда, то была жестокая мысль, но в любви, как на войне, все средства хороши. Конечно, если девушка — искательница приключений, это оружие окажется бесполезным, и Эне придется изобрести другое. Чтобы выяснить это, надо повидаться с мисс Чайльд; как бы хитра ни была эта девушка, она в течение пяти минут сумеет разгадать ее. Тогда выяснится, прав или неправ был Питер относительно этой дочери священника, у которой умерла мать.
Эна закрыла глаза и хотела заснуть, но не могла. Перед ее взором рисовался образ лорда Райгана, его матери и сестры, гостящих в их доме на Лонг-Айленде. Как хорошо будет, если они примут предложение погостить у Рольсов. Она сблизится еще больше с лордом Райганом, и, кто знает, может быть осуществится ее мечта — выйти замуж за титулованную особу. Нет, она не допустит, чтобы какая-нибудь модель от модистки могла стать на пути к осуществлению ее заветной цели.
* * *
В этот вечер Вин надела для прогулки длинное синее платье вместо плаща. Оно было поношенное, но приличное, и ее темные волосы были подобраны под узкую шляпку такого же синего цвета, как и платье. Она знала, что предстоит ей в половине девятого, и хотя она была благодарна господину «джилидовскому бальзаму», но опасалась последствий его доброты.
Когда она увидела брата и сестру, направляющихся к ней навстречу, улыбка мисс Рольс имела ободряющий характер. Эта улыбка напоминала улыбку Питера, и в их лицах было некоторое сходство: оба были темноволосые с живыми глазами, которые казались светлыми в сравнении с их черными волосами, но живость взгляда мисс Рольс отличалась от живости взгляда ее брата. Его взгляд был немного задумчиво-пытливым, ищущим чего-то, что-то ему еще неизвестное, ее — неудовлетворенным, ищущим и не находящим того, что нужно.
Он был худощавым молодым человеком, не очень высоким, но хорошо сложенным. Она — небольшая, неуклюжая девушка, почти четырехугольная, но довольно красивая, с прекрасными зубами, которые она обнаруживала при своей дружеской улыбке. Если бы эта улыбка была менее приветлива, мисс Чайльд, может быть, поняла бы, что великолепное закрытое вечернее платье красного бархата было надето, чтобы произвести подавляющее впечатление на новую скромную знакомую. Но ей не пришло в голову заподозрить в такой хитрости сестру своего нового друга. И притом она так мило улыбалась.
— Мисс Чайльд! Очень рада познакомиться с вами, — приветливо сказала красивая девушка. — Питер рассказал мне о вашей судьбе. Мне кажется, что вы удивительно мужественны.
— Может быть, не заслуживает признания мужественным тот, кто делает то, что ему приходится делать, — отвечала Винифред, в то время как ее тонкая рука без колец отвечала на приветливое пожатие пухлой руки, унизанной кольцами.
— Петро, отойди и дай нам поговорить, — сказала весело любезная сестра. — Двое составляют компанию, а трое — нет.
И Петро отошел, думая, что Эна — превосходный товарищ. Он уже сделал для нее все, что смог. Райган и обе лэди милостиво согласились погостить у них в течение двух недель, раз уже судьба привела их в эту страну.
— Что же вы намерены делать в Нью-Йорке, мисс Чайльд? — спросила мисс Рольс, когда они стали медленно прогуливаться по пустынной палубе.
— У меня есть надежда получить какую-нибудь работу при газете при помощи рекомендательного письма, которое у меня есть, — отвечала Вин, — или поступить в церковный хор в качестве контральто при помощи другого письма. Если это не удастся, что же, ведь, говорят, что Америка, это — страна для женщин.
— Да, это так. Нам блестяще везет, — подтвердила Эна, — мужчины так добры по отношению к нам.
— Мне кажется, они должны быть таковы, — согласилась Вин, — мистер Рольс очень добр. Похожи ли на него другие?
— Я думаю, что существуют различные способы быть добрым. Одни более надежны, чем другие. Я почти не знаю, как вам это сказать.
— Мне не совсем понятно, что вы имеете в виду.
— Было бы странно, если бы вы поняли. О, мисс Чайльд, надеюсь, что могу говорить с вами совершенно откровенно?
