На лесной тропинке

Шурка шел по лесу снежной скрипучей тропкой. Тропка была мало хожена, итти по ней было трудно — и Шурка устал. Он еле вытаскивал свои тяжелые валенки из сугробов, и ему казалось, что лесу не будет конца. Шурка мог бы пойти по большой проезжей дороге, там итти легче, но там опасно: немцы всюду заложили мины.

На снеговых полянах тихо таяли печальные отсветы малиновой зари. Всходил месяц, тени ложились на снег от неподвижных елок. И чем выше поднимался месяц, чем ярче светил он, тем отчетливее становились тени на искристом снегу. Шурка не боялся итти. Ночь наступала светлая, волков в их лесу не водилось, дорогу он знал хорошо. Но шел он невесело, не высматривал белок и снегирей и не насвистывал песенку. Он только смотрел, как бы не сбиться с тропки да не завязнуть в сугробе.

Выйдя на лесную полянку, Шурка остановился. Он поднял глаза к вершинам елок, которые, словно задумавшись, стояли кругом. И вдруг брови его насупились и к горлу подступили слезы. Таким маленьким почувствовал он себя среди этого тихого морозного леса, таким одиноким и брошенным! Словно щенок, которого вышвырнули из дома…

Шурка провел рукавицей по глазам и, всхлипывая, пошел дальше.

— Это кто же ревет на таком морозе? — вдруг сказал кто-то рядом с ним.

Шурка остановился, замер. Тихо было кругом, неподвижно стояли елки, разноцветные огоньки сверкали на синих сугробах.

— Чудится, что ли? — пробормотал Шурка. И несмело спросил: — Кто тут?

Оглянулся, а из-за косматой елки выходит кто-то весь в белом.

Легко скользя лыжами, человек в белом подошел к Шурке. У него была круглая седая борода, черные глаза блестели из-под капюшона. Шурка робко спросил:

— Ты разведчик, дедушка?

— Я-то разведчик, — сказал старик, — а вот ты кто такой, скажи, пожалуйста? И какое право ты имеешь ходить ночью по лесу да еще реветь здесь?

— А я никто, — смущенно ответил Шурка. — Так, просто мальчик… Из Назарова я.

— Далеко зашел! Мал еще ночью по лесам-то ходить. Лет восемь есть?

— Семь.

— Как же это тебя мать пустила одного в такую поздноту?

— А ее нету… Их всех немцы угнали.

— О! Вот что! Ну, нечего, братец, нам с тобой на морозе стоять. Пойдем. Я тебя провожу, а ты мне расскажи, как и что.

Шурка и дед пошли дальше. Шурка по тропинке, а дед по снегу рядом.

— Тебя как зовут-то? — спросил дед.

— Шурка.

— Ну, Шурка, расскажи, как это у вас в Назарове случилось.

Шурке опять сдавили горло слезы.

— Немцы у нас жили, — помолчав, глухим голосом сказал он, — а потом ушли. И народ угнали. А я в это время на дворе был; взял да зарылся в солому. Вот и остался. А мать угнали. И сестру тоже. И соседей…

— А отец?

— В армии. Давно уж.

— Ну, а куда же ты теперь идешь, Шурка, горемыка ты этакий?

— К тетке иду. Она хоть и сердитая, ну все-таки… В Николаевку.

Дед остановился.

— В Николаевку?

— Ты что? — удивился Шурка.

— Не спеши, братец, — сказал старик, — не спеши. Поворачивай в сторону, — Николаева нет. Вместо Николаевки черные угольки лежат. Вряд ли ты там, братец, свою тетку найдешь.

Шурка растерянно уставился в лицо деда, ярко освещенное луной. Не шутит ли он? Нет, не шутил дед. Задумчиво и озабоченно глядели на Шурку его черные глаза.

— Что же мне теперь делать, дедушка? — спросил Шурка.

