"НАВЯЗЧИВАЯ ИДЕЯ"
Ещё в 1930 году лётчиком Бесфамильным всецело завладела идея, которую большинство его друзей сдержанно называло "довольно странной". Тем не менее, Бесфамильный мог говорить на волнующую его тему с каждым встречным по часу и больше. Многим идея Бесфамильного казалась беспочвенной мечтой, и лётчика стали называть мечтателем, а стенгазета аэропорта изобразила его стоящим среди льдов и беседующим с белым медведем.
– У тебя, брат, навязчивая идея, – сказал однажды лётчик Блинов, выражая этим общее мнение.
– Ни черта вы все не понимаете! – волновался Бесфамильный, и на его свежем, молодом лице отражалась самая искренняя обида. – То, что я задумал, я осуществлю. Дайте мне три самолёта, и я докажу, кто прав.
Но Бесфамильному никто не собирался предоставлять самолётов, и его идее было суждено ещё несколько лет оставаться известной лишь узкому кругу товарищей. Оставаясь во власти своего проекта, Бесфамильный продолжал аккуратно выполнять обязанности рядового линейного лётчика. Он завтракал в Москве, обедал в Казани или Харькове, ужинал в Ростове или Свердловске. Почти ежедневно он видел сверху, из пилотской рубки, примелькавшиеся тёмные квадраты полей и лесов с проблесками озёр и рек. Изученные до последнего кустика пейзажи менялись на глазах Бесфамильного. Пролетая снова по старой знакомой трассе, он с удивлением толкал сидящего рядом механика Егорова. Старый лётный спутник Бесфамильного понимающе кивал головой и, показывая на карту, разводил руками. То здесь, то там на их пути, словно мираж, возникал огромный город или грандиозная стройка на том месте, где карта отмечала еле заметную деревушку.
Стремительными темпами менялась карта Союза. Страна росла и крепла. То, что ещё несколько лет назад казалось фантастическим, – осуществлялось в масштабах, значительно превышавших любую фантазию. Могучий рост техники страны социализма показал Бесфамильному, что и его мечта может воплотиться в действительность. Он решил проверить свои планы, сделать научно обоснованный расчёт и добиться их реализации. На его книжных полках появились труды великих завоевателей севера – Амундсена, Норденшельда, Нансена.
Засев за книги, Бесфамильный узнал, что его идея является всего лишь "авиационным преломлением" теории ледовых дрейфов, блестяще разработанной Фритьофом Нансеном. Обдумывая прочитанное, он понял корни неудачи экспедиции Седова, тяжёлую драму англичанина Скотта, и его любимой поговоркой стало выражение, приписываемое Амундсену:
– Я достиг полюса потому, что в числе прочего снаряжения не забыл взять с собой ножницы и бритву…
Усвоив эту мысль и поняв причины неудач великих исследователей Арктики, Бесфамильный положил в основу своего проекта три принципа: мужество, тщательность и осторожность.
Немало времени прошло до тех пор, пока идея прочно легла на солидный научный фундамент. Лётчику пришлось тщательно изучить все существующие карты Арктики, опыт всех предыдущих полётов и почти все научные труды на эту тему. Этим кончилась теоретическая разработка идеи. Но, прежде чем предложить свой проект, он решил испытать некоторые его детали на практике, в условиях крайнего севера. В 1932 году Бесфамильного по его просьбе с работы на линиях европейской части Союза перевели на север.
***
…В эту ночь разгулялись грозные силы севера. Пронзительно выла пурга, гремели ломающиеся о берег льдины. В маленьком домике на острове Моржовце за стаканом чая коротали часы несколько человек, крепко спаянных узами дружбы. Посреди комнаты верхом на стуле сидел лётчик Бесфамильный. Его окружали товарищи по полётам – бортмеханик Егоров, радист Шведов и метеоролог Байер. Никому из них сейчас не хотелось вспоминать о том, что всего несколько часов назад они летели над полями битого льда, над дымящимися в испарениях разводьями Белого моря…
Все внимательно слушали рассказ Бесфамильного и рассматривали вычерченную им карту.
– Вот отсюда, – ровным голосом говорил лётчик, показывая карандашом место на карте, – с мыса Барроу, вылетел к полюсу американец Эйельсон. На борту его самолёта был лишь один пассажир – учёный Вилькинс. Примерно в этом пункте – далеко от цели – у самолёта остановился мотор. Двенадцать суток лётчик и учёный, покинув обломки самолёта, шли пешком. На тринадцатые сутки американский миссионер встретил их в сорока пяти километрах от мыса. Это путешествие стоило Эйельсону двух пальцев на ноге и одного на руке. Всё же через год он добился своего, пролетев над всей Арктикой от Барроу до Шпицбергена. Это был замечательный полёт, но он не поучителен для нас: во-первых, северный полюс остался в стороне от пути Эйельсона, а во-вторых, удача была чисто случайной. В следующий раз счастье ему изменило, и погиб этот отчаянный лётчик, выручая купца Свенсона, заморозившего ценную пушнину на мысе Северном. Попав в пургу, он разбился вместе со своим механиком Борландом…
Единственным человеком, достигшим северного полюса на самолёте, был американский адмирал Бирд. Он вылетел в 1926 году с острова Шпицбергена, опередив готовившегося к полёту Амундсена. К сожалению, этот перелёт преследовал не научные, а рекламные цели: его финансировал Форд, имя дочери которого было написано на фюзеляже самолёта Бирда.
Другое дело, – продолжал Бесфамильный, – полёты дирижаблей "Италия" и "Норвегия". Летавшие на них учёные Амундсен и Нобиле, несмотря на своё кратковременное пребывание над полюсом, сделали ряд ценных научных наблюдений. Как вы знаете, экспедиция Нобиле на дирижабле "Италия" закончилась трагически: дирижабль разбился, а участники экспедиции остались живы только благодаря самоотверженной работе краснознаменного ледокола "Красин" и наших лётчиков.
После этой неудачной экспедиции старик Амундсен вторично, и снова неудачно, пытался достичь полюса воздушным путём. Он вылетел со Шпицбергена на двух летающих лодках, доставленных туда пароходом. Неподалёку от полюса один из его самолётов вышел из строя и сделал посадку на лёд. Пришлось прервать перелёт и пойти на выручку потерпевшим аварию товарищам. Отремонтировать потерпевший аварию самолёт не удалось, и участники экспедиции, так и не достигнув полюса, были вынуждены на втором самолёте вернуться на Шпицберген…
Бесфамильного и самого увлёк рассказ. Он уже ходил по комнате, едва не касаясь головой низких, почерневших от времени потолочных балок. Вокруг маленького стола, как скатертью накрытого картой Арктики, в различных позах сидели его товарищи. На столе, прямо на карте, стояла простая керосиновая лампа и лежал небрежно брошенный карандаш. За этот час никто не переменил позы, никто не сказал ни слова – все были увлечены рассказом Бесфамильного. Этим людям почти ежедневно приходилось видеть суровую красоту севера, испытывать на себе почти всё, что рассказывал о других Бесфамильный. И его слова для них были полны глубокого содержания, звучали особенно убедительно.
– Многие пытались достичь полюса воздушным путём, – продолжал Бесфамильный. – Но сесть на самом полюсе до сих пор не удалось ни одному самолёту, ни одному дирижаблю. Я много читал на эту тему и пришёл к выводу, что это происходило потому, что ни одна из прошлых экспедиций не была достаточно хорошо снаряжена. Это отлично понимали такие большие учёные, как Амундсен и Нансен, но недостаток средств вынуждал их идти на риск. Буржуазия не особенно-то щедра там, где она не видит прямых выгод! Лётчики же типа Эйельсона шли на безрассудный риск сознательно, ибо он мог их сделать героями, чемпионами. Их полёт был рассчитан только на сенсацию, только на щекотание нервов их богатых покровителей. Да, я пришёл к убеждению, что капиталистическим странам, которые продолжают кичиться своей культурой и цивилизацией, был и будет не под силу такой большой размах научной работы. То, что было сделано до сих пор, – это не изучение Арктики! Другое дело, если снарядить такую экспедицию, которая могла бы с наименьшим риском достичь северного полюса и провести на нём хотя бы неделю-другую, поизучать как следует полюс, подрейфовать со льдами! Это кое-что дало бы мировой науке…
– Прекрасная идея! – неожиданно нарушил общее молчание обычно вялый и незагорающийся Байер. – Что ж, организуйте экспедицию, Бесфамильный, я охотно полечу с вами. Побывать на полюсе – моя давнишняя мечта!
– Ну, и меня, Бесфамильный, тоже возьми. Я ведь немало с тобой полетал, – попросил радист Шведов.
