Часть первая

1

Степан Парамонович сидел в конце кузова пятитонной машины на горбатом сундуке. От сильной тряски вещи с передка сползали, и железная кровать придавила ноги так, что терпенья не хватало. Степан Парамонович все больше поджимал под себя ноги, но кровать все равно их доставала. Это бы еще ничего, все дело было в сынишке — он лежал у Степана Парамоновича на коленях и отчаянно орал, открывая круглый розовый рот. Ему только вчера исполнилось три месяца. «Может, он желает груди»? — тоскливо подумал Степан Парамонович и, хотя понимал, что в такой тряске кормить невозможно, все же крикнул жене.

Елизавета Ивановна Щекотова стояла, крепко вцепившись в крышу кабины и, не отрываясь, глядела вперед. В обе стороны от дороги рос сосновый высокий лес. На старых деревьях, густо обвешанных коричневыми шишками, щелкали крючконосые клесты. Елизавета тревожно оглядывалась по сторонам. От самой станции тянулся лес. Местами он был опутан колючей проволокой, обгорелый, черный, местами изрезан рвами, и казалось, не будет конца этой суровой дороге. До сих пор вся жизнь Елизаветы Ивановны проходила на широких просторах, где землю взглядом не окинешь. А тут?..

Машина ныряла с холма на холм. Неожиданно в низине блеснуло голубое озеро. Над озером кружились утки. Озеро медленно проплывало, кланяясь камышами. Елизавета раздраженно отвернулась. Что ей озеро, если земли, настоящей земли, еще не видно? Выскочил из-за поворота громадный валун. Он величаво повернулся, провожая машину. «Камень да лес, камень да лес», — все больше тревожась, прошептала Елизавета Ивановна.

— Лиза, возьми ребенка!

«Как же здесь жить-то? И дернул чорт уехать! Не жилось в Клиницах…» И вдруг лес расступился, показались блеклые пожелтевшие поля. Они были разрезаны на узкие полосы, словно холсты. И вдоль каждого ряда весело курчавилась верба.

«А ведь это межи!» — удивленно подумала Елизавета. — Степан, посмотри-ка, земля! — не оборачиваясь, крикнула она мужу и тут же добавила. — Деревня!

На бугре показались дома. Сначала деревня была как деревня, дома стояли кучно, но потом они поползли в разные стороны. Только на самой вершине тесно жались друг к другу три домика, словно о чем-то сговариваясь. «Вот так деревня, — удивленно подумала Елизавета. — Какой же дом наш? Уж не тот ли, под зеленой крышей? Да ну, куда его! Вон, дальше, с кирпичным фундаментом, много лучше. В пять окон. Поди-ка, он и есть. И уполномоченная стоит возле. А Степанида уже из окна смотрит. Ох, и дом у нее! Лучше всех домов. Говорила, надо первыми ехать. Вот теперь все дома и порасхватали».

Машина замедлила ход. Уполномоченная райисполкома прыгнула на крыло пятитонки, и дом с кирпичным фундаментом остался позади.

— Товарищ! — перегнулась из кузова Елизавета. — Кому этот дом, с кирпичным низом?

— Школа! — ответила уполномоченная.

— А где же наш дом? Учтите, мой муж — бывший председатель колхоза. Он, наверно, и здесь будет председателем.

— Вот ваш дом!

Весело блестел на солнце чистыми стеклами дом, который ожидал Щекотовых. Позади стояла пристройка. Во дворе, под зонтиком, виднелась цементная труба. «Колодец, наверно», — подумала Елизавета и выпрыгнула из кузова.

— Елизавета! — запоздало крикнул Степан Парамонович, но жена уже скрылась в сенях.

— Давайте ребенка, — протянула руки уполномоченная и привстала на носки.

Степан Парамонович отдал охрипшего сына. «Чортова кровать» — проворчал он, вытаскивая обеими руками омертвевшую ногу.

Елизавета бегала по комнатам. Ей все надо было знать. Как будто дом и неплох: комнаты большие да еще кухня. Экая досада, печь маловата. Вот дома была печь! Недаром русской зовется, хоть впятером завались — выдержит. А это разве печь? Зато плита хороша, с конфорками.

— Все бы ничего, да печь мала, — порывисто обернулась Елизавета.

— Тут все печи такие, — сказала уполномоченная, покачивая ребенка.

— Ну что ж! А мы не желаем под чужой манер жить. — И, хлопнув подолом о голенища кирзовых сапог, Елизавета стала осматривать плиту.

Солнце врывалось в окна, и на желтом крашеном полу лежали две солнечных рамы. Степан Парамонович ходил от окна к окну. В низине протекала узкая река. За ней поднимался пологий холм с одинокой сосной. Под окном прыгали по ольховым веткам маленькие синички. «Такие же и у нас в Ярославской, — подумал Степан Парамонович, — речка похожа на Обнору». Потом он прошел в соседнюю комнату. В углу стояла маленькая изразцовая голландка. Он открыл дверку. Кто-то уже позаботился — в топке уютно потрескивали дрова.

— Спасибо вам, товарищ Синицына, — степенно произнес Щекотов, обращаясь к уполномоченной.

— Рано благодаришь! Сначала пристрой осмотри, — сказала Елизавета.

— А что пристрой? — встревожился Степан Парамонович.

— А посмотри!

Смотреть пошли все. Впереди Елизавета, за ней Синицына и, припадая на правую ногу, Степан Парамонович. Хлев оказался в полном порядке, если не считать выбитого стекла да поломанной кормушки.

— Ну и что? — улыбнулся Щекотов. Ему нравилось, что жена так ревниво присматривается к новому хозяйству.

— А ничего. Еще неизвестно, какой подпол, — и она понеслась обратно в дом. На ходу оглянулась: — Осмотри колодец! — крикнула она мужу и скрылась.

— Деловая у вас жена, — заметила уполномоченная.

— Сами понимаете, ей хозяйствовать.

— Так я ничего, не в осужденье.

Щекотов заглянул в колодец, увидал глубоко внизу кусочек неба и свою голову в черной фуражке. Из колодца тянуло холодной сыростью.

В доме со звоном распахнулись рамы.

— Степан, неси ребенка, кормить буду!

