Путешествие и приключения Упдеграфа
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
Начало путешествия
В одно осеннее утро Упдеграф получил письмо из республики Экуадор. Он быстро распечатал конверт и прочел следующие строки:
Дорогой Фриц!
Можешь ли себе представить, как сильно я обрадовался, получив твое письмо.
Ты пишешь, что стал уже инженером. Я часто вспоминаю тебя студентом, с которым когда-то вместе учился в высшей школе.
Должен тебе сказать, что моя жизнь в лесах не из очень веселых. Здесь нет театров, не с кем поговорить, нет вообще никаких развлечений. Мы здесь только для того, чтобы работать, но я убежден, что тому, кто достаточно предприимчив и трудолюбив, — в будущем воздастся вдвойне.
Если ты решил приехать в Экуадор, то выезжай немедленно. Предупреди меня о дне твоего выезда, чтобы я мог встретить и позаботиться о тебе.
В надежде на скорое свидание.
Твой друг Кордобец.
Упдеграф несколько раз перечитал эти строки. Неизвестная страна, новая жизнь в лесах — манили его. Давно-давно, еще будучи ребенком, маленький Фриц страстно мечтал о неизвестных странах, куда еще не ступала нога человека. Он зачитывался книгами о путешествиях и в глубине души решил, что, когда вырастет большим, обязательно поедет путешествовать. И вот теперь открывалась возможность.
Упдеграф пересчитал все имеющиеся у него деньги. Оказалось, что в его распоряжении было всего 100 долларов. Тем не менее он решил отправиться в путь к своему другу в Экуадор.
19 ноября 1894 года он выехал из Нью-Йорка пароходом до Панамского перешейка[2]. Здесь он пересел в поезд железной дороги и доехал до побережья Великого океана. Там он снова сел на пароход и поплыл к берегам Экуадора. Высадившись на берег, он двинулся внутрь страны.
Великолепная картина открылась его глазам. Вся дорога от берега океана до столицы республики Квито была сплошь засажена какао-деревьями.
В Квито Упдеграфа встретил его приятель Кордобец.
После первых дружеских приветствий, Кордобец повез Упдеграфа к себе. Отец Кордобеца был крупным землевладельцем. Ему принадлежали большие сахарные и какао-плантации, скотоводческие фермы, леса, в которых добывался каучук, и значительная солеварня.
В течение года Упдеграф работал на разных предприятиях старого Кордобеца. Кордобец оценил его способности и назначил управляющим солеварни.
Когда Упдеграф явился на солеварню, его неприятно поразило отношение старого Кордобеца к рабочим-индейцам. Они должны были работать с восхода до захода солнца, не разгибая спины. Пот катился с них градом, и то там, то сям раздавались тяжелые вздохи. Когда наступил вечер, индейцы вяло побрели в свои деревни, откуда приходили на работы.
— Как! — воскликнул Упдеграф, — а разве они не получат того, что выработали сегодня за день?
— О, нет, — ответил Кордобец; — они уже забрали свою плату вперед.
Оказалось, как потом узнал Упдеграф, белые пришельцы, не стесняясь, эксплоатировали безответных индейцев. Они отнимали у индейцев земли, разводили на них плантации, обзаводились роскошными поместьями, а индейцы, лишенные всех средств к жизни, должны были наниматься к ним в рабочие. Владельцы предприятий старались втянуть индейцев в долги, так что индейцы никогда не получали своего заработка на руки. Не зевали и надсмотрщики над рабочими. Они открывали ларьки, где продавали разные товары и спиртные напитки. Приманка была слишком велика. Индейцы становились вечными должниками белых предпринимателей и их надсмотрщиков.
— Нет, это возмутительно, такое обращение с ними! — воскликнул Упдеграф во время одного из разговоров с молодым Кордобецом. Я поставлю дело иначе, вот увидишь.
— Не советую тебе, Фриц, — холодно сказал молодой Кордобец. — Из твоего дела ничего не выйдет, и ты только возбудишь против себя всех крупных владельцев, да и власть, пожалуй, не погладит тебя по головке.
Упдеграф не стал продолжать этот разговор.
Он установил недельный расчет и накануне объявил индейцам, чтобы они приходили завтра за получением денег.
Каково же было удивление Упдеграфа, когда на следующий день никто из индейцев не явился. Упдеграф позвал надсмотрщика и сказал ему:
— Пойдите по деревням и скажите рабочим, чтобы они сейчас же явились за получением своего заработка.
Надсмотрщик хитро улыбнулся. По его лицу Упдеграф видел, что и он не верит его словам.
Прошло довольно много времени, прежде чем появилось несколько человек индейцев.
— Они не хотели идти по доброй воле, — сказал надсмотрщик, — и мне пришлось пригнать их кнутом. Они не хотели верить мне, что сегодня получат свой заработок.
Упдеграф начал раздавать деньги. Индейцы долго стояли на месте, точно пораженные громом. На их открытых ладонях красовалось несколько блестящих монет. Несчастные с недоумением переводили свой взгляд с денег на Упдеграфа и не знали, верить ли им в то, что это — правда, или нет.
Кордобец был прав. Поступок Упдеграфа вызвал целую бурю негодования среди богачей.
— Он хочет произвести у нас целую революцию! — кричали они.
— Это неслыханная дерзость! — кричали другие.
Положение Упдеграфа становилось невыносимым. Даже его друг, молодой Кордобец, и тот изменил к нему свое отношение. Упдеграфа уволили с солеварни, а старый Кордобец отказал ему дать лошадь, чтобы доехать до ближайшего города.
Случайно Упдеграф встретил одного землевладельца, который предложил подвезти его до города.
По дороге им встретился индеец. Землевладелец осадил свою лошадь и вплотную подъехал к индейцу. После непродолжительного разговора на языке кетшуа[3] землевладелец посадил индейца к себе на лошадь, и они тронулись дальше.
В городе землевладелец привез индейца к судье. Здесь он написал судье жалобу, обвиняя индейца в том, что индеец должен был ему какую-то значительную сумму. Вместе с жалобой судье была дана взятка, и судья тотчас же написал постановление, по которому индеец оказался должником такой суммы, которую мог отработать только в течение одиннадцати лет. Другими словами индеец попал в вечную кабалу.