– А я что же, рыжий? – весело спросил Егоров. – На самом деле – организуй экспедицию, Миша!
Бесфамильный улыбнулся и развёл руками. Что он мог сказать своим друзьям, доверяющим ему ежедневно свои жизни, совершающим вместе с ним рискованные полёты над горлом Белого моря?
– Нет, ребята, пока это ещё только мечта, мечта пилота, – задумчиво сказал он, аккуратно свёртывая карту.
Поняв настроение Бесфамильного, приятели удержались от обычных шуток. Остаток вечера прошёл в молчании.
***
"Мечтателем считают меня товарищи, – вспоминая свои беседы в аэропорту, думал Бесфамильный, ворочаясь в ту ночь на постели. – Но я не бесплодный мечтатель. Я добьюсь своего! Мы разгадаем загадку полюса! Мы – "мечтатели" и "фантазёры" – найдём таинственную преграду, упираясь в которую льды создали здесь этот грандиозный ледовый погреб. Мы, советские люди, сбросим покрывало с этой тайны!"
Спустя год, возвращаясь с Ляховских островов, куда он доставил врача и противоцинготные средства, Бесфамильный потерпел катастрофу. Через несколько месяцев его, искалеченного, привезли на пароходе в Красноярск. Лёжа в больнице, он скрежетал зубами от бессилия, слушая по радио сообщения о героических перелётах наших лётчиков, устремившихся на помощь людям раздавленного льдами "Челюскина". Лётчик немало перестрадал в эти дни. Моральные переживания, сопряжённые с сознанием собственного бессилия в такой важный момент, и нечеловеческая боль во всём теле от полученных во время последней катастрофы переломов и ран надолго приковали его к постели. И только исключительно крепкий организм, железная воля, неистребимая любовь к своему делу и искусство лучших врачей, которых бросила к нему на помощь его великая родина, снова возвратили его в ряды советских лётчиков.
Два года упорной борьбы за жизнь, за здоровье – и в 1935 году Бесфамильный снова сел за штурвал своей крылатой машины. Та же мечта по-прежнему не оставляла его. Он всё ещё надеялся совершить полёт на полюс. И эта надежда заставляла его неустанно овладевать искусством "слепого" полёта, полёта только по приборам.
Зимние ночи стали любимым временем полётов Бесфамильного. Ни шторм, ни пурга не останавливали его. Он был счастлив, когда его самолёт, окутанный полосами бьющего из выхлопных труб огня, нёсся во тьме и освещённые фарами снежинки огненными точками били по козырьку.
Утром, уже позабыв ощущение ночного полёта, выйдя после краткого сна из ночного санатория Харькова или Ленинграда, он покупал свежий номер "Правды". И тогда коммунисту Бесфамильному казалась особенно прекрасной и почётной его работа по перевозке матриц газеты коммунистической партии Союза.
Так проработал Бесфамильный ещё два года. Его грудь украшал уже орден, которым наградило его правительство за смелые полёты в любое время года и в любую погоду. Всё казалось радостным, безмятежным и простым до тех пор, пока случайно (это было в 1937 году) он не прочёл в газете небольшую заметку о последних работах академика Беляйкина. Эта заметка до глубины души взволновала лётчика, наполнила его сердце радостью. Ещё бы! Заметка воскрешала его мечты, ставила их на грань действительности. Теперь у него есть надёжный единомышленник. И не какой-нибудь "мечтатель", а академик, имеющий мировое имя.
В маленькой газетной заметке, словно в зеркале, Бесфамильный увидел свою мечту. И не только это! Он узнал из неё, что освоение полюса включено в план великих работ нашей родины, а раз так, значит его проект вызовет необходимый интерес, сам он полетит на северный полюс, его сокровенная мечта осуществится.
Лётчик немедленно написал письмо академику и приложил к нему свой проект. Через день он получил ответ, подписанный секретарём академика. Секретарь писал лётчику, что его "проект заслуживает внимания и в самое ближайшее время, когда академик разгрузится от очередной работы, будет передан ему на рассмотрение".
***
Вечер дня своего рождения Бесфамильный решил провести дома. Взгрустнулось. Его не радовал ни весёлый щебет шестилетнего сына Мишки, ни внимание жены, подарившей ему в этот день толстый сборник "Воздушные завоеватели севера".
"Вот и тридцать пять стукнуло, – думал он. – Скоро Мишка вырастет, будет папку старенького на самолёте катать. Состаримся мы с моей старухой, а мечта так и не осуществится…"
Резкий телефонный звонок прервал его вяло бредущие мысли.
– Миша! – раздался голос жены из соседней комнаты, – тебя к телефону.
– Вспомнили, черти, – весело сказал он жене, входя в комнату, – наверно, кто-нибудь из ребят поздравить хочет.
– Лётчик Бесфамильный? – послышался в трубке незнакомый голос.
– Да, это я.
– Мне поручено сообщить вам…
Не веря своим ушам, Бесфамильный прослушал сообщение о том, что его проект, внесённый академиком Беляйкиным в правительственную комиссию, ею принят.
– Что, что? – переспросил он. – Неужели проект утверждён?
– Им очень заинтересовались. Приходите завтра ровно в девять. Пропуск на ваше имя выписан…
Трубка со звоном упала на блестящий рычаг телефона, а через минуту маленький Мишка притворно вырывался из объятий танцующего отца и вопил на всю квартиру:
– Да пусти ты, папка! Пусти, говорят! У меня самолёты улетают в семь утра…
Наблюдавшая эту сцену худенькая блондинка в сером домашнем платье – жена Бесфамильного – улыбалась, не зная, что этот телефонный звонок принесет ей с Мишкой немало новых волнений и тревог…
НА СЕВЕР!
К 1938 году Великий северный морской путь был освоен советскими мореплавателями. Архангельский порт принимал и отправлял множество судов, следовавших Большой морской дорогой. Наступил период кипучей деятельности советских учёных. В течение коротких навигационных месяцев из Архангельска отправлялись на север десятки научных экспедиций. Прошло то время, когда проводы или встреча экспедиции были целым событием! Теперь подобные события примелькались, стали обычным, будничным делом. И тем не менее 18 июля провожать экспедицию академика Беляйкина и лётчика Бесфамильного собралось почти всё население города.
Начальником экспедиции на северный полюс был назначен академик Юрий Давидович Беляйкин, – тот самый Беляйкин, краткое сообщение о последних работах которого в своё время так глубоко взволновало Бесфамильного. Юрий Давидович был, пожалуй, самым молодым среди крупных научных работников Арктического института. Рано начав исследовательскую работу в Арктике, он скоро завоевал мировое признание своей теорией ледовых дрейфов. Ко времени своей последней экспедиции Беляйкин с гордостью носил не только почётное звание академика Советской страны, но и звание доктора наук ряда крупнейших стран Европы и Америки.
В этом серьёзном учёном не было и тени "профессорской" сухости и кичливости своим положением. Среднего роста, подвижной и ловкий, с неизменным пенсне на носу, в компании он всегда был увлекательным рассказчиком, а иногда был не прочь даже спеть шутливую песенку под собственный аккомпанемент. Но, когда этого требовало дело, он умел быть жёстким и требовательным начальником.
В 1938 году Арктический институт поручил Беляйкину проверить на практике свою теорию ледовых дрейфов. Подоспевший проект Бесфамильного оказался очень кстати. В нём была блестяще разработана вся практическая сторона предстоящей экспедиции – как раз то, над чем уже не один месяц бился академик. Словом, проект Бесфамильного удачно дополнял проект Беляйкина и стал той благодатной почвой, на которой выросла тесная дружба этих двух незаурядных людей.
Сейчас они сидели рядом в тщательно отделанной каюте нового ледокола "Иосиф Сталин", ошвартованного у причалов "Архангельска. Здесь же находились все участники предстоящей экспедиции. Шло последнее перед отплытием совещание.
Беляйкин только что зачитал свой приказ №1, в котором были изложены общие задачи экспедиции и частные задачи трёх её лётных групп, возглавляемых лётчиками Бесфамильным, Блиновым и Ивановым. О том, что Бесфамильный назначен заместителем начальника экспедиции и начальником её лётной части, всем было известно раньше.
Покончив с приказом, Беляйкин добавил:
– Правительство предоставило в наше распоряжение первоклассную материальную часть. В самолёты, которыми командует Бесфамильный, вложено всё, о чём может только мечтать исследователь Арктики. Оба наши ледокола – и "Иосиф Сталин" и "Вячеслав Молотов" – построены и оборудованы по последнему слову техники. Достаточно сказать, что мощность машин каждого из них достигает шестнадцати тысяч индикаторных сил. Словом, созданы все условия для успешного завершения экспедиции. Тем не менее при выполнении поставленных задач нам придётся преодолеть немало трудностей. Кто знает, может быть, даже не всем суждено вернуться обратно… Суровые условия Арктики, её коварная погода грозят нам тяжёлыми неожиданностями.