— Ну, все в порядке, — улыбнулся Щекотов.

— Что в порядке? — передавая ребенка, спросила Синицына.

— Приняла дом. Иначе б и сына кормить не стала. Она у меня такая. Понятно, нет?

— Понятно, — улыбнулась уполномоченная.

2

Сынишка, вскидывая от удовольствия розовую ногу, сосал грудь. Степан Парамонович, кряхтя, втаскивал вещи.

— Где будем спальню делать — в передней аль во второй?

— Известно, во второй. В передней стол обеденный.

Прихрамывая, он протащил боком железную кровать. Вошла Степанида Максимовна, круглолицая женщина, с волосатой родинкой на щеке. Поздравив Щекотовых с новосельем, села на табуретку и нараспев сказала:

— А уж у меня, у меня-то как чисто. Душа радуется. Будто солнышко по углам сидит. Так все и светится.

Степанида Максимовна приехала одна. Сын ее, Кузьма, лежал в Саратове в госпитале. Из писем она узнала, что он ранен в руку, и только об одном мечтала, чтобы он поскорее поправился и приехал к ней. Когда в колхозе «Запруды», у себя в Ярославской, услыхала о переселении на Карельский перешеек, то долго не думала, взяла, да и записалась. И если ее спрашивали, почему она так сделала, отвечала: «А как же, Кузынька-то писал мне, чтоб ехала я. Очень уж он хвалил этот перешеек. Бальзамом называл воздух. Ведь он на Карельском перешейке воевал».

Она сидела у печки и радовалась на свое жилье:

— Уж так-то ладно у меня. Вот этак печь, а этак окошко. А тут еще одно, а как войдешь в горенку, тут тебе сразу три. Два-то прямо в лоб, а третье с виска смотрит.

Елизавета не вытерпела и, оставив мужа следить, чтобы не подгорела каша, побежала со Степанидой. Неужели у соседки лучше дом, чем у нее? Ох, тогда и задаст же она Степану! Но задавать не пришлось. Действительно, домик у Петровой был чистый, удобный, но он был раза в два меньше, чем у Щекотовых. Поэтому Елизавета не скупилась на похвалу. Всегда легко хвалить то, что не вызывает зависти.

На улице зафыркал автомобиль. Потом оглушительно хлопнул и затих. И сразу же раздался пронзительный, тонкий голос Поликарпа Евстигнеевича Хромова:

— Манька, Настька, Грунька, Полинка, снимайте вещи! Только тише, кур не передавите. Сходи, Пелагея Семеновна, прибыли! Живы ли косточки-то?

— С прибытием, значит, — отозвалась густым голосом его жена и, кряхтя, стала слезать на землю.

— Куда вы? — закричала Синицына. — Ваш дом дальше! — И машина, сердито урча, уехала от дома Степаниды Максимовны.

Это была самая большая семья, прибывшая на новое место. Хромовым отвели дом еще больше, чем Щекотовым. Пелагея Семеновна, широко перекрестив вход, первая вошла в просторную комнату, освещенную семилинейной лампой. Громко смеясь, вбежали дочери; все они были рослые, красивые. Старшей, Марии, было двадцать шесть лет. Муж ее в начале войны ушел на фронт, да так и не вернулся. В семье она считалась вдовой-солдаткой. Остальные дочери были еще незамужние. Младшая, Полинка, протащила корзину в дальний угол и, оглядясь, безоговорочно заявила: — Эта комната наша, девичья!

3

После бани, распаренные, с блестящими носами, Щекотовы пили чай: по-ярославски, неторопливо, по десять стаканов, под тоненькую песню ведерного самовара.

— Ты смотри, — встревоженно говорила Елизавета, вытирая полотенцем лицо, — девки Хромовы бедовые, недорого возьмут и сами станут председателями.

— Не больно-то станут, — спокойно ответил Степан Парамонович, — я вот уже потолковал… Налей-ко, мать, еще стаканчик… Я вот потолковал с Синицыной. Все земли вразброс, и раскинута эта земля на десять километров в длину да на шесть в ширину. А земли всей сто двадцать девять гектаров. Вот тебе и примени правильный севооборот. А земли к тому же — малыми наделами, клиньями. Так что не больно-то станут.

Елизавета слушала внимательно. Ей нравился уверенный тон мужа, но все же она побаивалась, как бы кто не опередил его, не выскочил раньше него в председатели. Народ разный, незнакомый. Думаешь так, а на самом деле может выйти совсем иное. К тому же она сильно опасалась фронтовиков — люди бывалые, с орденами, а среди переселенцев были такие: Никандр Филиппов и Николай Субботкин.

— Интересовался я также колхозным пристроем, — солидно заговорил Степан Парамонович. — Есть помещенье под конюшню, но малое. Что касается скотного двора, совсем отсутствует. Это, конечно, понятно, жили тут единоличники. Вот, считай, все строить надо заново. Понятно, нет?

— Чего не понять. Работы хватит.

Они долго еще говорили.

То ли новое место, а значит и новая жизнь, то ли, что, наконец, кончился утомительный путь, но настроение у Елизаветы было хорошее, и она начала тихо высказывать свои думы.

— Гляжу я, на этом перешейке жить можно, — говорила Елизавета. — Лес рядом, значит, грибами, ягодами себя обеспечим. Речка под боком — рыбка будет. Хлеба нам пока взаймы дадут. Картошки своей хватит, перезимуем. А уж с весны примемся за огороды.

Степан Парамонович улыбнулся.

4

Николай Субботкин свернул к дому Павла Клинова.

Стояло розовое утро. В прозрачном воздухе, извиваясь, плавали белые паутины. Бутоны репейника только еще начинали раскрываться.

Павел, рябой дюжий мужик, сидел спиной к запотелому окну и курил длинную цыгарку. Марфа мыла посуду. На зеленом сундуке, окованном полосами рыжего железа, спал их сынишка, Костя. Он любил спать и лягался, если его будили. Павел Клинов сосредоточенно посмотрел на Николая маленькими черными, как арбузные семечки, глазами, выпустил изо рта синее кольцо дыма.

— Усач пришел, — не улыбаясь, объявил он.