Это не был единичный случай. Индейцы никогда не могли найти себе защиты у суда. В спорах между белыми и индейцами судьи всегда принимали сторону белых, к тому же взятка была всесильна.
Упдеграф понял, что ему больше не дадут здесь ни работать, ни жить. Тогда он решил уехать обратно к себе, в Нью-Йорк. Он задумал проехать по реке Амазонке до ее впадения в Атлантический океан. По пути он хотел исследовать и изучить те уголки, которые были еще мало известны.
Проработав у Кордобеца больше года, он рассчитывал получить порядочную сумму денег. Каково же было его возмущение, когда, придя за расчетом, он получил вдвое меньше того, чем заработал.
Но Упдеграф был твердый человек. Он не захотел нарушить плана своей поездки и на следующий день отправился в путь.
Переход через Анды
Я выступил из Квито с четырьмя мулами и двумя погонщиками. Для себя я нанял хорошую верховую лошадь. Мы проезжали через страну, которая на местном языке называется «страной картофеля». Действительно, здесь получаются удивительные урожаи картофеля. Вместе с ячменем картофель составляет главную пищу жителей.
Мы делали по 50 километров в день Наша дорога шла через одну из прекраснейших местностей земного шара, — через горные цепи Анд. Путь был очень труден и имел несколько крутых подъемов.
Подъем на мулах.
Мы ночевали у индейцев в горных деревушках. Они угостили нас обильным ужином из супа, мяса и хлеба, дали на ночь постель, утром завтрак и корм для наших животных.
— Сколько же вам следует за наш ночлег? — спросил я.
— По 20 копеек с человека, — ответил индеец.
Меня поразила жалкая плата которую получают здесь индейцы. Поденная плата свободному индейцу составляет всего 5 копеек, причем он кормится за свой счет.
Озеро в горах.
Наконец, мы прибыли в поселок Папалакта. Он носит название города, хотя в нем всего 50 хижин. Жители — все индейцы, старшина их также индеец.
Я отправился к дому старшины. Ко мне вышел старый человек без штанов, в двух понхо (безрукавная верхняя одежда), прикрывавших его до колен. Он встретил меня приветливо.
— Мне нужен старшина, — сказал я.
— Это я. К вашим услугам.
Я показал проходное свидетельство, выданное мне президентом республики Экуадор. Дрожа от страха, он взял раскрашенный документ и стал держать его перед глазами боком, так что строчки шли сверху вниз. Он рассматривал документ некоторое время, затем признался, что не может прочесть подпись президента.
— Не будете ли так добры прочитать написанное, — обратился он ко мне.
Я охотно согласился. Из желания избежать пребывания в этом гнезде, кишащем паразитами, я сделал следующую вставку:
— Президент приказывает вам найти в деревне четырех лучших носильщиков.
Я хотел выступить на следующее утро. Животные, тащившие мой багаж от Квито до Папалакты, оставались здесь, так как дальше дорога доступна только для пешеходов.
С тех пор как я покинул Квито, я избегал ночевать на постоялых дворах, чтобы не быть съеденным паразитами. Несмотря на прекрасные панорамы кругом Папалакты, я думал только об одном, как бы поскорее покинуть эту последнюю деревню перед спуском в область Амазонки.
Старшина изъявил готовность выполнить приказ президента. Для переноски моего снаряжения он отыскал мужчин, которые по телосложению были такими молодцами, каких мне не приходилось до сих пор видеть.
Старшина распределил мой багаж между носильщиками. Каждому он дал по 70 кило, проверив вес на своих весах. Деньги платятся вперед. За 10 дней переноски груза я уплатил каждому носильщику по 2 р. 40 к.
За такую смешную плату они хотели нести не только мой багаж. Они предлагали нести также и меня. Этот обычай введен католическим духовенством: людей переносят в стуле, который подвязывают ко лбу носильщика. С таким грузом богатыри-носильщики переходят ветхие висячие мосты из лиан, перекинутые через пропасти; карабкаются на отвесные скалы, удерживаясь за выступы одними пальцами, и переходят вброд засыпанные камнями горные потоки.
В Андах на высоте 5 600 метров.
Я не принял предложения индейцев и предпочел идти сам, хотя признаюсь, что путь был очень труден, и временами я едва поспевал за носильщиками.
В этой части света хороший знаток растений мог легко по ним определить высоту, на которой мы находились. Растительные пояса располагаются правильными и ясно отличающимися рядами.
Мост через пропасть в Андах.
Выше всех расположен пояс, где растут горные травы. Следующий за ним — занят низким кустарником. Еще ниже — пояс из карликовых древесных пород. Затем пояс из высоких деревьев с мягкой древесиной. Далее показываются папоротники, и леса становятся гуще. Наконец, появляются пальмы и дикие фруктовые деревья, где могут жить обезьяны. На высоте 900 метров (над уровнем моря) начинаются настоящие тропические леса. Они заглушаются снизу исполинскими папоротниками, пальмами, орхидеями и лианами. В долинах леса становятся гуще, пока, наконец, температура повышается настолько, что произрастает исполинский бамбук. Здесь кишат мириады четвероногих, птиц и насекомых.
Выстрел
Через все это лежал мой путь. Спустившись на 2 500 метров, мы должны были опять карабкаться на гору, чтобы затем снова спускаться вниз. На вершине горы индейцы, к великому моему изумлению, предостерегали меня.
— Не производите ни малейшего шума, чтобы не вызвать дождя.
Будучи юным и неопытным, я подумал:
Их страх вызван каким-нибудь местным суеверием. Так я докажу глупость их предостережений.
В то время как они осторожно пробирались впереди меня между скалами, я выстрелил. — Тотчас же разразился страшный ливень.
Позже, размышляя над этим явлением, я нашел для него объяснение. Облака, через которые мы проходили, были в таком состоянии, что достаточно было малейшего сотрясения воздуха, чтобы они перешли в дождь. Мои носильщики негодовали на мой глупый поступок, — не первый с тех пор, как я оставил Нью-Йорк.
В Андах на высоте 1 700 метров.
Нам пришлось тащиться по грязи под холодным дождем. На пути нам встречались ненадежные мостики над извилистой Касионой, в которую вливались с отвесных скал ледяные потоки.
С каждым дневным переходом мы опускались все ниже и вступали в область более высокой температуры. На четвертый день мы вошли в Архидону.