Голос у него дрогнул, он уже не мог сдержать слез. И, плача, повторил еще раз:

— Дедушка, что же мне теперь делать, а?

Дед подумал минутку.

— Ладно, — сказал он. — Может, и ругать меня будут, но пусть ругают. Становись на мои лыжи, пойдем. Только не реви, а то сосульки намерзнут.

Шурка встал сзади на большие дедовы лыжи и ухватился обеими руками за его полушубок, надетый под белым плащом. Старик повернул вправо, и они пошли в глубь леса, прямо по сугробам.

Шурка плакал. Как ни ругал он себя, как ни уговаривал, ничего не мог поделать: уж очень много накопилось у него горя. На рукавице, которой он утирался, даже сделалась тоненькая ледяная корочка, и утираться ею стало больно.

Они шли молча по синим сверкающим сугробам, мимо укутанных снегом елок, мимо серебряных берез и осин. Шурка понемногу успокоился.

— Куда мы идем, дедушка? — спросил он.

— Новый год встречать, — ответил дед.

Новый год! Шурка и забыл совсем, что наступает праздник.

— Когда немцев не было, у нас в школе елку наряжали, — сказал Шурка. — Знаешь, дедушка, до чего красивая елка была! Так и блестела вся!

— О! Подумаешь! — отозвался дед останавливаясь. — Оглянись вокруг, а разве у нас в лесу елки плохо украшены, разве не блестят они? Погляди получше.

Шурка оглянулся. И может оттого, что очень ярко светил месяц, может оттого, что в Шуркиных глазах еще стояли слезы, но он увидел, что лес и в самом деле дивно блестит и сверкает. Он прижмурил заиндевевшие ресницы, и все кругом стало еще красивее, еще чудеснее. От елки к елке вдруг протянулись серебряные нити, и на этих нитях зажглись звездочки. Они тихонько покачивались среди серебра и вспыхивали то синими, то зелеными огоньками.

— Ну, отдохнул, братец Шурка? — сказал дед. — Пошли дальше.

Шурка открыл глаза. Звезды и серебряные нити исчезли. Но лес попрежнему блестел и сверкал, будто и в самом деле приготовился к встрече Нового года.

Дед и Шурка шли по краю обрыва, над рекой. Потом спустились вниз, на реку, и пошли по льду. И на том берегу, в самой чаще, Шурка разглядел маленький домик. Узкая дорожка вела к нему через сугробы. Черные посеребренные елки протягивали свои лапы над его низкой крышей. Откуда-то послышался легкий свист, дед так же свистнул в ответ.

— Кто это? — спросил Шурка.

— Наш караульный, — ответил дед. И, остановившись у калитки, сказал: — Вот мы и дома. Приехали!

Шурка сошел с лыж. Дед отстегнул их и три раза стукнул в дверь. Послышались быстрые шаги, дверь открылась. Худенькая черноглазая девушка выскочила на крыльцо.

— Батько! — обрадовалась она. — Наконец-то! А уж мы тут затревожились было. Все вернулись, а тебя нет… А это кто же с тобой? Чей парнишка?

— Потом узнаешь, Алёнушка, — ответил дед. — Входи в избу, Шурка, не стесняйся!

Шурка вслед за дедом вошел в избу. Он очутился в маленькой чистой кухонке. У порога вместо половика лежала кучка еловых веток. В избе было жарко натоплено, пахло хвоей, горячим хлебом. Из горницы сквозь тонкую дверь слышался негромкий говор.

Черноглазая девушка стащила с Шурки полушубок. Намерзшие рукавицы его сунула в печурку. А потом открыла дверь в горницу и сказала:

— Пожалуйте!

Шурка, прячась за деда, вошел в горницу. Там в переднем углу стоял накрытый стол. За столом сидели какие-то люди. Все они обернулись навстречу деду, все заулыбались, заговорили:

— А, вот и Батько пришел!

— Заждались тебя, уж думали, немцу на мушку попал!