Успешно преодолеть трудности и оправдать оказанное доверие мы сможем только в том случае, если руководящими принципами нашей работы будут железная дисциплина, решительность и осторожность. Предупреждаю, что эти принципы мною неукоснительно будут проводиться в жизнь…
На этом совещание закрылось.
На другой день трудящиеся Архангельска пришли проводить экспедицию. Начался митинг. Трибуной служил капитанский мостик ледокола "Иосиф Сталин". Ещё с утра, готовясь к митингу, радисты экспедиции установили там микрофон. Каждое слово оратора было слышно каждому из тысячной толпы, густо покрывшей берег.
С трибуны, сменяя друг друга, говорили представители партийных и советских организаций города. В их речах звучало искреннее, дружеское пожелание счастливого пути.
– Мы уверены, – говорили они, – что в будущем году будем встречать вас победителями Арктики! Мы уверены, что вы с честью выполните труднейшее задание партий и правительства!
Последним выступил Беляйкин.
– Товарищи! – начал он. – Наш поход организован в основном по плану лётчика Бесфамильного, предложившего новую теорию ледовых дрейфов. Наша задача – попытаться достичь на самолётах северного полюса, возможно дольше пробыть на нём, изучая направления ледовых дрейфов, и выяснить возможность организации постоянной базы для будущей трансарктической воздушной линии из Европы в Америку.
Кто знает, какие блестящие перспективы откроются перед советской страной, если подтвердятся наши предположения! Тогда арктический бассейн перестанет быть мировым ледником. Он перестанет влиять на климат нашей страны. Мы овладеем тайнами заготовки погоды, подчиним её общему плану нашей хозяйственной жизни. И это не утопия! Это тщательно продуманная жизненная теория. Частично она уже осуществлена. Я говорю о службе погоды, созданной при Наркомземе. Её работа блестяще доказала, что мы можем в случае необходимости искусственным путём вызывать дожди в засушливых областях и прекращать их в тех местностях, где влаги выпадает слишком много. Ведь прекращаем же мы снегопады, мешающие уличному движению наших столиц! На нашу экспедицию возложена первая часть этой великой работы, которая под силу только нашей богатой родине, руководимой коммунистической партией…
Огромная толпа, собравшаяся перед ледоколом, как бы замерла, впитывая в себя каждое слово молодого академика. Однако его речь слушали не только трудящиеся Архангельска. С борта ледокола она передавалась по радио во все уголки земного шара.
– Товарищи! – продолжал Беляйкин. – Мы расстаёмся с вами на долгий срок. Один из наших ледоколов – "Вячеслав Молотов" – отправится отсюда на остров Шпицберген. Там, под руководством лётчика Блинова, организуется первая база наших полётов к полюсу. На ней будут находиться два самолёта: трёхмоторный "Г-1" с экипажем в пять человек и одномоторный "П-6" с экипажем в два человека.
Большая часть членов нашей экспедиции на втором ледоколе – "Иосиф Сталин" – отправляется на Землю Франца-Иосифа, в бухту Тихую. Там, в нашем полярном советском городке, остальные лётно-технические силы экспедиции будут разделены на две части – лётную группу Бесфамильного и лётную группу Иванова. Бесфамильный будет располагать четырёхмоторным самолётом "Г-2" и одномоторным "В-45". В распоряжении Иванова также будут находиться два самолёта, но меньшей мощности: двухмоторный "З-1" и одномоторный "П-6".
Выполнение задачи экспедиции начнут самолёты Иванова. Сразу же после прибытия ледокола на Землю Франца-Иосифа они отправятся на север, где проведут ряд экспериментальных полётов. Цель этих полётов – подготовка к выполнению основной задачи группы: организовать промежуточную базу, обеспечивающую с наименьшим риском полёт Бесфамильного и Блинова на северный полюс. База эта должна находиться, примерно, на восемьдесят пятом градусе северной широты, между тремя точками: полюс, остров Шпицберген и Земля Франца-Иосифа.
Весной, с наступлением первых светлых дней, группы Бесфамильного и Блинова из двух точек одновременно вылетят на полюс…
Охарактеризовав главнейших участников экспедиции, Беляйкин закончил:
– С нами отправляются крупнейшие представители науки. В нашей экспедиции собраны лучшие авиационные силы. Мы вооружены передовой советской техникой. Словом, мы имеем все условия к тому, чтобы на сто процентов выполнить задание. И от имени всех участников похода заверяю вас, что все мы горим желанием выполнить его как можно лучше. Решение наше твёрдо и непоколебимо.
– До свидания, товарищи, до свидания!..
Под торжественные звуки "Интернационала" оба ледокола двинулись к выходу в море. На мостике ледокола "Иосиф Сталин", окруженный лётчиками, стоял начальник экспедиции академик Беляйкин. Его рука слегка касалась козырька форменной фуражки.
***
Через день, выйдя в Баренцево море, ледоколы расстались. "Вячеслав Молотов" взял курс на норд-вест, направляясь к острову Шпицбергену. "Иосиф Сталин" продолжал свой путь к Земле Франца-Иосифа. Борта обоих судов облепили люди. Они махали фуражками, платками, кричали, желая друг другу доброго пути.
Ледоколы быстро расходились. Разбредались по своим каютам люди. И только лётчик Иванов долго не отходил от борта, удерживая в поле зрения своего десятикратного бинокля маленькую фигурку в кожаном пальто. Ему было жаль расставаться с Аней Бирюковой, бортмехаником самолёта Блинова. И ему было непонятно, почему рядом с ней, странно близко, почти прижавшись, стоит метеоролог Грохотов… Что-то похожее на досаду почувствовал Иванов в эти минуты.
***
Ледокол "Иосиф Сталин" шёл полным ходом. Ветер свежел. Начиналась качка. И, как ни странно, её первыми жертвами стали глава экспедиции Беляйкин и лётчик Бесфамильный. Оба позеленели, увяли, но пытались делать вид, что "всё в порядке". Однако, чем больше усиливалась качка, тем чаще выбегали они из своих кают: их рвало.
– Чёрт знает что такое! – возмущался Бесфамильный. – Кажется, немало мне приходилось летать за свою жизнь, в каких только переделках я ни был. Бывало по двести метров вверх и вниз бросало, и никогда ничего подобного не случалось. А тут вот – на тебе!..
Тяжело приходилось и Беляйкину. Но ветер, как назло, крепчал и качка усиливалась. Ледокол бросало не меньше чем на 45°. По совету врача экспедиции, Беляйкина и Бесфамильного уложили в постели.
Вскоре морской болезнью заболело ещё несколько участников экспедиции, но большинство хорошо переносило качку. Чтобы как-нибудь убить время, радист Слабогрудов придумал игру: банки катать. Банки с консервами укладывались у стены. Как только ледокол накренялся, банки с грохотом катились через всю каюту. Чья скорее стукалась о противоположную стенку – тот и выигрывал.
Несмотря на несложность, игра увлекала и становилась азартной. Играли на папиросы.
Качка прекратилась только к вечеру второго дня. Беляйкин и Бесфамильный вылезли из своих кают, но ужинать не стали.
За первые же дни пути участники экспедиции успели ближе познакомиться друг с другом и даже подружиться. Как это зачастую бывает, многим были даны прозвища. Радиста Слабогрудова называли Чахоточным, штурмана Фунтова – то Фунтиковым, то Килограммовым, а весёлого журналиста Егора Уткина – Жоржем Уткиным, или – короче – Жуткиным.
Радиостанция ледокола непрерывно поддерживала связь с Москвой, бухтой Тихой и ледоколом "Вячеслав Молотов". Почти все успели послать радиограммы своим родным и получить ответы. У лётчика Иванова родных не было. Он послал радиопривет Ане Бирюковой, но ответа не получил…
Чистая вода уступила место мелкому битому льду, а его сменили тяжёлые, толстые льдины. Но мощный ледокол, форсируя льды, по-прежнему легко продвигался вперёд.
Дни проходили за днями в утомительном однообразии. Вокруг расстилалась белая пустыня громоздящихся друг на друга льдин, то там, то здесь прерываемая чёрными полосами разводий. Однообразие настолько утомляло, что приуныли даже записные весельчаки, вроде Уткина. Наконец судьба сжалилась над участниками экспедиции и послала им неожиданное развлечение.
– Справа по борту медведи! – крикнул радист Слабогрудов.