Это местечко состоит из дюжины домиков, построенных из пальмового дерева.
В Архидоне старшина переменил мне носильщиков, и я на следующий день тронулся в дальнейший путь.
Всего в 40 километрах от Архидоны протекала река Напо, а на другом ее берегу начиналась неисследованная лесная глушь.
Появление Жака Розе
Мы шли лесами Амазонки. Над нашими головами деревья замыкались в непроницаемую крышу, образуя туннель.
На второй день нашего пути мы услыхали шум реки и увидели просвет. Мы вышли из лесного мрака и в просвете деревьев заметили домик. Это был город Напо. Напо обозначен на некоторых картах крупным шрифтом. В действительности город не имеет жителей и состоит всего из одного домика.
Я расположился в этом домике и стал поджидать моей лодки. Ее должны были подтащить сюда нанятые мною индейцы. Я сидел и думал, что лодка должна быть не меньше 7 1/2 метров. Если же она окажется негодной для морского плавания, я должен буду остаться в Напо на 3–4 недели, пока не выстроят новой.
Светящиеся грибы в первобытном лесу.
Было уже за полдень. Я встал и занялся осмотром моего багажа. К счастью, вода не проникла в него и он весь оказался в целости. Я смазал салом свое ружье и револьвер и стал приводить все в порядок, чтобы приготовиться к путешествию.
Время подошло к ужину. Я поставил на огонь горшок с рисом и сиропом. Этой порции должно было хватить для всех моих носильщиков. Я хотел уже снять горшок с огня, как кто-то сзади вошел в дом и голос с западным акцентом сказал:
— Я слышал, вы снаряжаетесь ехать вниз по течению?
— Вы угадали. Цель — Нью-Йорк!
С этими словами я оглянулся и отступил на шаг. Передо мной стоял огромный, ширококостный человек, типичный золотоискатель с Запада. На вид ему было лет 45. Босой, в одной нижней рубашке и в самодельных штанах из хлопчатобумажной ткани, он стоял и спокойно рассматривал меня. Его ясные серые глаза и острый резко очерченный подбородок говорили, что шутки с ним плохи. Было ясно, что этот человек привык к жестокой жизни на воле. Он выглядел решительным и смелым, и вместе с тем он походил на бродягу из Техаса. Его подбородок оброс лохматой бородой, которая как-будто недавно была обрублена топором.
— Меня зовут Жак Розе, — сказал незнакомец.
— Ну, так идите же сюда, Жак Розе, и ешьте что есть! — пригласил я Жака. — Кушанье совсем готово. В нем маловато масла, но больше у меня нет.
Розе бросил взгляд на горшок с рисом и бананами, от которых шел пар, и на открытую консервную коробку с мясом.
— Вы извиняетесь за такое блюдо! — воскликнул он. — Да я уже два месяца ничего не ел, кроме бананов.
— Ну, тогда вперед, к работе! — воскликнул я.
Мы присели на корточки и принялись за дело.
Бедный Розе! Как он был голоден! Я никогда не видел человека, который с такою жадностью и наслаждением уничтожал бы свой обед.
Утолив первый голод, Розе принялся рассказывать мне свою историю:
— Моих родителей убили индейцы, — говорил он, — и я с 14 лет предоставлен сам себе. Кем только я не был. И золотоискателем, и горнорабочим, кузнецом, поваром, почтальоном, посыльным, рулевым на лодке и, наконец, теперь я стал бродягой. Власти преследуют меня, и я скрываюсь от них. О, не пугайтесь! — воскликнул он, заметив мой жест. — Я ничего не своровал и никого не убил. Я только вез почту, а на меня напали какие-то люди. Я видел, что сопротивление будет ни к чему, и отдал им почту. Но власти осудили меня, и вот теперь я должен скрываться, чтобы не попасться в их руки.
— Жак Розе! — воскликнул я. — Вы — человек, которого я давно ищу. Хотите ли вы сопровождать меня в моем путешествии на Амазонку?
— С большим удовольствием, — ответил Жак, — если я только хоть чем-нибудь смогу быть вам полезен.
Страшный ночной гость
В эту ночь мы улеглись под навесом. Каждый из нас был счастлив при мысли, что завтра начнется путешествие.
Мои носильщики улеглись в противоположном углу навеса. Меня сильно поразило, что индейцы завернулись с головы до ног в хлопчатобумажные одеяла, которые они носили с собой вместе с пищей.
— Жак, посмотрите на эту кучу мумий около нас! — сказал я с насмешкой.
— Они боятся ночного воздуха, — засмеялся Жак.
Мы лежали и разговаривали. Вдруг я заметил как что-то влетело с одного конца сарая, покружилось над нами и исчезло на другом конце.
Между тем ночь продолжалась, и призраки стали так близко летать над нами, что мы чувствовали на лице движение воздуха от их крыльев.
— Совы, — сказал я. — Это они так тихо летают по ночам.
Наконец, мы заснули.
Я проснулся на рассвете и почувствовал страшную слабость. Голова кружилась, и меня шатало из стороны в сторону. Я повернулся к Жаку, чтобы узнать, как он себя чувствует.
— Жак, — позвал я, и… остановился. Слова замерли на моих губах.
На затылке у Жака висели огромные отвратительные комья запекшейся крови.
— Жак, что с вами? — выговорил я, наконец.
— Ничего особенного, — спокойно ответил он. — Я чувствую только сильную слабость.
Я невольно взглянул в сторону индейцев, которые давно уже встали и теперь занимались разведением огня. Потом я опустился на колена и стал отыскивать на затылке у Жака следы надреза, из которого могла произойти такая большая потеря крови. Напрасно я проискал целых четверть часа. На затылке не было никакой раны. На конце моего одеяла, в том месте, которое прикрывало ноги, виднелось темно-красное пятнышко.
Что бы это значило? — подумал я, но не мог найти объяснения. Тогда я позвал индейцев и показал им на кровь. Они рассмеялись, как-будто дело шло о самой обыкновенной вещи на свете.
— Ночные птицы поужинали, — сказал один из них и тотчас же показал наши раны, которых мы не могли найти. У Жака был укол на лбу, а у меня — на большом пальце ноги.
Это было мое первое знакомство с вампирами.