— Давайте место Батьку!

А потом заметили Шурку.

— Глядите, глядите! Наш Батько еще партизана привел!

„Партизаны! — обрадовался Шурка. — Так я и думал!”

Все встали из-за стола, обступили Шурку.

— Откуда? Из какой деревни? Как попал сюда?

Шурка глядел то на одного, то на другого и не знал, кому отвечать: не то дядьке с рыжеватой бородой, с наганом у пояса, не то вот этому высокому, голубоглазому, не то вон тому молодому веселому парню, который так ласково улыбается ему.

Дед Батько выручил Шурку.

— Ну, что напали? Потом расскажет. Один он на свете остался — вот и весь его рассказ. Когда-нибудь родные его вернутся, а пока… Садись за стол, Шурка! Вот сюда. Вот твое место. Понимаешь? Твое. И уж полночь скоро. Будем мы нынче Новый год встречать или не будем? Как скажете, сынки?

— Будем! — грянули „сынки” хором. — Будем!

Все уселись за стол. Алёнушка принесла из кухни кусок сочного мяса, которое еще шипело на сковороде. Нарезала на тарелке тонкими ломтиками свиное сало. Открыла стеклянную баночку, и душистым хреном запахло в избе. А потом поставила на стол большое блюдо с крупными ржаными пирогами.

— Вот как хорошо, что ты пришел! — сказала она Шурке. — У меня один пирог лишний получился, не знала, что с ним делать. А теперь вот как раз тебе!

Она взяла самый пышный, самый румяный пирог и подала его Шурке.

— Ешь, не горюй. Что было — видели, что будет — увидим.

— А будет хорошее! — добавил дед.

Партизаны тихонько спрашивали деда, где он был, что высмотрел.

А Шурка ел вкусный горячий пирог и смотрел на свою новую родню повеселевшими глазами.

Лесные чудеса

Наутро Шурка проснулся поздно. Солнце уже глядело в избу сквозь морозные окна. Было очень тихо — не кричал петух на дворе, не перекликались ребятишки на улице, не звякали ведра у колодца… И Шурка вспомнил, что он в лесу.

Он свесил с полатей голову. В избе никого не было.

„Или мне все приснилось? — подумал Шурка, — Столько народу было! Как же это они ушли, а я и не слышал?”

— Эй, воробушек подзастрешный! — вдруг окликнула его черноглазая Алёнушка. — Выспался? Слезай-ка завтракать!

Она сидела так тихо, что Шурка ее сразу и не заметил.

Алёнушка пряла. Пышная белая куделька, словно шапка, была надета на деревянном гребне.

Шурка слез с полатей и загляделся на кудельку.

— Это шерсть такая белая, — спросил он, — или шелк какой?

— Это не шерсть и не шелк, — ответила Алёнушка, — это облачко.

— Облако?

— Ну да. Ты вот спал, а я встала пораньше, влезла на елку, достала облачко. Вот и пряду.

Шурка промолчал. Никогда в жизни он не слышал, чтобы облако можно было прясть! А может, и правда можно — кто его знает! Ведь здесь не деревня, здесь лес.

Алёнушка дала ему горячей каши с маслом, налила чаю.

— Как хорошо, Шурка, что ты к нам пришел, — сказала она, — а то мне здесь одной оставаться всегда, знаешь, как скучно было!

Шурка ходил по избе. Любовался узором из еловых веток, которыми Аленушка украсила стены. Разглядывал маленький шкафчик-поставец с резной дверцей и резную полочку для посуды. А изо всех окон в голубые проталинки глядел на Шурку молчаливый заснеженный лес. Шурке казалось, что он даже сквозь стены слышит его глухую студеную тишину.

И вот снова вспомнился Шурке свой дом, вспомнилась мать, сестра Ксёна, товарищи… И печаль схватила за сердце. Где они теперь? У немцев в плену. Где их деревня, их дом? Немцы разграбили и сожгли.