Все бросились к борту. Действительно, далеко впереди ледокола на белом фоне льдов можно было различить два жёлтых комочка.
Люди оживились. Рьяные охотники бросились вниз за винтовками. Но их радость чуть было не потухла после скептического замечания капитана.
– Где вы нашли медведей! – спросил он. – В этих местах уже года два никакой живности не встречается…
Ледокол быстро приближался к заинтересовавшим всех жёлтым комочкам. Расстояние уменьшалось с каждой минутой. Скоро все ясно увидели двух огромных медведей, поднявшихся на задние лапы. Сомнений как будто больше не могло быть, но капитан продолжал недоумевать:
– Откуда здесь медведи! Неужели их до сих пор не распугали чуть не ежедневно проходящие суда?
Кто-то остроумно разрешил сомнения капитана:
– Да это не наши, не советские! Они, наверное, из норвежского сектора пришли. У них потише…
Медведи внимательно смотрели на приближающийся ледокол. Лишь только после того, как выдавливаемые им ледяные поля стали перемещаться, оба зверя бросились влево.
Чтобы избежать беспорядочной стрельбы, Беляйкин разрешил стрелять только двоим: метеорологу Байеру и гидрографу Семёнову. Оба немедленно промазали.
– Нечего сказать, снайперы, – засмеялись кругом.
– Дайте мне, – заявил Иванов, отняв винтовку у Байера.
Он быстро прицелился и нажал спуск. Медведь помотал головой, но продолжал бежать. Вторая пуля покончила его расчёты с жизнью.
Раздался ещё выстрел. На этот раз Семёнову повезло. Его пуля ранила второго медведя в спину.
– Постой, не порть шкуру, – отстранил неудачного стрелка Иванов и выпустил третью пулю.
Он целился в голову и попал.
Меткий стрелок был награждён громом аплодисментов.
"В любви не везёт, так зато хоть стрелять умею", – грустно подумал Иванов…
На другой день впереди по курсу показалась чёрная гористая полоса Земли Франца-Иосифа. Держа курс на остров Гукера, ледокол вошёл в спокойную, чистую от льда бухту Тихую. Отсюда должен был начаться самый трудный этап небывалой в мире полярной экспедиции…
ДВА АВРАЛА
Экспедиция прибыла на Землю Франца-Иосифа в конце июля – в самом тёплом месяце этих мест. Средняя температура этого "самого тёплого" месяца чаще всего равняется нулю.
Оборудованный радиопеленгатором, ледокол "Иосиф Сталин" без лоцмана вошёл в бухту Тихую и бросил причалы у новенькой пристани советской колонии. На берегу бухты раскинулся целый городок: несколько десятков стандартных деревянных домиков, салотопенный завод, электростанция. Новому человеку бросалось в глаза высокое здание клуба и поднимающиеся в небо мачты правительственной радиостанции с красными флажками. Здесь, добывая моржа, белугу и нерпу, постоянно живут советские колонисты-промышленники. Каждый год они принимают в свою семью группу учёных-зимовщиков, ведущих неустанные наблюдения за капризной погодой Арктики.
Огромная подкова бухты с трёх сторон окружена чёрными, обледенелыми скалами. Кое-где скалы отступают, образуя широкие отмели. В глубине острова скалы переходят в голые, каменистые горы, покрытые грязным, тающим льдом. Ни кустика, ни деревца – суровое, неприглядное место!
Сейчас над островом Гукера ярко сияло незаходящее солнце. Ему недолго осталось властвовать. Через пару месяцев и остров и всю Землю Франца-Иосифа покроет непроглядная тьма долгой полярной ночи, изредка оживляемой чудесными вспышками северного сияния. Наступит зима, суровая и длительная: в году здесь насчитывается всего двадцать безморозных дней! Только что проглянувшая земля снова покроется толстым слоем снега. И над затерявшимся в безбрежном океане льдов клочком земли запоют свою буйную песню штормовой ветер и его верная подруга – снежная пурга…
Долгая полярная ночь не вносила уныния в жизнь самого северного советского городка. Незримыми нитями радио его жители крепко связаны со своей родиной. Они всегда в курсе кипучей и многообразной жизни Большой земли. Днём клуб городка превращался в школу, где впитывали в себя начатки знаний малыши, а вечером сюда собирались взрослые, чтобы почитать, поговорить, послушать радио из далёкой Москвы…
До наступления полярной ночи остались считанные дни, а ледоколу ещё предстояло пробиться как можно дальше на север, чтобы дать возможность группе Иванова совершить несколько экспериментальных полётов. Начальник экспедиции очень дорожил временем, поэтому на ледоколе сразу же был объявлен аврал. Нужно было выгрузить на берег два самолёта лётной группы Бесфамильного, три разборных дома, авиационный бензин и продовольствие.
Весело и энергично работали все – от рядового матроса до капитана, от журналиста Уткина до начальника экспедиции академика Беляйкина. К вечеру на берегу выросла огромная груда ящиков и строительных материалов.
По времени суток должна была наступить ночь, но над бухтой по-прежнему сияло солнце. Светло, как днём! Прервав аврал, эту ночь участники экспедиции провели на ледоколе, оставив дежурных на берегу.
Утром аврал возобновился. Принялись за самое ответственное дело – за выгрузку самолётов. Немало труда надо было потратить, чтобы снять с ледокола фюзеляж четырёхмоторного самолёта "Г-2" – махину весом в несколько тонн. Всё же к полудню фюзеляж покоился на берегу, установленный на подпорках.
Механик Егоров заботливо осматривал тело своей машины, отгоняя назойливых ребятишек:
– А ну, не мешайте!.. Не лезьте!..
Но ребята лезли, и избавиться от них не было никакой возможности.
– Братцы, да здесь кухня! – вдруг закричал один из них.
Воспользовавшись тем, что Егоров был занят, он добрался до иллюминатора и заглянул в него. Вмиг все ребятишки, толкая друг друга, устремились к иллюминатору.
Паренёк не ошибся. В конце фюзеляжа самолёта Бесфамильного была действительно устроена маленькая плита. С помощью аккумуляторов на ней можно было разогреть консервы или сварить кофе. Конструктор предусмотрел эту мелочь, зная, сколько сил сохранит пассажирам самолёта глоток горячего кофе во время полёта над ледяными просторами Арктики, во время длительной стоянки на полюсе…
Кухня быстро надоела ребятам, и, перебираясь от иллюминатора к иллюминатору, они сделали немало интересных открытий. Висящие на резиновых амортизаторах аккуратные лакированные ящики рации на них не произвели особого впечатления. Зато бурю восторга вызвала "спальня" – пассажирская кабина самолёта, оборудованная шестью откидными койками.
Многомоторные самолёты экспедиции были рассчитаны не только на полёты, но и на зимовку в Арктике. Перед тем, как направить машины в экспедицию, их заново переоборудовали по чертежам Бесфамильного и под его руководством. И теперь, представляя собой снабжённые всем необходимым жилища, они обеспечивали участникам экспедиции максимум удобств для работы в любых условиях. Немудрено, что ребята с Земли Франца-Иосифа так восторженно отнеслись к такому самолёту. Да что ребята! Видавшие виды взрослые жители полярного городка с не меньшим удивлением рассматривали самолёт Бесфамильного. Гордый своей машиной, Егоров с видимым удовольствием отвечал на многочисленные вопросы:
– Мощность? – повторял он вопрос и сейчас же отвечал: – Мощность, товарищи, серьёзная – больше трёх тысяч сил. Четыре мотора по восемьсот сил каждый… Поднять сколько может? Около шести тонн…
В это время с берега, где продолжалась разгрузка ледокола, раздался крик. Несколько минут спустя к Егорову подошёл Уткин. Пальцы на его правой руке были забинтованы, и он бережно нёс руку на груди.
– Что с тобой?
– Да вот, первой жертвой Арктики стал – ящиком отдавило.
– Совсем?
– Нет, доктор сказал, что пустяки.
– Ну, раз доктор так говорит, значит дело крематорием не пахнет, – успокоил Егоров. – А как там с крыльями и моторами?
– Уже на берегу…
Как бы подтверждая слова Уткина, из-за угла ближайшего дома показался увязающий в береговой гальке трактор и группа людей, тащивших волоком заключённое в деревянные формы огромное крыло. Люди помогали буксующей машине.
– Ра-азом взяли!.. Ещё взяли!.. – покрикивал Слабогрудов, упираясь плечом в деревянную обшивку крыла.
Рядом с ним трудился худенький Беляйкин. Он ежеминутно поправлял мешавшее пенсне и вытирал обильно выступивший на лице пот.
К вечеру крылья были прочно укреплены рядом с фюзеляжем.