Вампир похож на обыкновенную летучую мышь, только несколько больше. Он высасывает кровь из живых животных и человека. Вампир имеет четыре очень острых зуба. Рана, сделанная им, около 3 миллиметров в поперечнике и на 1 1/2 в глубину. Где кожа толще, как, например, на пятке, там рана делается глубже.
Вампиры никогда не будят спящих, на которых они нападают, и никогда не нападают на людей, только притворяющихся спящими. Я часто пытался поймать их за работой, но без успеха. Они не нападают даже в том случае, когда хотя один из людей не спит. Чтобы достичь своей цели, вампиры носятся над своими жертвами, не садясь на них и не производя ни малейшего шума.
Само собой понятно, что рана такой глубины, какую делают вампиры, не нарушает сна человека только потому, что вампиры впрыскивают в рану жидкость, которая вырабатывается у них во рту или в глотке. Эта жидкость лишает чувствительности место и впрыскивается в кожу после ее прокола. Жидкость препятствует заражению раны, и рана почти тотчас же затягивается, так что от нее не остается следа. Но последствия от потери крови чувствуются человеком в течение нескольких дней.
При нападении вампиры имеют обыкновение не оставлять в себе всю ту кровь, которую они высасывают из своей жертвы. Они оставляют из крови питательные вещества в своем теле, но большая часть крови только проходит через их кишечник и выбрасывается наружу.
Я подвергся нападению вампиров не менее 25 раз, и всякий раз я находил лужицу крови в 10 сантиметрах от того места, где он сосал. К самой же ране кровь никогда не прилипает.
Как много крови может высосать этот маленький зверек видно из случая, о котором мне рассказали.
У одного поселенца вампир ночью поразил 18 кур. Утром нашли их мертвыми, а сам хищник тут же мирно спал, уцепившись за крышу.
Когда вампиры поражали индейцев, которых мы нанимали гребцами, то индейцы настолько обессиливали, что не могли работать по нескольку дней.
Наши первые знакомства
После того как мы открыли виновников нашей слабости, мы начали готовиться к отъезду вниз по течению реки.
Прежде всего встал вопрос о продовольствии. Я решил взять бананы, которые принес с собой Жак. Он упаковал их в узел вместе со своими пожитками. Последние состояли из противня для промывки золотоносного песка, пары ботинок и махете.
Между тем прибыл наш бот с двумя индейцами из Архидоны. Индейцы были малорослы и слабосильны. В это время я не знал так индейцев, как два года позже, иначе я кое-что прочитал бы в их хитрых глазах. Не подозревая ничего, я двинулся в путь.
Мы перетащили все мои припасы в бот, — прекрасную лодку из кедрового дерева. Бот имел 10 метров в длину и в ширину — 75 сантиметров.
В 2 часа пополудни мы тронулись в путь. Я был в радостном настроении, так как мечта моя о путешествии осуществилась. Жак также был рад покинуть место, где совсем не было пищи. Все шло в этот день гладко. Грести на лодке было для нас ново. Каждый поворот реки возбуждал наше любопытство. Шел дождь, но не постоянно, как это было потом в зимние месяцы на реке Напо. Мы быстро подвигались вперед благодаря сильному течению реки. Напо — мощная река в 1350 км длины. Она впадает в Маразион.
В челноке на одном из притоков Амазонки.
Через 3 часа плавания мы пристали к берегу, где Жак показал нам свои способности повара, а индейцы тем временем соорудили навес и накрыли его пальмовыми листьями.
— Ну, Жак, — сказал я, — даю вам клятву, что в эту ночь я убью первого вампира, который приблизится к нам.
Но когда мы утром проснулись, то увидели, что опять подверглись нападению вампиров. Постепенно мы начали сознавать всю безнадежность наших попыток перехитрить вампиров. Ряд ночей с такой же потерей крови, — и мы не в состоянии будем двинуться дальше.
— Но где же наши индейцы? — крикнул я Жаку.
— Они верно собирают ветки, чтобы развести костер, — ответил он.
Напрасно мы ждали час, другой. Никто не приходил. Понемногу нам стало ясно, что мы оставались одни. Индейцы убежали от нас, получив вперед плату, и нам предстояло дальше грести самим. Кое-что из мелочи, что им попало под руку, индейцы унесли с собой. Нам ничего не оставалось, как положиться на самих себя. Мы двинулись дальше. Вскоре мы подъехали к заманчивой песчаной отмели. Я и Жак решили остановиться здесь для обеда. Вечером мы втащили лодку на берег, соорудили шалаш и пошли на охоту.
На четвертый день мы достигли устья Суно, левого притока Напо. Здесь мы встретили колумбийца Мейяса.
— Я занимаюсь торговлей, — говорил он нам. — Сюда я привожу товары из Квито, а отсюда отправляю каучук и золото.
Собиратель каучука в лесу Амазонки. Конец палки, которую собиратель держит в руке, погружается в жидкий каучук и медленно поворачивается. Затем каучук подогревается на огне — и баллон готов.
— А каким же образом вы добываете каучук и золото? — спросил я.
— О, очень просто! — ответил смеясь Мейяс. — Я навещаю окрестные поселки индейцев и обмениваю свои товары на каучук. Торговля идет бойко.
— А какие же товары нужны для обмена? — спросил Жак.
— О, самые разнообразные! «Торговые» ружья, порох, дробь, пистоны, махете и топоры.
— Как «торговые» ружья! — воскликнул я. — Но ведь эти ружья никуда не годятся.
— Их для обмена специально приготовляют в Европе. — пояснил Мейяс. — Они стреляют на расстоянии 12 метров. Из них можно сделать по крайней мере 50 выстрелов. А уж после этого они становятся действительно никуда негодными, как вы сказали, — засмеялся Мейяс. — Но нам от этого только прибыльнее, — продолжал он. — Ведь их владельцы принуждены через некоторое время приобрести себе новые.
— Однако, здорово же вы наживаетесь. — буркнул Жак.
— О, да! — самодовольно ответил Мейяс. — Я имею дом и двух индейцев, которые охраняют мои товары.
Нам с Жаком очень захотелось приобрести порох, дробь, махете и топоры, и мы затеяли с Мейясом мену.
— Что бы вы хотели иметь за ваши товары? — спросил я.
— А вот эти бусы, — ответил он. — Да вот еще эти куски хлопчатобумажной материи.
Во время мены мы разговорились с Мейясом. Он случайно упомянул о существовании неисследованной реки Иазуни, которая впадает в Напо.