Действительно, у Николая Субботкина росли большие каштановые усы. Он их отрастил еще на фронте, когда был в кавалерии ефрейтором. Как назло, к нему в подразделение попадали только пожилые бойцы. Поэтому он для солидности и отрастил усы.

— Устроились? — почтительно произнес Николай и оглянулся, куда бы сесть.

Павел раздельно ответил:

— Конечно, это не то, что я в мыслях имел. Если уж говорить без обиняков, то мечтал я иметь дом в два этажа, иначе зачем бы и ехать. Но полагаю, от курочки яичко, от яичка приплод, и в конце концов будем иметь такой дом.

— И непременно, — гремя посудой, подтвердила Марфа.

— К этому все идет, — убежденно сказал Николай и посмотрел в потолок. Потолок, как и во всех здешних домах, был деревянный, желтый, словно пропитанный медом.

Павел презрительно заметил:

— Паршивый потолок. Из щелей гусеницы падают. Надо полагать, на чердаке сырость развелась. Сегодня ночью гусеница упала мне на грудь. Хорошо, что: я не робкий. Иной бы обмер от страха.

Николай сдержанно усмехнулся. Он впервые беседовал с Павлом Клиновым. В Ярославской области они жили в разных колхозах, а в поезде один ехал в голове состава, другой — в хвосте. Павел Клинов напоминал Николаю отца, такого же рябого, рослого человека, погибшего на фронте. Однополчане так описывали его гибель: «Взрывом снаряда сотрясло землю, и потолок в блиндаже стал оседать. А в блиндаже в тот час спало два отделения. Тогда ваш отец, а наш лучший друг и товарищ, стал поддерживать своими руками и головой оседающий потолок. Нам бы надо помочь ему, но тут еще грохнула волна. И ваш отец закричал, чтобы мы немедленно убирались. И мы убежали. А уж он выйти не смог».

— Мы не какие-нибудь, чтоб жить в червивом дому, — недовольно заметил Павел. — Посмотрим, посмотрим, да и заявим о перемене. — Он встал.

Марфа лязгнула железной миской. У нее на голове торчала маленькая, с детский кулачок, черная закрутка из волос.

— Мы не за тем ехали, — продолжал Клинов и выставил ногу вперед. — Я не погляжу, что мне пять тысяч на обзаведение дали. Я и на попятки пойду. Я четко помню слова секретаря райкома: коли, говорит, не понравится, вам завсегда обратный путь свободен. А уж мне, может, и не нравится. — Клинов сурово поглядел на Николая.

Субботкин улыбнулся:

— Прежде всего надо осмотреть потолок, может, это единственный случай. А что касается того, что обратный путь свободен, так, я думаю, не за тем мы ехали сюда за тысячу километров, чтоб на попятный идти из-за таких пустяков. А я к вам вот по какому делу: кем вы работали в колхозе?

Вопрос прозвучал внезапно.

— Это за каким же лешим тебе знать надобно? — нахмурился Клинов.

В Ярославской Павел Клинов не пользовался уважением среди колхозников. Он потому и решил уехать, что очень уж досаждали ему односельчане, и наказывал жене, чтобы на новом месте она сразу вступала с земляками в перепалку, если те вздумают попрекать старым. Как никак, а Карельский перешеек сулил иную жизнь, и хотелось на новой земле уважения и своего солидного места в колхозе. Вот почему и взъелся на Субботкина Павел Клинов, поняв его слова как намек на свою незадачливую жизнь. А Марфа шлепнула мокрой тряпкой о стол и подбоченилась.

Николай удивленно посмотрел на Марфу, потом на Павла.

— Скоро предполагаются выборы правления, так хочется заранее знать людей. К тому же не ясно, кто может стать председателем…

Павел Клинов важно прошелся по кухне. «Ага, вот, значит, куда он гнет», — подумал он и, остановившись перед Субботкиным, сказал:

— Так бы и говорил. Могу возглавить. Марфа, дай стул!

Марфа всю жизнь ждала случая, когда Павел станет председателем или бригадиром. Ждала того дня, когда она пойдет с ним под руку по деревне и все встречные будут им кланяться и вести с мужем серьезные разговоры, спрашивать советов, благодарить за науку. Когда она выходила за него замуж, то виделось ей: дом пятистенок, корова, большой огород, лошадь, гуси, куры. В то время в деревне процветал нэп. Лавочник Терентьев, гремя колокольцами, гонял тройки на масленой, из Ярославля наезжали закупщики и давали хорошие деньги за зерно. Отец Павла Клинова, жадный рыжий старик, хитро посматривая на молодуху, частенько говаривал: «Родишь внучонка, пятистенок отстроим. Хозяйство поведем шире». Марфа знала: у него есть деньги в кубышке. По догадкам — немалые. Проходили года, родился Костя, а старик все ждал, словно не верил, что к нему придет смерть, и не трогал денег. Смерть пришла внезапно. Свекор упал с сеновала. Когда к нему подбежал Павел, он был уже мертв. И кубышка осталась где-то в земле. Сколько ее ни искали, так и не нашли. Павел до того рассердился на отца, что даже отказался делать поминки, и если бы не Марфа, то, может, похоронили бы старика без обряда. С тех пор ровно что надломилось в семье Клиновых. На хорошую, легкую жизнь не надеялись. Но нет-нет, да и раздумается Марфа о той жизни, какая виделась ей в девичестве. В такие дни она была ласкова с Павлом, верила, что он и сам, если захочет, сможет поднять пятистенок. А Павел, слушая ее, начинал раздувать ноздри и важно говорил: «Могу!» Но стоило ему выйти на работу, как все его решения и планы выдувало из головы, словно ветром. Приходя домой, он начинал жаловаться на председателя, на бригадира, уверял, что они заедают его, нарочно дают самую трудную работу, что, чем так мучиться, уж лучше и не работать. Марфа слушала его, соглашалась и негодовала на жизнь. Надо сказать, что она до сих пор еще верила в мужа и ругалась с колхозниками, если они называли его лентяем.

Сотрясая дом, хлопнула дверь. На пороге стояла в коротком ситцевом платье Полинка.

— Чего тебе? — сердито оглянулась на нее Марфа.

— Никандр велел всех комсомольцев собрать. Пускай Костя через час в наш дом является.