И совсем было повесил, голову Шурка, но Алёнушка поглядела на него, бросила веретено.

— Одевайся, Шурка! Пойдем со мной по воду! Я тебе заколдованную елку покажу!

— Заколдованную? — удивился Шурка. — Как это — заколдованную?

— А вот так. Ее лесные звери под Новый год наряжали.

— Как наряжали?

— Да так. Убрали всю звездами, серебром. Ночью выйдешь на крылечко, а от нее светло, как от месяца!

— Ну да… расскажешь тоже!

А сам, уже одетый, стоял на пороге. Никакой там заколдованной елки нет, но почему не посмотреть все-таки?

В лесу было гулко, морозно. Среди больших сугробов вилась глубокая синяя тропинка. По этой тропинке спустились к реке. На реке среди зеленого льда темнела круглая прорубь.

Шурка оглядывался кругом: а где же серебряная елочка?

— Да вот она! — сказала Алёнушка. — Вон, на том берегу, на самой круче стоит!

Шурка поглядел. Стоит на снеговой круче стройная елочка. Вся она в снегу, в ледяных сосульках. Но где же звезды на ней, где же серебро?

Шурка сурово поглядел на Алёнушку.

— Ты все нарочно мне рассказываешь! Маленький я, что ли?

Алёнушка улыбнулась и легонько потрепала за ухо его шапку-ушанку.

— Не сердись! — сказала она. — Это я так! Чтоб ты не задумывался… Понимаешь? Чтоб ты повеселей был. Вот захотелось тебе на эту елку поглядеть, ты живо собрался, а то сидел бы в избе, повеся голову. Гляди-ка, до чего у нас в лесу хорошо!

Алёнушка с полными ведрами пошла домой, а Шурка потихоньку побрел за ней.

Какие большие елки! Стоят тихо, будто прислушиваются к чему-то. А калиновые кусты набрали полные охапки снега и совсем завязли в сугробах. Чу! Сучок треснул, сломался. Это белка пробежала. Вот она! Белка спустилась на нижнюю ветку и смотрит на Шурку черными глазками.

— Иди сюда, — сказал ей Шурка. Иди, я тебя поглажу!

Протянул руку. А белка испугалась, взмахнула хвостом и ускакала к вершинам.

„Вот бы ее домик поглядеть, — подумал Шурка, — как у нее там устроено”.

Ему представился домик с коньком и с окошечком, кладовые, полные орехов, теплая постель из шерсти и перьев. Говорят, белки живут просто в дупле. Но ведь Шурка этого сам не видел.

Шурка пригляделся к розовым сверкающим сугробам. Сколько следов на снегу! Вот это заячий петляет вокруг елки, — заячий след Шурка хорошо знает. А вот здесь след покрупнее. Может, лисица проходила. А вот возле самой избушки птичьи следы. Ух, сколько лапок! И под окнами и на крыше. Какие же птицы прилетают сюда?

Алёнушка выскочила на крыльцо.

— Иди домой! — крикнула она. — Что ты стоишь, как снеговое чучелко? Иди скорей, замерзнешь!

У Шурки есть друзья

День прошел. К вечеру Алёнушка стала то и дело заглядывать в оконные проталины.

— Как думаешь, придут наши сегодня или нет? — сказала она Шурке. — Как по-твоему?

— По-моему, не знаю, — ответил он.

— Ведь ты знаешь, брат Шурка, их дело опасное! В лапы к немцам попадут, те не помилуют!

— Не попадут! — сказал Шурка. А сам подумал: „А если попадут?”

И ему уже представилось, как окружают немцы партизан, как стреляют в них. И отбиваются партизаны, дерутся с немецким отрядом, не даются в руки врагам… Но спрятался за елку один немец и целится оттуда прямо в деда, прямо в грудь ему навел черное дуло винтовки… Ой, страшно Шурке!