– Покойся, милый друг, до будущей весны, – произнёс Егоров, закутывая брезентом свой любимый самолёт. – Скоро тебя засыплет снегом, и будешь ты спать без просыпу всю долгую зиму…
***
После бани и ужина участники экспедиции, моряки ледокола и почти всё население городка собрались в зале клуба. Здесь Беляйкин огласил свой приказ №5, от 31 июля 1938 года:
"Объявляю следующий план дальнейших работ нашей экспедиции:
§ 1
На рассвете 1 августа ледоколу "Иосиф Сталин" отправиться на север, приняв на борт экипажи самолётов "З-1" и "П-6". Лётчикам Иванову и Титову подготовить, материальную часть к полетам.
Задача ледоколу: пробиться до максимально высокой широты и, встретив подходящую для взлёта льдину, выгрузить на неё оба самолёта.
Задача лётчикам: имея базой ледокол, совершить первый разведывательно-тренировочный полёт, достичь 85-го градуса северной широты и по ранее выработанному плану совершить посадку, выяснить ледовую обстановку и вернуться на ледокол.
По выполнении поставленной задачи самолётам погрузиться на ледокол, а ледоколу вернуться для зимовки в бухту Тихая.
§ 2
Утверждаю следующий состав экспедиций:
1. На самолёте "З-1": лётчик Иванов (он же командир звена), штурман-радист Фунтов, бортмеханик Дудоров, метеоролог Вишневский и гидролог Семёнов.
2. На самолёте "П-6": лётчик Титов и бортмеханик-радист Киш.
§ 3
Руководить экспедицией буду лично я. Моё местонахождение – борт ледокола "Иосиф Сталин".
§ 4
На остающегося в бухте Тихая лётчика Бесфамильного возлагаю задачу постройки домов, а также разработку плана работ на зимний период".
Зачитав приказ, начальник экспедиции решил, воспользовавшись удобным случаем, изложить и общий план практических работ экспедиции.
– Многие могут задать вопрос, – начал он: – почему, мол, экспедиция не пытается достичь полюса сейчас же, в оставшиеся летние дни? А только потому, – отвечу я, – что мы прибыли сюда не для сенсации, а для серьёзной научной работы. Мы не собираемся изображать из себя "героев на час" и ставить "мировые рекорды". Нет! Нам родина поручила начать серьёзную работу по изучению самого таинственного места земного шара – полюса. Наскоком, в несколько дней такой задачи не выполнишь.
Все вы конечно знаете, что в этих широтах наилучшим в аэронавигационном отношении временем года является весна – март, апрель и начало мая. Несмотря на то, что средняя температура в апреле восемнадцать – двадцать три градуса, а в мае девять-десять градусов ниже нуля, на эти месяцы приходится наибольшее в году количество ясных дней. Летние же месяцы изобилуют туманами. Кроме того именно весной здесь складывается наиболее благоприятная обстановка для работы самолётов: все неровности льдов сглаживаются выпадающим за зиму снегом.
Может также явиться и второй вопрос: "Почему наша экспедиция отправилась на Землю Франца-Иосифа так поздно? Почему мы не могли прибыть раньше, в феврале, например?" Опять же потому, что зимой ледокол не в состоянии пробиться сюда, а без ледокола, без хорошей базы, самолёты не могут хорошо работать. Следовательно, чтобы максимально использовать весну, надо обязательно здесь зимовать, что мы и намерены сделать.
Завтра наш ледокол пойдёт на север. Он поможет лётчику Иванову произвести разведочные полёты на восемьдесят пятом градусе северной широты, выяснить возможность посадки тяжёлого самолёта на случайную льдину и вернётся сюда зимовать. После зимовки, с первыми светлыми днями, Иванов полетит в разведанное им место и организует там базу. Опираясь на сообщения базы, лётчики Бесфамильный отсюда, а Блинов – со Шпицбергена, взяв на борт учёных, спокойно, без излишнего риска, полетят на полюс. Их задача: опуститься на полюсе и сидеть там ровно столько времени, сколько потребуется учёным для их работы. Большие самолёты в это время будут служить им хорошим жилищем, а на маленьких они могут вылетать на ближние разведки…
Все присутствовавшие на этой неожиданной лекции академика Беляйкина с интересом слушали его спокойную, уверенную речь. Даже участники экспедиции только сейчас, находясь на пороге Арктики, до конца поняли величие поставленной перед ними задачи, до конца поняли громадную принципиальную разницу, которая существовала между их экспедицией – экспедицией советской страны – и десятками экспедиций капиталистических стран, уже побывавших здесь. Им предстояло совершить небывалое в истории по размаху научной мысли дело – изучить и освоить северный полюс. И это делалось без барабанного боя, без намёка на сенсацию! Делалось спокойно и хладнокровно. Заранее предусмотрена всякая мелочь, и над всем главенствует одна мысль: чего бы это ни стоило – заботиться о людях, убить в корне самую возможность безрассудного риска, создать все условия для спокойной, а главное – безопасной работы. В применении к подобной экспедиции это звучало парадоксом, и тем не менее это было именно так.
В глубоком раздумьи расходились люди по своим местам.
***
На рассвете 1 августа 1938 года ледокол "Иосиф Сталин" отправился в тяжёлый путь. Перед ним расстилался широкий, как море, Британский канал. Он был почти свободен от льда. Грудь могучего ледокола легко рассекала его чёрные волны. Вдали, на востоке, словно шпили готических зданий, рисовались серые громады скал. Острова Луиджи, Сальсбюри, Джексон и десятки других уплывали назад.
С каждым часом становилось холодней. Ощущалось, как с севера непрерывно нарастает ледяное дыхание полюса. Вот и первые льдины, как часовые, выросли на горизонте. Ближе и ближе. Вот уже ледокол пробивается через сплошное ледяное крошево. Ледокол упрямо идёт вперёд, ни на один румб не меняя курса. Времени мало, а прямая – кратчайший путь.
Три дня и три ночи в небе бессменно сияло солнце. Три дня и три ночи пробивался ледокол на север. Теперь перед судном стала сплошная отвесная стена векового льда. Ледоколу уже с большим трудом удавалось продвигаться вперёд. Приходилось идти разводьями, то и дело меняя курс. И только 5 августа, достигнув 83-й параллели, он признал себя побеждённым, воткнувшись форштевнем в огромное гладкое ледяное поле. Машина была бессильна.
Тогда начался второй аврал. Люди бросились выгружать и собирать самолёты. Даже только что сменившиеся с вахты кочегары – и те приняли участие в этом аврале. Но Беляйкин сразу же снял с работы Иванова и Титова: им предстоял полёт, и они должны беречь силы.
К утру оба самолёта, готовые к полёту, стояли на ледяном поле. Участники экспедиции переносили на самолёты продовольствие, инструменты и научные приборы. Всё делалось быстро и точно, без лишнего шума и суеты. Беляйкин по записке проверял имущество.
– Где спальные мешки? – спрашивал он внезапно. И, когда руководивший выгрузкой Дудоров находил мешки, Беляйкин просил показать ему полярную одежду и шёлковые палатки, а найдя их, разыскивал примуса, необходимые для подогрева моторов и кабины самолёта на стоянке.
Так вещь за вещью было проверено всё имущество, которое должно находиться на самолётах. Полёт был настолько тщательно продуман, что даже вынужденная посадка с поломкой обеих машин не грозила гибелью людям: они могли вернуться на взятых с собой ездовых собаках.
По часам – раннее утро. На льдине – тихий, солнечный день. Которые сутки продолжается он? Это никого не интересовало. Важно было другое: восточный ветер разогнал последние остатки тумана, и вылетать можно было хоть сейчас.
Начальник экспедиции ещё раз проверил, насколько хорошо усвоил свою задачу весь экипаж, и в десять часов утра дал старт.
НА ДРЕЙФУЮЩЕЙ ЛЬДИНЕ
Тяжело опираясь на лыжи, "З-1" побежал по ледяному аэродрому. За ним несколько справа поднимался "П-6" лётчика Титова.
Беляйкин тревожно следил за взлетом, но самолёты оторвались от земли и поднялись безукоризненно.
Делая традиционный прощальный круг над аэродромом, как это было условлено ещё на земле, лётчики и механики тщательно проверяли свои машины. Радист самолёта "П-6" Киш выпустил антенну и немедленно связался по радиотелефону с самолётом Иванова. Одновременно он прислушивался к звуку работающего мотора. Опытное ухо не уловило ничего подозрительного.
Проверив работу своих приборов, Иванов приказал радисту связаться с "П-6" и спросить его о готовности продолжать полёт. Но Фунтов, как оказалось, не терял времени даром. Он уже несколько минут разговаривал с Кишем и, в ответ на приказание командира, доложил ему:
– У них всё в порядке.