Но Марфа только махнула на нее рукой, а Клинов, будто не замечая Полинки, продолжал, обращаясь к Субботкину:

— Изъявляю свое согласие… К тому же у меня и сын комсомолец. А что касается гусениц, так мы не в обиде. К слову пришлось…

Полинка удивленно слушала. Глаза у нее стали совсем круглые. Она даже приподнялась на цыпочки, хотя и так было все хорошо видно. Павел Клинов мельком взглянул на ее коленки, улыбнулся, но тут же стал строгим, вспомнив, что рядом стоит жена. А Марфа, чувствуя, что в ее жизни настает серьезный момент, заметалась по избе и, схватив табуретку, грохнула ее перед Николаем.

— Садитесь! — и стала нахваливать мужа. — Если бы не он, так не знаю, как бы и жизнь прожила. Уж такой умный, такой зоркий. Вот Полинка не даст соврать, уезжал — весь колхоз плакал!

Полинка съежилась и, прыснув в кулак, выскочила в сени.

Николай поглядел на выставленный сапог Клинова, на его раздутые ноздри и ничего схожего со своим отцом уже в нем не нашел. Он поднялся с табуретки, неловко потоптался на месте и торопливо вышел из избы.

Несколько минут в доме Клиновых стояла тишина. Только доносилось прерывистое посвистывание с сундука, да где-то в углу тоскливо звенела муха. Павел медленно убрал ногу.

— Это что ж такое получилось?

— А то. Всё эти Хромовы. Им, поди-ка, хочется своего тонкогорлого поставить на председательское место. Да уж как бы не так. Умру — не отдам свой голос за этакую мышь! — И Марфа остервенело принялась скоблить стол большим ножом.

Пока жена успокаивала себя бранью, Павел шагал по комнате и размышлял. До прихода Субботкина он и не думал о председательстве. Но теперь… кто ж знает, а вдруг?..

— Я вот что, покуда суд да дело, пойду в поле. И если, значит, начнут выбирать председателя, то мы и спросим: «А интересовался ли он землей? И в какой день он проявил свой интерес? Если не в первый, то почему мы должны вверять такому человеку нашу артель?» И тут, скажем, я выступлю и все расскажу касаемо земли и даже щепоть покажу в знак доказательства. Во как!

Он поглядел на жену, она на него, и вдруг они оба захохотали, представив, как это ловко выйдет, когда Павел покажет щепоть земли на собрании.

— Только ты, смотри мне, когда станешь председателем, не вздумай шашни заводить с бабами. А то ваш брат известный: чуть оперится и сразу за баловство…

— Эва куда бросило, — покровительственно похлопал жену по спине Павел, — да разве я тебя на кого сменяю… ласка моя, — и пошел к выходу.

5

На улице, совсем как у себя в Ярославской, ковырялись в земле куры. Два желтеньких цыпленка, трясясь на тоненьких ножках, растягивали за концы длинного червя. К ним подбежал третий. Он повертел головой и ловко уцепился за середину червя. Червяк не выдержал, оборвался. Все цыплята упали. Павел Клинов усмехнулся: «Это надо запомнить, только, чтоб третий не падал», — подумал он и пошел дальше. Отойдя несколько шагов, обернулся. Окинул взглядом свой дом. Больше всего ему нравилась крыша. Она была крутая, и уж что-что, а снег, пожалуй, не придется с нее счищать — сам свалится.

Над крышей медленно шли тяжелые тучи.

— Любуешься? — прозвучал за спиной Клинова тонкий голос.

Павел обернулся. Перед ним стоял Поликарп Евстигнеевич. В руке на веревке он держал большую пятнистую щуку. Пасть у щуки была раскрыта, как будто она нацеливалась проглотить жилистый темно-коричневый кулак Хромова.

— А мне, прямо сказать, не нравятся ихние дома. Кухни большие, горницы маленькие, а ведь не в кухне жить?

— Где взял? — кивнул Павел на щуку.

— В реке. Где ж еще? — Хромов поднял рыбу. — Это уж вторая. Первую еще на рассвете снял с жерлицы.

— Ишь, ты! — Павел с удовольствием пощупал щуку. — Брюхо-то какое — нажралась. Надо будет и мне порыбалить. Я, если только захочу, могу зараз трех щук поймать.

— Это как же так? — вытянул сухонькую шею Хромов.

— Да уж так. У меня специальная снасть имеется. Меньше трех щук ни за что ловить не может.

— Что ж это такая за снасть?

— Да уж есть такая. Ты вот что, мне сейчас недосуг рыбалить, колхозным делом занят, ты дай-ка мне эту рыбину, а я уж поймаю, не такую отдам.

— Чудак ты, право, — убирая шею в воротник, тоненько, словно икая, засмеялся Хромов. — Уж я и не знаю, что тебе сказать, — и пошел дальше.

Клинов посмотрел на волочащийся щучий хвост и сплюнул. «И когда это успел тонкогорлый пронюхать, — подумал он. — Мне и в голову еще не пришло, что в реке водится рыба, а уж он изловчился двух щук поймать. Пойти и мне если? Где-то у Кости был крючок. Или его послать? Пускай бы ловил, чем спать. Или мне пойти? Или его послать?..» Но, вспомнив, что надо торопиться осмотреть земли, пошел на выгон.

Пашни лежали по ту сторону реки. Чтобы до них добраться, надо было пройти лесом, потом спуститься в болото и взойти на бугор. В лесу стояла тишина, даже птицы не пели, пахло прелой листвой и недавним дождем, под ногами жестко хрустел песок. «Председателем-то хорошо, — думал Клинов. — Пахать не надо и навоз не вози, знай командуй, и вся тут». Неожиданно мысли его прервались: в стороне послышался треск сучков, и на дорогу вышла в полосатых штанах Пелагея Семеновна Хромова.

— Аюшки! — испуганно вскрикнула она и сбросила с пояса подоткнутую юбку.

«Чего это она с ведром?» — Павел, любопытствуя, шагнул к ней и ухмыльнулся, увидав полное ведро крупной рубиновой брусники.

— Это ты где ж ее? — захватывая пригоршню ягод и ссыпая их в широко открытый, как воронка, рот, прошепелявил он.

— А эва, леса-то, сколь хочешь.