— По берегам ее обитают неизвестные племена инфилес, — рассказывал нам Мейяс. — Никто не отваживался проникнуть на Иазуни. Не раз кайхерос, хорошо знающие Напо, побуждали своих индейцев проводить их в лесные дебри на ее берегу.
Рассказывая это, Мейяс не подозревал, что он поднес спичку к пороху. Этот рассказ решил нашу судьбу. Жак, прирожденный золотоискатель, уже представлял себе сокровища древних инков, которые он найдет, а мною овладело страстное желание исследовать те места, где еще не ступал своей ногою белый человек.
Мы отложили свое путешествие на Нью-Йорк и двинулись на Иазуни. Мы оставили все наши припасы и лодку у Мейяса, а сами отправились в соседнее индейское селение, чтобы нанять там индейцев для нашей экспедиции. Через три дня мы нашли несколько индейских хижин. Здесь происходила меновая торговля с окрестными индейцами, доставлявшими каучук. Мое знание местного наречия кетшуа было очень кстати. Нанятые мною люди имели отличный вид. Их предводитель носил имя — Сантъяго.
Но нас ожидало разочарование. Мы должны были просидеть три недели в этой дыре, пока индейцы не окончили свои приготовления к дороге. Затем целый день я потратил на то, чтобы расписывать им, какие прекрасные товары хранятся на станции у Мейяса, из которых они получат свое вознаграждение. Через два дня мы достигли станции.
Быстро вошли мы в дом Мейяса, но, — увы! — оказался пуст.
Закон леса
Мы с Жаком посмотрели в глаза друг другу.
Склад товаров в лесу, принадлежащий кому-либо, считался священной собственностью. Украсть из него что-нибудь являлось худшим преступлением против законов леса. Спустить Мейясу его преступление было невозможно ни для Жака, с его прирожденным чувством справедливости горнорабочего, ни для меня. Каждый про себя решил, что дело этим не может кончиться.
— Я знаю, куда он скрылся, — сказал один из гребцов.
— В таком случае, веди же нас скорее к нему! — крикнул я.
Мейяс не рассчитывал, что другие индейцы, кроме него, могут знать потаенные уголки в каучуковых лесах.
Мы немедленно покинули станцию и отправились в лодке вниз по Напо. На другой день мы достигли устья маленькой, незаметной, но глубокой речки, вышли на правый берег, на то место, откуда по нашему предположению колумбиец свернул в лес. Несколько километров вверх по течению и… ура! Мы нашли устроенный Мейясом постоянный склад для хранения каучука. Здесь никого не было, так как в этом уединенном месте не угрожала никакая опасность. Во всей местности верхнего Напо было не больше двух или трех белых людей, которые здесь работали, а из индейцев никто никогда не трогал складов. Здесь мы нашли главную массу наших запасов. Но теперь нашей задачей было найти самого Мейяса.
Вскоре наши индейцы напали на следы колумбийца. Мейяс носил полотняные ботинки с пеньковой подошвой. След, оставленный им, был ясно виден. Он вел на юг. Мы миновали два места, где Мейяс отдыхал со своими людьми. На третий день нам стало очевидным, что мы можем каждое мгновение их встретить.
Следы показывали, что люди, рассеявшись, занялись сбором гумми и подвигаются вперед медленно. Нам хотелось застигнуть их в то время, когда они сделают привал на ночь. Наконец, мы услыхали глухие удары по дереву. Наш индеец-вожатый остановился и спокойным, но значительным движением подбородка, указал направление, откуда слышался шум. Мы стали медленно подвигаться к лагерю, намереваясь с оружием в руках потребовать от Мейяса отчета. Мы были уже в нескольких шагах от поляны, как нас заметили. Мейяс схватил ружье и устремился к краю поляны. Ничего не оставалось, как стрелять первым… Таков был закон леса…
Через два дня мы были на каучуковой станции некоего гражданина Абарка. Мы рассказали ему о случившемся. Мы облегченно вздохнули, когда узнали, что Мейяс пользовался весьма сомнительной репутацией, и что мы поступили согласно неписанным законам страны.
Жак и я остановились на несколько дней у зажиточного поселенца по имени Андраде. Он принял нас очень радушно. Двухэтажный дом его был окружен с трех сторон верандой. Здесь обедала вся семья Андраде, состоящая из жены, сына и двух дочерей. У Андраде была своя плотничья мастерская, где он изготовлял мебель и сельскохозяйственные орудия.
В первый вечер, когда мы сидели за столом с семьей Андраде, хозяин обратился к нам и спросил:
— Пробовали ли вы когда-нибудь массату?
— Да, мы знакомы с ней, — ответил я.
— В таком случае особенно рекомендую вам эту: ее нажевали мои дочери.
От такой похвалы дочери его густо покраснели.
Я вспомнил свое первое знакомство с массатой у индейцев уйтбос. Это — напиток, который индейцы подают к каждой еде. Его приготовляют женщины. Сваренную кассаву они долго пережевывают, перемешивая ее со слюной, и, переложив пальмовыми листьями, упаковывают в короба. Я помню отвращение Жака к массате, которую нажевывала одна старая женщина. Она имела всего несколько гнилых зубов и работала больше языком. Но в гостях у индейцев мы не могли отказаться от такого угощения.
Тайны леса
Андраде никогда не посещал Иазуни, но он предполагал, что там должно быть много каучука.
— У меня у самого есть намерение когда-нибудь подняться вверх по реке с вооруженным отрядом, если она доступна для плавания, — сказал Андраде. — Местность там населена племенем инфилес.
Вот все, что мы узнали о реке, которую стремились исследовать. Время от времени мы в заманчивых красках рисовали перед нашими индейцами путешествие по Иазуни. Их пугала местность, имевшая дурную славу. Но чрезвычайно высокая плата и обещание вернуться в случае, если нас племя инфилес станет беспокоить, мало-помалу начали склонять индейцев к согласию. Особенно на них подействовало, что после возвращения они будут львами в своем племени.
Мы взяли с собой мяса в свежем и консервированном виде и винчестер для Жака. Эти и другие припасы мы выменяли у Андраде на наши «драгоценные» камни, ожерелья и другие украшения, которые ему очень понравились.