Когда начинают так, за этим всегда следует что-нибудь неприятное, но Винифред Чайльд овладела собою и сказала спокойно:
— Пожалуйста!
— Это весьма трудно. Мне очень страшно за вас.
— Похоже на то, что мне следует бояться вас.
— Не бойтесь. Могу ли я рассчитывать, что вы поверите мне?
— Почему же нет?
— Я так сразу приступаю к делу. Но что мне делать? У нас немного времени. Мой брат скоро вернется сюда. А мне надо поговорить с вами о нем. Он проявляет большой интерес к вам.
— Это очень мило с его стороны, — голос Винифред бы холоден и прозрачен, как льдинка.
— Так и должно было быть. Конечно, он славный брат и прекрасный юноша во многих отношениях. Мне неприятно говорить что-нибудь плохое о нем. И еще более мне неприятно разочаровывать вас. Его единственный недостаток, это — порядочное сумасбродство по отношению к женщинам, в особенности к таким, которые не принадлежат к его кругу. Вы понимаете, что я имею в виду? Мне это очень тяжело. Он говорил сегодня, что намерен помочь вам. Это меня немного испугало. Я поняла, что должна вас предостеречь, так как, не правда ли, у Питера такой внушающий доверие вид?
— Да, конечно, — отвечала Вин, все еще не изменяя своей симпатии к господину «джилидовский бальзам».
— Я его сестра и не могу не чувствовать своей ответственности за него. Кроме того, я чувствую также ответственность за вас, так как через его посредство познакомилась с вами, а вы — чужой человек в нашей стране. Поэтому я не имела права упустить случай поговорить с вами. И все-таки у меня не хватает мужества говорить подробно.
— Вовсе нет необходимости ставить точки над «и», — возразила Винифред, стараясь не быть резкой, так как она продолжала думать, что девушка говорит искренно. Ни одна сестра не станет очернять своего брата, ради одного только удовольствия, чтобы ее слушали.
— Вы понимаете, что я хочу оказать?
— Мне кажется.
— Очень благодарна вам. Так мило и благородно с вашей стороны не сердиться на меня и не считать, что я сую свой нос в чужие дела. Но мой долг — не допустить, чтобы мой брат обидел доверившуюся ему девушку-иностранку в чужой для нее стране. Все, чего я хочу, это чтобы вы обещали мне, вместо того, чтобы позволить ему помочь вам, когда он это предложит, если он еще не сделал этого, позволить сделать это мне.
— Я надеюсь, что обойдусь без всякой помощи, кроме помощи друзей моей подруги, которая дала мне рекомендательные письма, — сказала Винифред с чисто женской гордостью.
— Я и не думаю, что вам понадобится чья-нибудь помощь. Вы производите впечатление человека, который везде сумеет устроиться. Но если вы будете нуждаться в поддержке, вы не должны принимать услуг от моего брата, или позволить ему входить вообще в вашу жизнь. Я прошу об этом исключительно в ваших же собственных интересах.
— Я понимаю это, мисс Рольс. Какие же другие соображения могли бы тут быть?
— Никаких иных не может быть. Вы обещаете? Я так боюсь за вас.
— Конечно, я не приму никакой помощи от мистера Рольса.
— Вот это хорошо. У меня теперь тяжесть спала с души. И обещайте, что не дадите ему заподозрить, что я что-нибудь сказала, или вмешалась в его план.
— Его план! — повторила Вин.
— Конечно, когда человек с таким недостатком, как у Питера, предлагает девушке помочь устроиться в Нью-Йорке… Пожалуйста, не обижайтесь.
— Я не обижаюсь. Конечно, и без слов ясно, что я не скажу ему, что вы предостерегли меня.
— Он перестанет со мной разговаривать, если вы только намекнете ему.
— Не беспокойтесь. Я не сделаю ни малейшего намека. И потом, мы завтра утром приедем! Не будет даже случая сказать ему что-нибудь, кроме «прощайте».
— А вечером, после того, как я уйду, он вернется…
— Я тоже уйду, как только вы уйдете.
— Может быть, так будет лучше. О, вы не можете представить себе, какая тяжесть спала с моей души.
— Я рада, что все так обошлось.