— Ишь, ты! — зачерпывая круглой, как ковш, ладонью еще пригоршню, удивился Павел. — Надо полагать, всю обобрала?

Пелагея Семеновна рассмеялась и на всякий случай прикрыла ведро подолом синей юбки.

— Да ну что ж, ладно, — выплевывая сосновую иголку, произнес Павел. — Конечно, кто чем занимается. Одни ягоды собирают, другие, вроде твоего благоверного, щук ловят.

— Али поймал?

— А вот я наш колхозный интерес соблюдаю. Иду землю осматривать, потому как есть наметка, что буду председателем колхоза. Да, — он помолчал, ожидая, что скажет Хромова.

— Это кто же тебя в председатели прочит?

— Николай Субботкин заходил утром. Обстоятельный вел разговор.

— Скажи, пожалуйста! — Пелагея Семеновна недоверчиво посмотрела на Клинова.

— Да… А ты вот что! — он сдернул с головы серенькую, плоскую, как блин, кепку. — Ты насыпь-ка мне бруснички. А я уж отдам. Я пошлю Марфу, она у меня такая, она у меня сразу двумя руками собирает. А то еще и Костьку направлю.

Пелагея Семеновна, вздохнув, открыла ведро.

— Бери, мне не жалко, а как станешь председателем, Груньку не забудь, она ведь доярка.

— Могу! — буркнул Клинов, насыпая полную кепку брусники. — Только ты закажи своим девкам, чтоб не пустосмешничали. А то сегодня веду обстоятельный разговор с Субботкиным, а твоя Полька прыснула и бежать. Я теперь не тот, что был дома, я теперь — держись!

— Да уж понятно, глупая…

— То-то и оно. Ну, я пошел, — он зачерпнул еще пригоршню ягод и грудью двинулся вперед.

Пелагея Семеновна долго смотрела ему в спину, потом покачала головой и вздохнула: «Не приведи господь такого председателя».

А Павел шел и ел ягоды. «Ох, и семейка дотошная», — думал он про Хромовых.

Сверху упала капля, стукнулась о козырек, потом упала еще одна. Деревья глухо зашумели, воздух потемнел, и лес наполнился лопотаньем: пошел дождь. Солдатская зеленая гимнастерка на Павле стала намокать, сначала она темнела пятнами и напоминала маскировочный халат, затем потемнела вся и стала словно новой. Павел Клинов недовольно посмотрел на небо. «Может, домой пойти?» И только хотел повернуть, как услыхал людской говор.

С бугра навстречу ему неторопливо спускались колхозники. Впереди шел Степан Парамонович, о чем-то разговаривая с уполномоченной.

— И вас потянуло на землю? — приветливо улыбнулась Синицына, поравнявшись с Клиновым.

— Мы всегда землей интересовались, — важно ответил Павел и громко воскликнул: — Кормилица наша, вот ты какая передо мной лежишь!

— Кормилица-то в километре отсюда начинается, — насмешливо произнесла Мария Хромова и приподняла тонкие, словно нарисованные, брови.

Колхозники улыбнулись.

— Не к тому речь! Нам все понятно. Я ночь не спал, думал о ней! — запальчиво крикнул Клинов. Ему не нравилось, что его опередили.

И получилось так, что он пошел слева от Синицыной, а справа от нее шагал Степан Парамонович.

— Прежде всего межи, — говорил неторопливо Щекотов. — Вы должны сами понимать, это не то, что у нас в Ярославской. У нас что? Перепахал, и все. Понятно, нет? А здесь верба выращена по межам. К тому же за войну кустарник разросся. Вообще, сказать по совести, не предугадывал я, что земли вразброс. У нас выйдешь в поле, хоть направо смотри, хоть налево — простор! А тут раскинь руки — одной упрешься в лес, другой — в гору или озеро… Незавидная местность…

Клинов вспомнил слова Николая Субботина и дерзко вмешался:

— Не за тем мы ехали сюда, чтоб на попятный идти из-за таких пустяков.

Степан Парамонович внимательно взглянул на него и промолчал, а Клинов раздул ноздри и злорадно подумал: «Ага, съел?»

Все небо обложили тучи. Дождь пошел сильнее. Первой не выдержала Мария, Она сняла ботинки и, прижимая их к груди, побежала домой. За ней бросилась Дуняша Сидорова, потом Лапушкина, потом жена Егорова, да и сам Алексей Егоров кинулся им вслед. Хотел было побежать и Павел Клинов, но посчитал для себя неудобным и по-прежнему, словно никакого дождя не было, степенно шагал по дороге.

6

Это было самое необычное собрание в их жизни. Не было ни председателя, ни секретаря. Все сидели на крыльце.

Никандр устроился на верхней ступеньке; он был в солдатской гимнастерке, с орденом на груди. На лоб ему свисал большой лохматый чуб. Никандр, ожидая Николая Субботкина, нервничал, барабаня ногой о приступку. День был хмурый, как взгляд Кости Клинова. Его все-таки разбудила Полинка. Она еще раз забежала к нему домой и, дернув Костю за ногу, стащила его с сундука. Марфа закричала, что мальчонке не дают покоя, но Полинка так вытаращила на нее глаза, так захохотала, что Марфа только развела руками: «Ну и девка!»

Костя лежал на траве вниз животом. Ему хотелось спать. Сестры Хромовы — Настя, Груня и Полинка — деловито щелкали семечки, словно старались обогнать одна другую. Васятка Егоров, озабоченно посапывая носом, строгал чижа. Чиж уже был готов, оставалось только взять палку и ударить ею, чтобы чиж взвился в небо.

— Долго будем сидеть? — сказала, наконец, Полинка и сбросила с подола шелуху.

— Терпенье, — ответил Никандр и еще быстрее забарабанил ногой о приступку.

— Вот чего ненавижу, так это сидеть без толку. Знала бы, что так будет, ушла бы с мамой по ягоды.

— Еще насобираешь, — заметила Груня, внимательно разглядывая на груди Никандра потускневший орден. У нее были настолько голубые глаза, что даже не верилось, что такие бывают.

Через двор темной полосой прошла тень. Настя подняла голову. Из-за большого холма надвигались облака, постепенно затягивая все небо.