Река имела около 400 км длины. Она была очень извилиста, но узка. В самых широких местах она имела не более 30 метров. По берегам росли деревья. Они сплетались над ней в одну сплошную крышу. Лучи солнца не проникали до воды. Нам приходилось плыть по этим коридорам. Спускавшиеся сверху ветви каждую минуту угрожали опасностью. На Иазуни мы чувствовали себя действительно в самом сердце первобытного леса.
Индейцы работали хорошо. Они занимались охотой и очень удачно. Особенно много попадалось обезьян. Мы насчитали их 13 видов. Обезьяны составляли главную пищу наших индейцев. Но и я стал ценить их мясо и со временем даже находить в нем вкус. Из дичи в изобилии попадались индейские куры и петухи, которых мы стреляли из лодки и потом вынимали из воды. Тапиров мы видели каждый день. Мясо их было очень вкусно и напоминало говяжье. Фазаны, куропатки и различные виды бегающих птиц встречались в изобилии, а стаи разнообразных пород попугаев буквально тучами носились над нами. Словом, — мясом мы были обеспечены с избытком.
Первобытный лес с исполинскими папоротниками на Амазонке.
Рыбы также было очень много. Когда мы проезжали маленькие бухты с чистой прозрачной водой, мы видели плавающих в них рыб. Мы закидывали крючки. Вначале нам не удавалось поймать ни одной рыбы, так как в тот момент, когда мы поддевали ее на крючок, она перегрызала лесу. Тогда я устроил лесу из ключей к сардинным коробкам. И тотчас же была поймана первая рыба. Хотя индейцы нас предостерегали, что рыба кусается, мне удалось вытащить крючок из ее рта. Рыба упала на дно лодки, попав прямо на пятку Жака.
— Ай! — вскрикнул Жак, — она кусается!
Он получил рану от укуса, которая напоминала укус молодой акулы.
Так вот отчего все животные, не имеющие толстой кожи, избегают приближаться к таким местам на реке, где водится эта рыба. Она, как бешеная собака, неистово бросается на животных и человека. И вряд ли человеку удастся живым переплыть реку, кишащую этой рыбой. Она замечательна еще тем, что издает звуки, похожие на слабый лай.
После нескольких дней плавания мы увидали деревья, с которых можно было собирать гумми. Они стояли вдоль берега. Мы попросили индейцев показать нам, как отыскивать и обрабатывать эти деревья. Мы изучали приемы, как отмечать деревья, пробовать сок, испытать дерево по коре и листьям и, наконец, на понравившемся стволе сделать надрез и собирать потом каучуковую смолу. Но к серьезной работе мы приступили несколько позже.
Надрезывание гумми-дерева (или каучукового дерева).
Не одно гумми-молоко, или гумми-смола, вытекает из деревьев в области Амазонки. Индейцы показали нам на Иазуни тайну лесов, которая показалась нам прямо чудом. Однажды утром один из индейцев ударил махете по большому дереву с гладкой корой красно-коричневого цвета и получил из раны пол-литра жидкости. По вкусу и по виду она совершенно походила на молоко. Индеец стал уверять нас, что эта жидкость вкусная и в доказательство выпил ее. Впоследствии мы пользовались ею для кофе, и она вполне заменяла нам молоко.
Упавшие поперек реки деревья иногда совершенно преграждали нам путь. Нам приходилось прорубать в них дыру для прохода лодки. Это была тяжелая работа, так как деревья имели очень крепкую древесину.
Однажды вода в реке так упала, что нам пришлось высадиться на берег и ждать дождя. В несколько часов индейцы соорудили шалаш, куда мы перенесли наши запасы. Перед самым шалашом из обмелевшей реки образовался пруд с текучей водой. На пруду была песчаная отмель.
Рано утром я вошел в этот пруд, чтобы выкупаться. Я думал, что наступил на дно, и вдруг почувствовал, как что-то подо мной зашевелилось.
— Помогите, помогите! — закричал я и бросился вплавь к берегу со скоростью, на какую был способен.
Индейцы прибежали с острыми палками, чтобы заколоть рыб.
Однако, когда мы взглянули в воду, то увидели, что это была анаконда. Чудовищное пресмыкающееся принадлежит к величайшим змеям на земле Анаконда не имеет ядовитых зубов, добычу глотает целиком, после чего погружается в глубокий сон. Наша лодка имела в длину 7 1/4 метров, голова же анаконды равнялась 3 1/3 метра, а вся анаконда достигала 15 метров.
Некоторые путешественники встречали в области Амазонки анаконд еще больше, — до 24 метров.
Анаконда, подстерегающая добычу.
На мой крик прибежал Жак с ружьем. Но анаконда, услыхав шум, исчезла. Быстрота, с какой она двигалась, была изумительна. Что бы было с нашей лодкой, если бы этот исполинский зверь обвился вокруг нас?
Первые следы неизвестного индейского племени
До сих пор мы не встречали ни одного признака неизвестного индейского племени, обитавшего в области Иазуни, как гласила молва. Казалось, что с начала времен никто не вступал в эту страну.
Так велика была уединенность этого первобытного леса. Девственная природа господствовала здесь безраздельно, в этой стране леса и рек. Мы как-будто перенеслись в эпоху за многие сотни тысяч лет назад и ждали, что вот-вот из-за поворота реки покажутся какие-нибудь древние обитатели земли — гигантские животные.
Пошли дожди, вода в реке поднялась, и мы снова двинулись вперед. Индейцы-хумбос, казалось, забыли свой прежний страх перед этой страной. Мы были довольны такими гребцами, так как лучших нельзя было найти в области Напо. Я думал, что наши поиски золота или гумми будут напрасны, но ни то, ни другое не занимало меня. Для меня было важно, что мы первые прокладываем здесь дорогу. С каждым днем мы все дальше и дальше уходили в неизвестное.
Уже 3 недели мы находились в обществе индейцев. За это время мы приобрели много совершенно новых для нас знаний. Мы научились охотиться, ловить рыбу, грести, направлять лодку, разбивать лагерь, и делали это.
Однажды нам пришла мысль — оставить реку, отойти от берега километров на 15 в сторону, разбить постоянный лагерь и уже оттуда начать поиски гумми и индейцев-инфилес. Мы вытащили лодку на берег, оттащили ее на 3 метра от воды, перевернули вверх дном и укрепили. Наши запасы мы оставили тут же и направились искать место для нашего лагеря.