– Прикажите Титову держаться справа, в тридцати-сорока метрах от меня. Передайте ледоколу, что мы легли на курс.
Советские моторы, впервые нарушив ледяной покой Арктики, уверенно и ровно несли на север прекрасные машины. Первый опытный перелёт в высокие широты начинался благополучно.
***
Яркий солнечный день. По небу плывут редкие облака. Видимость отличная. Ничто не мешает лётчику Иванову управлять своей машиной. На нём нет традиционной "кухлянки", лицо не закрыто неудобной и неприятной меховой маской. Да и нет необходимости в связывающих движение тёплых меховых одеждах. В полёте кабины самолётов хорошо согревал тёплый воздух мотора, а на стоянке можно было включить специальный отеплитель системы Дудорова, работающий от простого примуса.
Рядом с Ивановым в пилотской рубке расположился плотный, кряжистый Дудоров. Он не был рядовым механиком. Немало ценных "мелочишек" (как он называл свои изобретения и рационализаторские предложения) подарил он своему любимому воздушному флоту. Применённые на практике, они сильно облегчали работу пилотов и бортмехаников. Вот, например, сейчас, в этом полёте, благодаря одному из предложений Дудорова лётчики были совершенно спокойны за свои моторы. Им не страшен мороз! В радиаторы налита особая смесь дудоровского изобретения. Эта смесь – обычная вода с добавлением небольшого процента специального состава, надёжно предохраняющего её от замерзания. В этой надёжности и заключалась важность дудоровского изобретения.
Дудоров с лёгкой улыбкой следил за термометрами. Температура моторов была именно той, о которой мечтает механик в Арктике.
– А сколько споров было, – вспоминал он, прислушиваясь к ровной работе моторов. – "Только на моторах воздушного охлаждения можно летать в Арктике", говорили сторонники воздушной системы. Они резонно ссылались на неудобства применения радиаторов и воды в полярных условиях. Они упоминали о сложности подогрева воды, о необходимости выпуска её после окончания работы из-за опасности замерзания и разрыва системы. Но и предлагаемые ими моторы воздушного охлаждения были также далеко не идеальными в Арктике. У них были недостатки: отрицательная реакция на резкие изменения температуры, замерзание карбюраторов и много других. И только после того, как Дудоров изобрёл незамерзающую смесь, стала возможной вполне надёжная эксплоатация радиаторных моторов в Арктике.
Со скоростью двести пятьдесят километров в час самолёты уверенно шли на север. Вверху – прозрачная голубизна неба, внизу – сколько хватал глаз – на десятки километров расстилалась бескрайная белая пустыня. Иванову казалось, что его машина плавно скользит по невидимым рельсам и, доверив управление особому прибору – "автопилоту", – он не мог оторвать глаз от развернувшейся внизу картины. "Автопилот" точно вёл самолёт по заданному курсу.
Ничем не нарушалось спокойное движение вперёд. Даже стрелки многочисленных приборов "З-1", оборудованного всем необходимым для слепого полёта, как бы застыли. Беспокойно рыскали по циферблату только стрелки обоих магнитных компасов. Они чувствовали неуклонное приближение своего хозяина – полюса, окружённого невидимыми вихрями магнитных бурь. Но на них Иванов обращал мало внимания. Здесь были бесполезны эти приборы, бесценные во всех местах земного шара, кроме полюса. Их сейчас с успехом заменяли жироскопический и солнечный компасы. Последний считался самым надёжным, но и он страдал серьёзным недостатком: для его показаний необходимо солнце. Когда оно закрыто, солнечный компас превращается в бесполезную игрушку. Недаром самым надёжным средством, контролирующим показания всех компасов самолёта, Иванов считал установленной на ледоколе радиомаяк. Вшитые в шлём лётчика маленькие наушники неустанно передавали его показания.
Полёт был экспериментальным во всех отношениях. Во время его Иванов не только знакомился с ледовой обстановкой тех мест, где через несколько месяцев ему предстояло организовать базу великих перелётов Бесфамильного и Блинова, но и проверял в реальных условиях проверенные сотни раз в лабораториях многочисленные приборы самолёта.
Перед полётом Иванов особенно опасался за радиомаяк ледокола.
– Пользуясь нашим маяком, – уверял его инженер, – ты с завязанными глазами можешь долететь до полюса и затем вернуться на ледокол. Мои волны приведут тебя туда, куда нужно.
Собственно для Иванова эти уверения были излишни. Он прекрасно знал и значение радиомаяка и принципы его работы. Но, начиная серию ответственных полётов, он ничего не хотел принимать на веру. Во время экспериментального полёта он решил возможно тщательнее проверить работу маяка.
– Одно дело – береговая рация, – рассуждал он, – другое – наша пловучая, на ледоколе…
Сейчас Иванов с удовлетворением слушал непрерывные и равномерные сигналы радиомаяка ледокола. Он попробовал уйти немного влево от намеченного курса. Маяк чутко реагировал на это затуханием буквы "а". Выровняв самолёт и несколько минут пролетев по заданному курсу, Иванов круто взял вправо. Немедленно потухла буква "н". Возросшая слышимость буквы "а" резала ухо. Иванов несколько раз проверил работу радиомаяка и остался доволен ею. Как видно, маяк не подведёт.
Спокойный полёт и тепло располагали к работе всех, кто находился за треугольной дверью, ведущей из пилотской рубки в просторную пассажирскую кабину самолёта.
Гидролог Семёнов как бы прирос к окну со своим блокнотом. Он читал сменяющиеся под самолётом льды, как книгу. И, по мере того как менялся характер льдов, росло количество торопливых записей в его блокноте.
– Замечательная штука самолёт! – делился он своей радостью с метеорологом Вишневским. – Вы представляете себе, сколько потребовалось бы времени и лишений, чтобы пройти пешком две сотни километров по этим льдинам? Да и что бы я увидел? Пятнадцать квадратных метров у себя под ногами! А с самолёта я хорошо вижу десятки квадратных километров и за один час успел составить целую таблицу изменения характера льдов между восемьдесят третьей и восемьдесят четвёртой параллелями! Мне даже удалось зарисовать характерные очертания разводий и их расположение относительно севера…
Вишневский работал молча, не разделяя восторгов Семёнова. Он втайне считал себя старым "полярным волком". В своё время ему пришлось совершить не один десяток полётов, осваивая самую длинную в мире полярную линию Архангельск – Владивосток. Сейчас, не обращая внимания на то, что творилось внизу, за окнами, он заботливо укладывал разбросанные по кабине вещи.
В переднем углу кабины, у входа в пилотскую рубку, сосредоточенно возился у своей рации штурман и радист самолёта Фунтов. Его в шутку звали "центральной телефонной станцией". И в этой шутке была доля правды. Фунтов одновременно держал радиосвязь с летящим самолётом "П-6", с ледоколом и – по внутреннему телефону – со своим лётчиком Ивановым.
Все три рации экспедиции с честью выдержали первое испытание. За всё время полёта связь ледокола с летящими самолётами не прерывалась ни на минуту. Беляйкин задавал Иванову десятки вопросов:
– Как меня слышите? Есть ли связь с Титовым? Какова температура? Хорошая ли видимость? Помогает ли радиомаяк?
Иванов отвечал точно и коротко:
– Слышу вас хорошо. С Титовым связь непрерывная. Температура минус два градуса. Видимость очень хорошая. Маяк работает безупречно…
И добавлял от себя:
– Высота тысяча метров. Идём строем. "П-6" летит почти рядом справа. Под нами такой же лёд, как и в начале полёта. Кое-где попадаются разводья…
Около Беляйкина неотступно находился Уткин. Он быстро писал бюллетени и вывешивал их на дверях радиорубки. Команда с удовольствием читала эту "жуткинскую газету", издававшуюся непрерывно в течение часа. Через каждые пять-десять минут выходил свежий номер.
Так прошли первые двадцать минут после вылета. Затем Иванов сообщил, что лёд стал гуще, показались огромные нагромождения ледяных гор. Разводья исчезли, появились ровные ледяные поля. А ещё через двадцать минут в мирный разговор Иванова и Беляйкина ворвался взволнованный голос Киша:
– Справа видим два острова…
– Где, где? Я не вижу, – заволновался и Иванов.
– Вероятно, я их загораживаю. Сейчас отстану, смотри, – ответил Титов.
"П-6" немного отстал, и Иванов различил среди белоснежных, ослепляющих льдов два серых невыразительных пятна. Поручив Вишневскому примерно определить местоположение неизвестных островов, Иванов соединился с Беляйкиным.