— Дождь, наверно, будет, — сказала Настя и мягко улыбнулась. — А что я скажу, девушки. Вот все мы из разных мест, только я с Костей из одного колхоза. И не знаю, сколько бы нам надо времени, чтобы обзнакомиться, а тут мы все собрались и сидим, как старые дружки.

— Ну и что? — не поворачивая головы, спросил Васятка.

— А так… хорошо.

— И мне здесь нравится. Красивая местность, — неожиданно сказала Полина.

Воздух стал синий. Темная туча повисла над двором. Куры торопливо побежали под навес.

Наконец появился Николай Субботкин. Звеня медалями, он сел на деревянные перила, обхватил рукой столбик и улыбнулся Груне.

— Приношу объяснение своей задержки: на конюшню прибыли из райцентра три лошади.

— Порядок! — воскликнул Никандр.

Груня повела круглым плечом и насмешливо покачала головой.

— Первого комсомольца вижу, который с усами.

Полинка фыркнула. Николай густо покраснел.

Упали капли дождя, серые, тяжелые. Никандр откашлялся и быстро, как из пулемета, стал сыпать слова:

— Я хочу сказать, что вот мы должны решить, кто у нас будет председателем колхоза, и когда будет собрание, то отстаивать своего кандидата. Сами понимаете, дело важное. Надо не промахнуться. К тому же я хочу сказать…

— Куда гонишься? — одернула его Груня и сбросила с ладони шелуху подсолнуха.

— Не сбивайте с мысли, — строго взглянув на нее, сказал Никандр. — Дисциплинки не вижу. — И продолжал все так же скоропалительно: — К тому же я хочу сказать, насколько мне известно, у нас нет ни одного коммуниста в колхозе, так что нам положено, комсомольцам, быть впереди всех. К тому же я хочу сказать…

Полинка не удержалась и захохотала.

Никандр замолчал. Николай Субботкин перегнулся с перил, заглядывая в Полинкино лицо. У нее так сверкали при смехе зубы, что их казалось в десять раз больше.

— Откуда такая недисциплинированность? — наконец произнес Никандр, когда Полинка немного успокоилась.

— Подумаешь, какой строгий, нельзя чуточку посмеяться, — обиделась Полинка.

— Да над чем смеяться-то? — выпалил Никандр.

— Уж больно быстро говоришь.

— Если такое поведение у вас было на каждом комсомольском собрании, наверняка можно сказать, ваш секретарь никогда не был на фронте, — сказал Субботкин и закачал ногами.

— Ну и что? — резко вмешалась Груня.

— А то, что я сообщаю свой вывод как факт!

— Ну и наплевать на твой факт! А секретарь была нормальная, три почетных грамоты от обкома имела.

— Тише, товарищи! — стараясь говорить раздельное, сказал Никандр и усмехнулся, взглянув на Груню. — Спорить не о чем. Дисциплина, конечно, крепче в армии, чем в тылу. Ясно? Давайте заниматься делом.

Дождь пошел сильнее. Пыль на песчаной дорожке свертывалась в серые шарики.

Никандр оглядел всех.

— Итак, кто хочет говорить? — спросил он. Губы у него были разбиты осколком гранаты и в разговоре немного кривились.

Открылось окно. В раме, словно портрет, появился Поликарп Евстигнеевич.

— Чего под дождем мокнете?

— И верно, чего мокнуть, пошли, — Груня встала со ступенек и потянулась, выставив грудь вперед, но, заметив на себе взгляд Субботкина, спохватилась и бросилась в сени.

— Только о скобку ноги вычистите! — тонко крикнул Поликарп Евстигнёевич. — Опять начинается хождение. Я не погляжу, что вы все девки на выданьи, что любая из вас королева!..

Кухня была просторная. Ребята расселись вдоль длинного стола.

— А где же Костька? — завертелась на месте Полянка и, взглянув в окно, захохотала.

— Опять, — недовольно поморщился Никандр. — И что это как ты любишь смеяться, просто удивительно.

Полинка ткнула пальцем в окно. Костя спал на траве.

— Силён, — заметил Николай и, раскрыв створки окна, гаркнул:

— Клинов!

Костя оторопело вскочил, оглянулся и почесал щеку.

— Что ж не разбудили? — хмуро сказал он, появляясь на кухне. — Вся спина смокла.

Николай усмехнулся и спросил Груню:

— Это ваш воспитанник?

— Хотя бы, — покраснела она.

— Ясно! — улыбнулся Никандр. — Чего ж ты Сразу не сказала, что была секретарем?

Груня повела плечами и оглянулась на дверь. В избу вошла Пелагея Семеновна.

— Гостей-то, гостей, — заахала она, — уж верно сказано, со всех волостей. Ой, да и Костенька здеся. Не забыл однодеревенку свою. Вот уважил-то, вот уважил. — Она поставила на лавку ведро с брусникой. — На-ко тебе, милый, ягодок. Да бери, бери. Батька-то твой целую кепку взял, да еще две пригоршни. А мне не жалко. Своим-то людям да жалеть, — она насыпала ковш брусники и подала его Косте. — Груня, поди-ка со мной, доченька.

— Некогда мне! — Груне было досадно на Костьку. В самом деле, до чего же ленив, спит под дождем, и хоть бы тебе что! — А Костя, завладев ковшиком, ел ягоды, не понимая, почему так раздобрилась Хромиха.

— Иди, если говорю!

Груня порывисто встала и, звонко шлепая босыми ногами по крашеному полу, вышла. Субботкин посмотрел на нее. «И верно, королева», — подумал он и в замешательстве подцепил такую пригоршню ягод, что ковшик сразу опустел.

В горнице Пелагея Семеновна взволнованно шептала:

— Слышь-ко, председателем-то будет Пашка Клинов.

— А ну тебя! — отмахнулась Груня.

— С места не сойти. Сам сказывал. У него уж и человек был. Этот, как его… ну, который сидит у нас… с усищами-то…

— Субботкин?

— Он самый. Я уж и словечко замолвила Пашке. Быть тебе дояркой.

— Глупости, какой он председатель! — крикнул Поликарп Евстигнеевич.

Груня, сдвинув брови, вышла на кухню.

— Интересно мне знать, кого вы прочите в председатели? — она посмотрела в упор на Субботкина.