Индеец с верховьев Амазонки. На лице — татуировка.
Утром мы двинулись в путь. Все время нам дорогу пересекала река, которая извивалась, как большая змея. Мы много раз переходили ее в брод и были доведены до отчаяния. Казалось, не было никакой надежды освободиться от нее и получить свободу на том берегу. Наконец, мы пошли в другую сторону и избавились от реки. После двухчасового перехода наш вожатый остановился.
Опять река, — подумали мы.
Но индеец движением подбородка указывал нам на что-то. Мы посмотрели в сторону. Перед нами была тропинка, на которой ясно отпечатались следы человеческих ног.
Это открытие подействовало на нас, как электрический ток. Перед Жаком заблестело золото, из которого, по его мнению, были сделаны все вещи у неизвестного племени. А я был рад подружиться с людьми, которые могли помочь мне исследовать неизвестную страну.
— Это следы охотников, — объяснил нам индеец. — Они ведут вон к той гористой местности, которая виднеется вдали.
Мы были теперь в 18-часовом переходе от нашей лодки. Мы устали и решили раскинуть здесь свой лагерь. Индейцы построили шалаш для меня, для Жака и один для себя. Мы завернулись в свои резиновые одеяла и крепко заснули. Сквозь сон нам мерещилось золото, гумми и неизвестное племя инфилес.
Рано утром лес пробудился и заговорил тысячью голосов. Я проснулся и вышел из своей палатки. Жак еще спал. Я подошел к палатке индейцев.
Увы! — она была пуста…
Ужасный переход
Я стоял и смотрел на пустой шалаш.
Только теперь я понял привычки обитателей здешней страны. Они любили поражать неожиданностью. Их сила была — в искусстве исчезать. Наш лагерь индейцы покидали уже три раза за два месяца. Но нам… нам, очевидно, было предназначено остаться одним и заботиться самим о себе.
Я разбудил Жака.
— Жак, Жак! Вставайте. Мы опять одни. Индейцы покинули нас.
Жак проснулся.
— Проклятая страна! — воскликнул он. — В ней совершенно нет людей, на которых можно было бы положиться.
Однако, в словах было мало пользы. Мы упаковали все, что оставили нам индейцы, и двинулись в обратный путь.
Измученные и грязные, мы к вечеру достигли берега, где оставили лодку. Но каково было наше негодование, когда мы увидали, что лодка и все припасы исчезли. Вместе с лодкой исчезла последняя надежда догнать индейцев, которые так коварно обокрали нас.
Разбитые физически и духовно, мы приготовили свой ужин и легли спать.
На другое утро я разбудил Жака и сказал:
— Жак! А ведь Сантъяго, пожалуй, побоится показаться на реке Напо без нас в нашей лодке. К тому же в Архидоне существует власть, в распоряжении которой находится полиция из туземцев. Украсть у белого лодку считается так же плохо, как украсть лошадь в Соединенных Штатах. На всякий случай нам не мешало бы спуститься по реке на некоторое расстояние и поискать, не спрятана ли лодка где на берегу.
Я не ошибся. Через два часа мы нашли ее.
— Ну, теперь мы можем вновь двинуться вверх по реке! — воскликнул я.
Мысль разыскать инфилес не оставляла нас. Но мы были одни и не могли так быстро подвигаться вперед, как это было с индейцами. Индейцы были мастера своего дела. Но мало-помалу мы начали привыкать к своей новой роли — гребцов, и стали делать в день по 16 километров.
Прошел месяц. За это время мы отлично научились править лодкой. Два раза на нашем пути мы встретили мосты, перекинутые через реку. Они состояли из свешивающихся больших ветвей, связанных лианами. Это было грубое, но надежное сооружение для перехода через реку при высокой воде. Иногда нам попадались следы от человеческих ног, но никогда мы не видали признаков какого-либо жилья.
Однако следы и мосты говорили о том, что здесь пребывает племя инфилес. Мы были уверены, что встретим индейцев выше по реке, и мы спешили подвигаться вперед. Но передвижение на лодке становилось все труднее и труднее. Наклон реки становился все круче круче.
Однажды, мы по обыкновению укрепили наш бот на ночь к свешивающимся ветвям. Сварив ужин и устроив шалаши, мы перенесли в бот все наши припасы, инструменты и ружья и накрыли их пальмовыми листьями. Такая покрышка предохраняла вещи от сырости. После тяжелого трудового дня мы крепко заснули.
В то время как мы спали, вода в реке падала час за часом. Канаты, на которых висела лодка, натягивались все туже и туже. Под влиянием тяжести припасы скатились на один конец лодки, лодка приняла отвесное положение. И вот в ранний утренний час все наше имущество покатилось воду.
Мы проснулись и увидали, что вода в реке упала на 4 1/2 метра. Мы не сразу поняли весь ужас нашего положения. До ближайшей станции нужно было идти целых 60 дней. А у нас от всего нашего багажа остались только два одеяла, два махете и банка сиропу.
Жак бросил яростный взгляд на ненавистную лодку и отвернулся.
— Ах, ты, милосердное небо! — пробормотал он и замолчал.
Слова были слишком бледны, чтобы ими можно было выразить все наше отчаяние.
Мы не могли рассчитывать на то, что нам удастся что-либо спасти из глубокой илистой реки. А что могло плыть из наших вещей, то было уже за много километров от нас. Наши ружья, наши припасы были навсегда похоронены в иле на глубине в несколько метров под быстро текущей водой.
— Жак! В 14 дней мы могли бы достигнуть Напо, если бы имели запас пищи, — сказал я. — Но ее теперь нет у нас. Что же остается нам делать?
Мы начали обдумывать наше положение с разных сторон и пришли к заключению, что единственный выход, это отыскать первый человеческий след и идти по нем как можно быстрее.
— Проклятие! — бранился Жак. — Все эти маленькие тропические реки в Америке отличаются коварством в период дождей. Если бы мы знали это раньше!
Босые, с непокрытой головой, в одних хлопчатобумажных рубашках и штанах, мы двинулись в путь с нашими одеялами и жалкой банкой сиропа.
Что ожидало нас? Ведь мы видели следы всего один раз с тех пор, как вступили в область Иазуни. До них теперь было так много километров. Наша единственная надежда была — удалиться в лес, скрыться от проклятой реки, лишавшей нас средств к жизни.