– Справа… – начал было он, но Беляйкин перебил:
– Я вас подслушал. Об островах знаю. Если позволяют условия – подойдите и нанесите их на карту. Но не рискуйте…
– Есть! – ответил Иванов и приказал Титову взять курс на землю.
Сделав круг над небольшими, покрытыми обледенелыми скалами островами, Иванов убедился, что сесть там невозможно. Боясь потерять связь с ледоколом и ориентировку, он решил продолжать полёт. Фунтов сообщил решение командира на ледокол.
– Одобряю ваше решение, – ответил Беляйкин. – Не теряйте времени, идите к цели. Неизвестно, удастся ли вам найти подходящее место для посадки. Выть может, придётся вернуться к ледоколу.
Прошло ещё двадцать минут. Воспользовавшись ярким солнечным светом, Вишневский с Фунтовым определили местонахождение самолёта. Оказалось, что попутно-боковой ветер помог самолётам, и они находились недалеко от цели. Иванов немедленно сообщил об этом Беляйкину.
– Какая обстановка внизу? – спросил начальник экспедиции.
– Сейчас "П-6" пойдёт на разведку.
– Не садитесь до тех пор, пока не сядет Титов.
– Есть!
Титов снизился до двухсот метров. Яркое солнце, отражённое льдом, ослепило его. Кругом бело, нигде ни одного тёмного пятнышка, по которому можно было бы почувствовать высоту. На секунду показалось, что высоты нет и вот-вот самолёт врежется в лед. Между тем стрелка альтиметра была где-то около цифры 200.
– Возьми правее! – крикнул ему по телефону Киш.
Титов взглянул направо. Действительно, там оказалась большая ровная льдина. Но по мере снижения снова терялось представление о высоте.
– Бросай шашки! – приказал Титов.
Киш сбросил несколько дымовых шашек. Сразу же стала чувствоваться высота. По отклонению дыма Титов определил направление ветра. За шашками полетели вниз несколько развёрнутых пакетов с сажей. На девственной белизне льда возникло несколько серых полос. Они помогли лётчику определить периферическую глубину ледяного поля, которому суждено было через несколько минут стать первым полярным аэродромом экспедиции.
Сделав ещё круг, Титов легко и уверенно пошёл на посадку. "Но что это? – подумал он в самый последний момент. – Неужели надувы?" Менять решение было уже поздно, и самолёт, ударившись о первую волну замёрзшего снега, подпрыгнул и сделал, как говорят лётчики, "козла". За первым "козлом" последовал второй, третий… Содрогавшаяся от ударов машина замедлила свой бег и скоро остановилась. Её спасла только опытность Титова: после каждого "козла" он немедленно прибавлял газ, чтобы предотвратить потерю скорости и спасти самолёт от неизбежной поломки шасси.
– Как же ты не заметил надувов? – удивился Киш, выпрыгивая из самолёта.
– Да я вообще чуть-чуть не ослеп. Скверные светофильтры попались!..
Выключив мотор, Титов выбросил из багажника чёрные полотнища, и они вместе бросились раскладывать посадочные знаки.
Всё это время "З-1" плавными кругами ходил над ними. Убедившись, что посадка произведена благополучно, Иванов сообщил Беляйкину:
– Титов сел. Раскладывают посадочные знаки. Иду на посадку. Связь прекращаю минут на тридцать.
Эти несчастные тридцать минут Беляйкину показались вечностью. Он нервно ходил по маленькой радиорубке ледокола, ожидая восстановления связи. "Удастся ли тяжёлой машине сесть на случайную льдину? – беспокоился он. – Да, это будет опыт! Он решит правильность расчётов Бесфамильного, предрешит всю судьбу нашей экспедиции. Эх, скорей бы проходили эти злополучные тридцать минут!"
Минуты шли.
В это время в двухстах пятидесяти километрах к северу "З-1" грузно коснулся лыжами импровизированного аэродрома и, после мягкого торможения, вскоре остановился на месте. Он сел вдоль надувов, а не поперёк их, как это сделал "П-6". Титов и Киш, понадеявшись на слабость ветра, пошли на это отступление от правил. Их решение оказалось верным.
Выскочив на лёд, Фунтов сразу же принялся налаживать свою наземную рацию. Застывший на морозе мотор никак не хотел заводиться. К нему на помощь бросился Киш.
В это время на ледоколе беспокойство достигло высших пределов. Назначенные Ивановым тридцать минут давно прошли, а самолёты молчали.
Весть об этом быстро разнеслась по ледоколу. Около радиорубки столпились все свободные от вахты люди. "Жуткинская газета" не выходила.
– Не пришлось бы им обратно пешком топать, – заметил кочегар Маркин.
– Зачем пешком – прилетят! – возразил влюбленный в своё дело молодой моторист. Всего несколько часов тому назад он вместе с бортмеханиками собирал на льду их самолёты.
– Вот молчат… Разбили, верно, большой самолёт и молчат…
– А вторая машина на что? На второй машине всех перебросят.
– Все-то сразу не улетят!
– Два раза слетают. "П-6" троих свободно поднимет. Вон челюскинцев по шесть человек на двухместный самолёт сажали, лётчик седьмым был, и то ничего.
– А если и второй самолёт угробился? – не унимался пессимист Маркин.
– Балда ты после этого! – вспылил моторист. – Угробился!.. Вот как двину…
– Тише, товарищи! В чём дело? – почувствовав ссору, подошёл к группе помощник капитана.
– Да как же, товарищ старпом…
– Ничего с ними не случится, – уверенно сказал помощник капитана, узнав причину спора. – На крайний случай у них с собой собаки есть. Экое расстояние – двести пятьдесят километров, подумаешь!
– Да что там собаки, – безнадёжно махнул рукой Марков. – Ведь они сообщали, что по пути попадаются разводья. Через разводья на собаках не поплывёшь…
– Да ты и впрямь пессимист, Маркин! У них есть ледянки (надувные лодки). Впрочем – что тут спорить! Сейчас будет связь – всё узнаем. Иди-ка ты лучше умойся да ложись отдыхать.
Но Маркин отдыхать не пошёл. Он любил побузить и сейчас подзадоривал молодого моториста:
– Нет, дудки! Уж я-то не полетел бы. Лети куда-то над льдинами, ветер, мороз, брр… – Он картинно поёжился. – То ли дело у меня в кочегарке! Тепло и не дует…
В эту минуту из радиорубки выскочил сияющий Уткин и вывесил последний номер своей газеты. В нём наспех, кривыми и расплывающимися буквами, была написана только что полученная радиограмма Иванова:
"Сели хорошо. Укрепили самолёты. Не теряя времени, приступаем к научной работе. Сверлим лёд для определения глубины моря, температуры воды и течений. Вишневский устанавливает метеостанцию. Настроение у всех хорошее. Связь прекращаем на двенадцать часов. Завтра слушайте для проверки наш радиомаяк. Иванов".
Несколько часов назад кровно обиженный Уткин молча расхаживал по ледоколу. Ещё бы, его не взяли в экспериментальный полёт! Но сейчас к нему вернулась прежняя весёлость.
– Пойду писать подробную телеграммочку, слов этак на тысячу, – говорил он помощнику капитана. – Материал мировой!
Беляйкин сиял: прекрасное начало лётной работы означало правильность всех расчётов, на которых построена экспедиция.
На ледоколе воцарилось праздничное настроение.
Не желая нарушать охватившей всех радости, забытый всеми метеоролог ледокола решил не напоминать о себе и умолчал о тревожных показаниях своих приборов. На ледокол надвигался шторм…
ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ
На ледоколе "Иосиф Сталин" люди мирно отдыхали. Это был заслуженный отдых после двух суток тяжёлой, напряжённой работы, обеспечившей своевременный и успешный полёт группы Иванова.
По существу основная задача, поставленная группе, была выполнена. Полёт доказал на практике осуществимость идеи Бесфамильного: тяжёлые самолёты могут подняться со случайного ледового аэродрома и могут сесть на него без предварительной подготовки. Воспользовавшись случаем, учёные, полетевшие с Ивановым в качестве пассажиров, решили провести с ним несколько суток на дрейфующей льдине, занявшись своими исследованиями. Не было никаких причин возражать против этого разумного желания, и Беляйкин с лёгким сердцем санкционировал задержку самолётов. Больше того, успокоенный блестящим ходом перелёта, он не обратил внимания на легкомысленное решение Иванова прекратить связь с ледоколом на двенадцать часов.