Николай торопливо проглотил ягоды и, морщась, ответил:

— У меня есть один человек на примете, но я пока не скажу, потому как еще не уверен.

— Вы не крутите, комсомолец с усами, и знайте одно, что от председателя колхоза зависит наша жизнь.

— Я не кручу и… при чем здесь усы? — вспыхнул Николай.

— В чем дело? — Никандр постучал чижом. Он отобрал его у Васятки. Тот чуть не вышиб стекло.

— А то, что есть такие комсомольцы, которые еще и людей не знают, а имеют в голове Павла Клинова.

— Я про то не говорил, — встрепенулся Костя. Он опять было задремал, но услыхав имя отца, вмешался в разговор. — Я знаю, мой батька не гож.

— Не про тебя разговор, — осадила его Груня.

В сенях что-то стукнуло. Распахнулась дверь, в избу вбежала Мария. Ноги ее были забрызганы землей, потемневшее платье прилипло к плечам.

— Ну и дождь! — воскликнула она и, оставляя на полу мокрые следы, прошла в свою комнату.

Крупный, веселый дождь, совсем не похожий на осенний, стегал по стеклам. На дворе быстро образовалась лужа, из нее выскакивали белые острые иголочки, а на поверхности сновали, словно водяные пауки, крупные серые пузыри. Стена сарая потемнела, и резкой чертой отделялись серые бревна, находившиеся под крышей.

— Ну, ребята, что скажу вам, — появляясь в сухом платье, еще не успокоившаяся от бега, сказала Мария: — Неплохие у нас земли. Есть и в низине, есть и на буграх, так что неурожая бояться нечего. Где-нибудь да вырастет. А красивые!.. Отсюда за километр озеро… большущее, только бы картину с него рисовать. А уж какой у нас человек есть в колхозе, — продолжала Мария, небрежно поправляя косы, уложенные вокруг головы, — вот быть бы ему председателем. Знаете, кто?

— Знаю! — отозвалась Пелагея Семеновна, выходя на кухню, и метнула взгляд на Костю. — Павел Софроныч Клинов!

— Эва! — рассмеялась Мария. — Нашла тоже. Степан Парамонович Щекотов. Вот кто!

— Ну и слава богу! — облегченно вздохнула Семеновна и обратилась к Субботкину: — Вот видишь, а ты хотел Клинова.

Николай ошарашенно посмотрел на нее и развел руками.

— Никогда и в голове не имел такого.

— А кто упрашивал утром?

Никандр опять постучал чижом по столу.

— Ну что ж, товарищи, если такое дело, так я предлагаю остановиться на кандидатуре Щекотова, тем более, что я как раз и сам имел его в виду, он и председателем был.

— Такое же предложение и у меня, — сказал Николай, взглянув на Груню.

Она пренебрежительно поджала губы.

— Тогда решено. На собрании все, как один, голосуем за Щекотова.

7

Павел Клинов стоял посреди избы в ярко начищенных сапогах, в синих офицерских бриджах и черной просторной рубахе, перетянутой красным поясом с пушистыми кистями.

На ходиках было половина седьмого. Собрание было назначено на восемь.

Марфа, тяжело дыша, влезала в узкое платье. Плечи уже пролезли, но грудь застряла.

— Помоги мне! — сдавленно крикнула она.

Павел подошел и, словно обруч на бочку, натянул на нее платье.

— Чего это ты — растолстела или как?

— Ну да, растолстела, крючок не отстегнула, думала, так пролезу.

— Эка голова, — добродушно рассмеялся Клинов.

Они вышли на улицу, Павел впереди, Марфа на три шага поодаль. На небе неподвижно висело маленькое белое облако с пунцовыми краями. Воздух был чист, как после грозы. Хоть собрание намечалось в восемь, но Павел решил прийти пораньше. Пускай люди видят его заботу о колхозном деле.

— Когда меня будут выбирать в председатели, так ты сиди рядом с Хромовыми. Надо полагать, они не посмеют поднять руку против при тебе-то, — бросил через плечо Павел.

— Ой, прямо боюсь, как бы Щекотова не избрали… Уж больно хвалят его.

— А чего хвалят?

— Хозяйственный, говорят.

— На деле не видали, а на словах всяк деловит, — усмехнулся Клинов.

Павел Клинов уверенно шагал к школе. Его ничто не смущало. Он не думал о том: справится или не справится с работой, если его выберут. Важно, чтоб выбрали, а там видно будет. А что выберут, так это вполне возможно. Здесь, на новом месте, его никто не знал, кроме Хромовых. Со стариками всегда можно сговориться. Вот только не испортила бы дела Мария. Уж больно серьезная. А так-то все, конечно, просто.

Он степенно поднялся по кирпичным ступенькам школьного крыльца, потянул на себя дверную ручку и насторожился. Из школы доносился пронзительный голос Поликарпа Евстигнеевича. «Успел уже», — неприязненно подумал Павел и открыл дверь.

Большая комната была в сумерках. Поликарп Евстигнеевич сидел на передней парте, боком, закинув ногу на ногу. Рядом с ним был незнакомый человек в кожаной куртке.

— Рыба рыбе рознь! — кричал Поликарп Евстигнеевич, тараща глаза на собеседника. — Не каждая хватает, что ей сунешь. Скажем, щука, или, к примеру, окунь, или там судак, а то и шелеспёр-жерех, ты им дай наживку, которая движется в воде, а если она замрет, — завязывай свои надежды в узелок…

— Не берет? — глуховато спросила кожаная куртка.

«Кто же это, секретарь райкома или председатель райисполкома?» — подумал Клинов, удивляясь той бесцеремонности, с которой разговаривал Хромов, и, солидно кашлянув, направился к приезжему.

— Здравствуйте, уважаемый товарищ! — сказал Клинов и подал руку. Человек в кожаной куртке крепко стиснул ему пальцы и отрывисто буркнул: — Привет!