В сумерки из овражка от реки раздался знакомый свист. Алёнушка выбежала на крыльцо.

— Подходи, — крикнула она, — все спокойно!

И, вернувшись, радостно сказала:

— Идут! Шурка, Шурка, встречай гостей!

В избу один за другим вошли партизаны. Щурка, бросился к деду, обхватил его и прижался лицом к морозному полушубку.

— А, соскучился! — улыбнулся Батько.

— Ты живой? — прошептал Шурка.

Дед засмеялся.

— Вот те и раз! А то какой же?

Весь вечер Шурка не отходил от деда. И ужинал с ним рядом и спать с ним лег.

Но прошел один денек, прошел другой, и у Шурки завелись новые друзья.

Угрюмого дядю Егора Шурка сначала боялся. Дядя Егор не ругался, не сердился, но он был молчаливый, никогда не смеялся, и глаза у него были мрачные.

Был у дяди Егора острый ножичек. Такой острый, что если дотронешься, сразу обрежешься. Этим ножичком дядя Егор любил в свободное время выстругивать всякие штучки — то рамку, то ящичек. Это он сделал резную полочку для посуды и разукрасил дверцу у шкафчика. Однажды дядя Егор подозвал к себе Шурку и сказал:

— На́ вот. Это я тебе сделал.

И дал Шурке маленькую резную избушку. Избушка была с трубой, с дверцей, с окошечком. До чего ж хороша! Как настоящая! Шурка заглянул в окошечко — может, там живет кто-нибудь? Но увидел только свой голубой глаз — окошечко было зеркальное.

— Спасибо, — покраснев, сказал Шурка.

А дядя Егор только поглядел на него задумчиво и отвернулся.

— Алёнушка, — потихоньку спросил Шурка, — почему это дядя Егор такой сердитый?

— Он не сердитый, — ответила Алёнушка, — он печальный. У него немцы сынка убили. Такого, как ты. Вот он и горюет. Забыть не может.

С этих пор Шурка перестал бояться дяди Егора. И когда партизаны приходили после ночного похода, озябшие, усталые, он принимал у дяди Егора его рукавицы и прятал в горячую печурку.

Подружился он и с Василием-кузнецом. Бородатый кузнец в первый же вечер таинственно спросил его:

— Шурка, а ты знаешь, кто я такой?

— Знаю, — ответил Шурка: — ты дядя Василий, кузнец-партизан.

Кузнец нахмурил черные густые брови.

— А ты, Шурка, знаешь, что я колдун?

Шурка засмеялся.

— А ну, сколдуй что-нибудь!

Кузнец пожал плечами.

— Да пожалуйста, сколько хочешь! Давай носовой платок, давай спичку!

Кузнецу дали носовой платок и спичку. Он отошел в угол, отвернулся, пробормотал что-то. Потом на глазах у Шурки положил спичку на середину платка, накрыл ее краями и сказал:

— Ну, ломай спичку!

Шурка нащупал спичку в платке и сломал.

Тогда кузнец покрутил рукой над платком, дунул на него и развернул. Спичка лежала целая. Шурка держал спичку в руках, щупал ее — нет, целёхонька! И он даже не знал, что сказать от изумления.

Партизаны улыбались, улыбались и дед Батько и Алёнушка. А Шурка просто понять не мог, как это кузнец такое чудо сделал.

Восемь партизан было в лесной избушке. А Шурка был один сынок на всех.

Но больше всего подружился он с молодым Федей Чилимом.

— Почему тебя так чудно́ зовут? — спросил его Шурка. — Чилим! Что это такое — чилим?

— Чилим — это такой орех водяной, в воде растет, — ответил Федя. — Я еще мальчишкой был, с тебя, и вычитал это в книжке — про чилим. Интересно мне показалось. Вот я товарищам говорю: „Ребята, давайте кого-нибудь прозовем Чилимом! Чилим! Чилим!” А ребята и подхватили: „Ну, вот ты сам и будешь Чилим!” Так я Чилимом и остался.