— Идти вперед! Только вперед! Как можно быстрее, пока не ослабели наши ноги, — сказал я.
И мы шли по лесу, не отмечая знаками на деревьях нашего пути. Какую бы это имело цель, раз возвращение бесполезно? Наше спасение могло быть только впереди. Время для нас было самой драгоценной вещью на свете.
— Скорее вперед!
Мы шли, натыкаясь на острые шипы, росшие повсюду. Они впивались в наше тело, и мы должны были останавливаться на каждом шагу, чтобы вытаскивать колючки. Наконец, мы перестали обращать внимание на что ступали. Мы стремились идти все прямо и прямо.
Сироп из банки был выпит в первый же день. Потом мы несколько раз ополаскивали банку водой и выпивали ее. Только после того, как в банке уже совершенно ничего не осталось, мы бросили ее.
Дождь шел непрерывно. Лес принял невыразимо печальный вид. Земля так напиталась водой, что представляла собой топь. Через каждые два метра красовались широкие пруды.
Наступила ночь. Мы срезали несколько пальмовых листьев и расчистили себе местечко для сна. Мы забрались в наши отяжелевшие, пропитанные водой одеяла и сверху накрыли себя пальмовыми листьями. Таким образом нам удалось уснуть и отдохнуть за ночь.
Утром мы встали освеженные, но во всем теле чувствовался зуд частью от множества царапин, частью от натирания мокрыми ношами.
— Жак! Нам нечего есть. Идемте дальше, вперед, пока мы еще достаточно сильны.
Не успели мы сделать несколько шагов, как глубокий быстрый поток преградил нам дорогу.
— Не может быть, чтобы это была Иазуни. Посмотрите, Жак, какая чистая вода.
Мы переплыли на другой берег и продолжали свой путь дальше. Но через полчаса мы снова должны были остановиться.
— Нам надо держаться прямого направления, — сказал Жак.
Мы опять переплыли реку. Посередине потока Жак закричал мне:
— Бросьте свое одеяло, иначе оно потянет вас на дно!
Наши ноги от постоянных уколов колючек и спотыкания о спутанные корни почти одеревенели, и счастье, что нам некогда было ими заняться. Наше платье было порвано в клочки, из которых торчали шипы.
На другой день голод дал себя изрядно чувствовать. В третий раз мы подошли к реке. Нам ничего не оставалось, как переплыть ее. На другом берегу мы повернули вверх по течению. Мы сделали лишь несколько шагов, как вдруг Жак закричал:
— Идите-ка сюда! Я нашел свежие зарубки от махете.
— Да ведь это наши собственные, — ответил я.
Мы стояли на том месте, откуда второй раз вошли в реку. В два последних часа мы описали полный круг.
Я и Жак опустились на землю и начали обдумывать наше положение. Несмотря на то, что нам приходилось очень туго, Жак не терял способности к остроумию и, обернувшись ко мне, спокойно сказал:
— Если бы я знал, что вы снова вернетесь сюда, чтобы принять ванну, то я подождал бы вас здесь и по крайней мере не потерял последний клочок своей рубашки.
— На каком же собственно берегу мы находимся? — спросил я.
Жак долго смотрел вниз и вверх по течению.
— Бьюсь об заклад, что мы были на этой стороне, — сказал Жак.
Мы повернулись спиной к реке и шатаясь пошли в противоположную сторону. Было около полудня, когда мы снова опустились на землю для отдыха. Жак прислонился к пальме и тотчас же заснул. Тело его сползло на землю, голова повисла на сторону. Стекавшая сверху вода собралась на нем в углублении около ключицы и образовала там лужу.
На третий день голод стал сильно мучить нас. Я сознавал, что скоро мы совсем ослабеем, если ничего не съедим. Полный отчаяния, я при помощи Жака повалил одну маленькую пальму. Мы вырезали сердцевину из ее верхушки и принялись с жадностью уничтожать ее. Она была нежна и вкусом походила на сельдерей. Но наши желудки не в состоянии были переварить эту пищу, и нас тотчас же стошнило.
На третью ночь мы уснули, устроившись опять под пальмовыми листьями. Проснувшись, я увидел, что наши ранки на ногах и теле загноились. Началось воспаление. На нашей коже, сделавшейся чувствительной от постоянной сырости, лопались нарывы. Наши ноги представляли собою сплошную массу гноящихся ран.
Мы напрягли последние силы и медленно пошли вперед. Все чаще и чаще мы отдыхали. Вдруг Жак увидел на одном из суков дерева индюка. Он находился не выше трех метров от земли и, видимо, был не совсем здоров. Жак собрал свои последние силы и бросил в него махете. Мы подняли птицу мертвой.
— Что же мы будем с ней делать? Ведь у нас нет никаких средств развести огонь в этом промокшем лесу, — сказал я.
— А мы попробуем выпить из этой птицы кровь, — ответил Жак, и с этими словами он прильнул губами к теплому еще телу птицы.
Но, увы! Не прошло и минуты, как Жака стошнило. При виде этого я бросил пить кровь и принялся грызть ноги убитой птицы. Но моя попытка не удалась.
Мы оставили индюка и двинулись дальше. Наши голоса звучали глухо, будто кто-то другой говорил за нас. Тучи москитов кружились над нами, но мы уже не обращали на них никакого внимания. Смерть висела над нами, настроение было подавленное, и даже энергия Жака, казалось, иссякла. В этот день мы отдыхали через каждый час. К вечеру мы совсем ослабели и с большим трудом приготовили себе постель из листьев. Всю ночь шел дождь. Он шел гораздо сильнее, чем раньше.
На пятое утро мы проснулись среди огромной лужи. Мы поднялись и шатаясь поплелись дальше.
Около полудня мы наткнулись на бамбуковое заграждение. Оно было перевито колючими растениями. Я уже не мог идти дальше за Жаком. Мои колени подогнулись, и я опустился на землю.
Я хотел сказать Жаку, чтобы он заглянул по ту сторону заграждения и сообщил мне, что там находится. Но язык не слушался меня.
— Сначала заснуть… — глухо промолвил я и потерял сознание.
Меня привел в себя сильный толчок ногой. Я открыл глаза и увидел Жака. Он стоял около меня и кричал хриплым голосом:
— Вставайте же, наконец! Я нашел дорогу.