Арктика – страна неожиданностей. Начальник экспедиции прекрасно знал, что немало загадочных причин влияет на погоду в этих широтах и нередко приводит к внезапным переменам. Ему было известно, что неустойчивость погоды – основная характерная особенность этого гигантского погреба. Он знал и не учёл этого. Теперь Арктика мстила ему…
…Повинуясь неведомым законам передвижения воздушных пластов, с востока внезапно надвинулся шторм. Высокая, занимающая полнеба туча быстро надвигалась на ледокол. Вдоль её чёрно-лилового барьера мчались завихрения безжизненно-серых снеговых туч.
Всё погрузилось во тьму. Ветер усиливался с каждой минутой. Мокрые хлопья снега непроглядной массой навалились на могучий ледокол. Мгновенно палуба стала непроходима. Всё, что лежало на ней и не было закреплено, полетело за борт.
Шторм обрушился на судно внезапно, как снежная лавина в горах. Где-то вблизи, заглушая рёв бури, раздались звуки, напоминающие гром и канонаду одновременно. Началось грозное шествие льдов, разбуженных непрошенным штормом…
Силясь перекричать бурю, капитан в рупор отдавал какие-то распоряжения с мостика. Внизу, падая и скользя, метались люди. Моряки знали, что такое шторм. Не слыша приказаний капитана, они с риском для жизни делали своё дело.
Гонимые мощным дыханием шторма льдины стремились на запад. Не выдерживая напряжения, они ломались с таким грохотом, словно во мраке происходило грандиозное сражение и непрестанно били сотни батарей одновременно…
Беляйкин спал. Чудесные вымыслы сна перенесли его далеко-далеко от ледокола. Вот он с винтовкой, одетый в рваный полушубок, шагает со Зверинской к Балтийскому вокзалу. За плечами сумка, в ней несколько печёных картофелин. Он только что простился с матерью и уходит на фронт вместе с группой студентов-комсомольцев. Юденич грозит Питеру…
Нужда и голод владели холодным, нахмуренным городом. Вон старушка стоит в очереди, ожидая открытия булочной. Рядом с ней ребёнок. Какое худое, истощённое лицо у этого маленького старичка! Беляйкину жаль его. Он останавливается и вынимает из сумки картофель. И в это время где-то вблизи раздаётся оглушительный взрыв. "Это выстрелы. Юденич пошёл в наступление", – проносится мысль. Забыв о сумке, юноша бросается вперёд, приготовив винтовку к бою…
Беляйкин проснулся внезапно от нового удара, потрясшего ледокол. В темноте рука привычно нашла выключатель. Вспыхнул свет, колеблющийся и жёлтый. "Что это? – тревожно подумал Беляйкин, натягивая шинель. – Неужели шторм?.."
Выскочив из освещённой каюты, он сразу же попал в тёмную бездну. Ноги скользили по палубе. Мощная сила ветра подхватила его и понесла к борту. Руки судорожно уцепились за какой-то тёмный предмет. Кругом, с всё возрастающей силой, бушевала снежная буря.
Беляйкин пробовал крикнуть, но не услышал собственного голоса.
Много минут прошло, прежде чем ему удалось пробраться в капитанскую рубку. "За ледокол нечего бояться – справимся", – прочёл Беляйкин в глазах старого моряка. Сорвав с рычага трубку телефона, он крикнул в неё:
– Есть ли сообщения со льдины?
Прижимая трубку к уху, он с трудом разобрал ответ радиста:
– Нет, я вызывал Иванова дважды…
– Я иду к вам…
– Куда вы? Унесёт за борт… – откуда-то издалека донеслись тревожные слова капитана.
Но Беляйкин не слушал. Выскочив из каюты, он скатился с обледенелой лестницы и побежал по палубе, перескакивая от предмета к предмету, с трудом удерживаясь за них…
Через несколько часов шторм утих так же внезапно, как и налетел. Сразу посветлело. В иллюминатор радиорубки Беляйкин увидел, что льдина – аэродром, с которого вчера поднялись самолёты, – превратилась в мелкое крошево. Кое-где проступила чёрная вода. Мелкий снег продолжал падать. Дул холодный ветер, и снег почти сразу же смерзался.
Радисты ледокола несли бессменную вахту у своих аппаратов, хотя до назначенного Ивановым срока было ещё далеко. Ждали тревожных сообщений со льдины. Но среди сотен наполнявших эфир радиознаков не было слышно знаков рации Иванова.
***
На льдине, где расположились самолёты Иванова и Титова, эта ночь была спокойной и солнечной. Машины мирно стояли на своих местах. Молчали моторы, заботливо укутанные тёплыми чехлами.
На превращённых в постели креслах пассажирской кабины "З-1" мирно похрапывали Титов, Фунтов и Дудоров. Киш дежурил. На его обязанности лежало следить за примусами и всё время поддерживать в кабине нормальную температуру. Семёнов и Вишневский были заняты своими наблюдениями. Иванов мало интересовался их работой, но ему почему-то не спалось, и он охотно согласился помогать учёным.
– Будете у нас за чернорабочего, – весело сказал ему гидролог.
Втроём опустили они в просверленное отверстие, под лёд, тяжёлый прибор для автоматической микросъёмки. Помимо троса в воду уходил толстый кабель, соединённый с аккумуляторами. Ряд других отверстий, просверленных во льду, свидетельствовал о том, что первые часы, проведённые на дрейфующей льдине, учёные не потеряли даром. Научные наблюдения впервые производились на этой широте, и этим объяснялась активность учёных, отказывающих себе даже в необходимом отдыхе. К концу ночи Семёнову удалось точно определить характер, направление и скорость дрейфа их льдины, измерить с помощью эхолота в нескольких местах глубину моря и определить температуру воды на различных глубинах.
Вишневский поставил на одной из льдин автоматическую метеостанцию, каждые полчаса передающую свои показания при помощи ультракоротких волн. Сейчас он застрял у своей станции, и поднимать из воды гидрологические приборы пришлось одному Иванову: Семёнов был занят тем, что тщательно записывал в свой блокнот их показания.
Гидролог и лётчик работали не спеша, изредка перебрасываясь шутливыми замечаниями. В небе бессменно сияло полуночное солнце, заливая своим ровным светом нагромождения льдов. Иногда, словно играя, проносился ветер. Ничто не нарушало тишины и спокойствия ледяной пустыни. И каким-то резким, заставившим невольно вздрогнуть, диссонансом прозвучали в этой тишине тревожные крики Вишневского. Он бежал к самолётам и кричал, размахивая руками:
– Товарищи, надвигается шторм!
– Да поди ты к чорту, – невольно выругался Иванов. – Какой шторм, когда кругом солнце?
Запыхавшийся Вишневский и обеспокоенный его криками Киш почти одновременно подошли к Иванову. Вишневский взволнованно доложил, что его приборы давно показывают приближение шторма, но он не хотел беспокоить командира звена, проверяя их показания. Теперь всё проверено, и "шторма следует ждать с минуты на минуту, не доверяя обманчивой тишине".
Всё время спокойно лежавшие у большого самолёта ездовые собаки, как бы подтверждая его слова, стали беспокойно нюхать воздух. Вожаки подняли головы и протяжно завыли.
– Ну, начался концерт, – недовольно заметил Иванов. – Это ты, кудесник, виноват, – повернулся он к Вишневскому, – всех собак переполошил. Чего ты испугался? Шторм нам не страшен, самолёты прикреплены надёжно, не оторвёт…
– Не оторвёт – это верно, – вмешался Киш. – А что будем делать, если аэродром лопнет и расползётся к чортовой бабушке?
– Ты прав, Киш, – сразу посерьёзнел Иванов и приказал будить отдыхающих. – А вы, товарищ Семёнов, – обратился он к гидрологу, – собирайте своё хозяйство. Надо всем быть наготове.
Иванов направился к самолёту. Киш уже разбудил товарищей, и они наряжались в полярное обмундирование, готовясь к шторму. Натянул кухлянку и командир. Он послал Дудорова помочь гидрологу, а сам принялся проверять крепление самолёта. Ничто не вызывало сомнений. Вмороженные в лёд стальные тросы крепко держали машину, пристёгнутые толстыми ремнями чехлы прочно обнимали моторы.
Неуклонно передвигаясь по часовой стрелке, шторм быстро подходил к самолётам. Темнело. Солнце скрылось за набежавшими невесть откуда тучами. Ветер, непрерывно усиливаясь, запевал свою невесёлую песню, пробуя на крепость натянувшиеся, как струны, тросы. Собаки, видимо совсем отчаявшись, уже не лезли под ноги, а пытались поудобней устроиться где-то под хвостом самолёта. Киш предусмотрительно бросил им по одной юколе. "Пусть заправятся перед штормом, – подумал он, – когда-то ещё придётся о них вспомнить!"