Про всё говорили партизаны — и про своих родных, которые остались в плену у немцев, и всякие истории рассказывали. Но вот куда они ходили, что делали, про это никто ни словечка не сказал. А Шурка только об этом и думал.

— Чилим, — спросил Шурка, — почему не расскажешь, где вы той ночью были?

У Чилима глаза так и загорелись.

— У, брат Шурка, мы в ту ночь таких дел наделали!

— Расскажи, Чилим! Склад у немцев подорвали?

— Ну, склад! Склад мы подорвали дней десять тому назад. А на той неделе целый отряд карателей разгрохали, в лесу подстерегли. А в этот раз… — И Чилим зашептал: — В этот раз мы целый состав с боеприпасами под откос спустили. Подкрались, подползли к линии… Притаились в кустах. Поезд идет! Мы с дядей Егором и вон с тем, с Парфенчиком, выскочили да по связке гранат под паровоз! Ох, и ударило же! Огонь! Дым! Паровоз на куски — и под откос. Вагоны друг на друга налезли и тоже с рельсов долой. Снаряды рвутся! Патроны щелкают, состав горит, немцы крик подняли! Ох, и накрутили же мы им, бандитам!

Шурка живо представил себе исковерканные горящие вагоны среди ночного леса, кричащих от ужаса немцев в ненавистных зеленых шинелях. Это немцы опустошили их деревню, это немцы разорили их дом, угнали его мать, сестру, товарищей… И школу сожгли. А они с Пашкой собирались учиться в эту зиму!

— Так им и надо! — угрюмо сказал Шурка и задумался.

Потом он подошел к деду, который отдыхал на лежанке, покуривая трубку.

— Дедушка, — сказал Шурка, — а когда же ты меня с собой возьмешь? Что же я всё и буду дома сидеть?

— О! Ишь ты! — усмехнулся дед. — А куда тебя брать? Что ты делать будешь?

— Всё! Что скажешь, то и сделаю! Ты думаешь, я боюсь? Я не боюсь. Мать у меня где? А наша Ксёна где? А я… бояться буду, да?

Дед взглянул на Шурку и перестал усмехаться.

— Возьмем! — сказал он. — Как понадобится, так и возьмем.

Пунцовый платочек

А понадобился Шурка очень скоро.

Он сидел в кухне и помогал дяде Егору чистить винтовку. В горницу ему входить нельзя было — там партизаны совещались о чем-то.

Шурка, наморщив брови, сухой тряпочкой протирал курок. Вдруг открылась из горницы дверь, и Чилим окликнул его.

— Собирайся, — сказал он, — пойдешь с нами!

Шурка подскочил. Он живо оделся, надвинул шапку.

— Я готов! — крикнул он и вошел в горницу.

У Шурки дух захватывало от волнения, когда шел он по лесу с партизанским отрядом. Шли без шума, без разговоров, только лыжи шуршали по снегу. Шурка потихоньку оглядывался кругом: не идут ли из чащи немцы, не крадутся ли откуда по-волчьи, не смотрит ли из еловых веток дуло немецкого ружья?

Но партизаны шли уверенно, и Шурка понемногу успокоился.

Вышли на белую лесную дорогу. Пересекли ее, миновали березовую рощу и остановились на опушке. Батько подозвал Шурку.

— Ну, брат Шурка, теперь твоя служба. Иди вот так, наискосок. Там будет изгородь. Посмотри, висит что-нибудь на изгороди или нет. А мы тебя будем ждать. Хорошенько посмотри!

— Ладно, — сказал Шурка и пошел наискосок через снежное поле.

За большим бугром он увидел изгородь. На изгороди, на голубой ольховой слеге был привязан тонкий пунцовый платочек. Светло-серое было небо, тусклый белый снег, темные елки. И только платочек этот трепетал на ветру, словно яркий, живой огонек. Шурка оглянулся кругом, прислушался. Тихо. Ни звука. Тогда он быстро подбежал к изгороди, отвязал платочек, сунул его в карман и помчался обратно. Партизаны ждали его.