Поликарп Евстигнеевич раздраженно взглянул на Клинова и, отвернувшись, воскликнул:

— Уважающая себя щука, если хотите знать, на блесну не возьмет. Это попадается только легкомысленная, по своей молодости неразумная, рыба. Почему, дорогой товарищ, иная щука доживает до глубокой старости, до того, что у ней зеленый мох на голове растет? А все оттого, что хитра! Есть у нас в Ярославской такая речка. Уча. Это, я вам скажу, не река, а высшее образование для рыбаков! Не диво наловить рыбы там, где она есть…

— Это верно, Уча пустая речонка, одни коряги, — заметил Павел.

Поликарп Евстигнеевич затряс от раздражения бороденкой. Он терпеть не мог, когда ему мешали говорить о рыбной ловле.

— Не встревай, Павел. Так вот, не диво наловить рыбы там, где она есть. Нет, вы, дорогой товарищ, поймайте там, где ее нет.

— Интересно, — подвинулся поближе приезжий.

— То-то и оно, что интересно! — радостно засмеялся Хромов. — Скажем, плотва. Она берет на черный хлеб, на червя-опарыша, любит поразвлечься и на разную насекомую. А на вареную морковь возьмет?

Павел покосился на Хромова. Ему очень не нравилось, что гость из райцентра так интересуется пустой болтовней Поликарпа Евстигнеевича. Чего доброго, еще обкрутит его тонкогорлый, да и пролезет в председатели.

— Берет! — ликующе воскликнул Хромов. — Да еще как берет-то! За тридевять земель она морковный запах учует и придет. Да это что! А на валерьянку ловили?

— На что? — протянул удивленно гость.

— На валерьянковы капли?

— Интересно.

— Тут, значит, дело такое. — Хромов завертелся на лавке. — Берешь, значит, хлеб и мочишь его в валерьянке. Потом, значит, из него катаешь шарики, с горошину. А потом бросай эти шарики в воду. И что будет! Потеха! Она, рыба-то, как наглотается этих шариков, так у ей от такого дела пена начинает бить из жабер, дышать ей, бедняжке, становится нечем, и она теряет сознание и кверху брюхом всплывает. Тут, значит, ее только сачком и подцепляй, — и Поликарп Евстигнеевич тоненько, словно икая, засмеялся.

Гость из райцентра от удивления даже раскрыл рот.

Клинов понимал: необходимо действовать. Ничто так не уничтожает авторитета, как едкая насмешка. Но что сказать про этого тонкогорлого старикашку, если он в любую минуту мог сконфузить Павла, попрекнуть старым, рассказать, кем он, Павел Клинов, был до переселения. К счастью, прибежала Настя и позвала отца. Поликарп Евстигнеевич нехотя ушел. Клинов несколько секунд покашливал в кулак, потом нагнулся к плечу приезжего.

— Насчет рыболовства он у нас мастер. С ума сходит по рыбке. Как говорится, хлебом не корми, — усмехнулся Павел. — Но скажу одно: не серьезный он человек. Я вот тоже любитель, но в меру. Основное мне — общественное дело блюсти. К тому же, если ловить, так сетью, чтоб государственный интерес иметь.

Человек в кожаной куртке пристально взглянул на Павла Клинова.

— Для меня основное на этой земле, чтоб колхоз был богатый. Все силы к этому приложу, — видя, что представитель слушает внимательно, важно сказал Павел и раздул ноздри. — Это — мечта моя…

— Одно другому не мешает, — сухо ответил приезжий.

«Эк его растравил тонкогорлый», — подумал Клинов и, немного помолчав, ответил:

— Это конечно…

Народ прибывал. Зажгли лампу. На стенах появились тени, и от них, казалось, народу стало еще больше. Запыхавшись, прибежал Хромов и еще на ходу закричал:

— Вы, дорогой товарищ, приезжайте сюда! Мы обязательно на перемет испытаем. Эти ваши озера, прямо сказать, мне по душе пришлись.

— Надо на Вуоксу ехать, — оживился человек в кожаной куртке, — там лосось водится, форель.

— Боже ты мой! — всплеснул руками Поликарп Евстигнеевич. — Да ведь самое-то разлюбезное, когда поплавок начнет по воде шпынять, тилинбондить или, скажем, колоколец на жерлице заколотится. Ведь тогда сердце-то вроде поплавка — то вверх, то вниз.

Клинов насупился. Ему было ясно: если сошлись два рыбака, так это уж друзья, которых водой не разольешь. А отсюда всякие выводы делать можно. «Вот тебе и третий кандидат на председателя», — вздохнул Павел и вспомнил цыплят, растягивавших червя. Взглянув с обидной горечью на человека в кожаной тужурке, Павел тяжко вздохнул и отошел к Степану Парамоновичу.

Щекотов смотрел в окно на маленький, с брезентовым верхом «Виллис» и думал о своем. Присматриваясь к людям, он видел, что, пожалуй, только он, Щекотов, мог бы стать во главе колхоза. Правда, есть еще серьезный мужик — Алексей Егоров, но, как он сам выразился, «по малой грамотности» не подходит. Остальные не в счет, разве только Мария Хромова. Да и то навряд ли, она была всего лишь бригадиром-овощеводом, а он, хоть недолго, а все же работал председателем. А получилось это так: на второй год войны Степана Парамоновича мобилизовали. Он стал ездовым. Подвозил на передний край снаряды. Вскоре его ранило осколком в бедро, по выздоровлении он вернулся в колхоз и стал председателем — старый был на фронте, и его замещала робкая доярка Маркина. Став председателем, он понял: от него зависит, как будут жить люди. Прикинув, что мукомольная мельница райпищекомбината находится в пятнадцати километрах от колхоза, он задумал построить свою. И за короткое время выстроил ветряк. Из соседних колхозов потянулись подводы с зерном. С каждой подводы брали за помол. Трудодень у своих колхозников стал богаче. Колхозники не могли нарадоваться. Но вернулся старый председатель, и пришлось уступить ему место. Размышляя теперь о новом жительстве, Степан Парамонович думал о том, что не плохо бы и тут так поставить дело, — люди попались стоящие, крепкие. По всему видно, поработать придется достаточно, у бывших хозяев здешних жизнь была, судя по всему, рассчитана на малый век, ни одной общественной постройки нету, все клетушки. А надо поднимать большое хозяйство. А поднимать нелегко: плугов, борон нет, о машинах и разговору не предвидится, земли запущены. В Ярославской все было на ходу, а здесь надо начинать сначала.