— Ну что? Ну как? — бросился к нему Чилим.

— Тебя никто не видел? — спросил дед. — Никто не встретился?

— Никто, никто! — задыхаясь от бега, ответил Шурка.

— А на изгородке?

— А на изгородке вот!

Он вытащил пунцовый платочек и показал партизанам.

— Так, — сказал задумчиво дед, — значит, туда нам не путь. Поворачивай лыжи, товарищи!

И повернул обратно.

— А почему? А почему? — торопливо спросил Шурка у Чилима. — Это что значит?

— А то значит, что населенный пункт занят врагом, — ответил Чилим, — и ходить нам туда больше нельзя. Можно только ночью подобраться и только с винтовкой в руках да с гранатой у пояса.

Дошли до старого следа. Дед остановился и сказал Шурке:

— Мы себе еще дорог поищем. А ты, Шурка, беги домой. На сегодня твоя служба окончена.

Шурка по следу вернулся домой, весело вошел в избу.

— Алёнушка, я тебе подарок принес! — крикнул он еще порога. — Посмотри-ка, платочек какой!

Алёнушка взяла платочек, а сама поглядела Шурке в глаза:

— Всё сделал, что надо?

— Всё!

— И как надо сделал?

— А то как же!

— Молодец! — улыбнулась Алёнушка. — А за подарочек спасибо. Беречь его буду!

Совещание на полатях

Шурка проснулся раньше всех. Ом лежал на полатях и разглядывал потолок. Сосновые дощечки, гладко выструганные, были разрисованы древесными жилками и сучками. В окно глядело утро, морозные стекла искрились. А на полатях еще ютились теплые дремотные сумерки. В этих сумерках оживали сучки и жилки на потолке и получались из них маленькие молчаливые фигурки. Вот этот темный сучок с развилинкой совсем похож на человечка. А вот это коричневое пятнышко и трещинки вокруг как-то чудесно соединились, и получилась птица с широким хвостом. А по этой дощечке бегут тонкие волнистые линии, будто речка течет далеко-далеко, в волшебные страны…

В кухне негромко звякали ведра, чугуны, потрескивали дрова — Алёнушка топила печку. Рядом с. Шуркой легонько похрапывал дед Батько. Снизу — с лавок, с пола, с широкой деревянной кровати — слышалось сонное дыхание. Партизаны вернулись на рассвете и теперь крепко спали. Не было в избе только дяди Василия-кузнеца и еще одного партизана — они дежурили, сторожили свою лесную избушку.

Шурка рассматривал человечков на потолке и не заметил, что дед давно проснулся и глядит на него.

— Подай-ка табак, — сказал дед: — протяни руку к трубе — он тут и есть.

— А ты не спишь? — обрадовался Шурка и полез за табаком.

Дед закурил. Синие струйки дыма поднялись к неподвижной волнистой реке и заслонили коричневую птицу. Словно пожар случился где-то.

…Так вот клубился дым над рекой, когда горело на том берегу село Нечаево, так же стлался синий дым по земле. Только еще кричали тогда ребятишки и в голос плакали женщины, глядя, как, подожженные немцами, пылают и рушатся их дома.

— Дедушка, — сказал Шурка, — а когда же вы меня с собой по-настоящему возьмете?

— Да ведь брали же!

— Ну что брали? До изгороди дошел да и обратно. А вы меня с собой возьмите, я вам помогать буду. Ну, патроны поднести или узнать про что, мало ли!

Дед помолчал, попыхивая трубкой. Потом спросил:

— А ты немцев шибко боишься?

— Я? — сказал Шурка. — Вот еще! Буду я их бояться!

Проснулся Чилим.

— Батько, — негромко сказал он, — ну как же нам быть?

— С чем?

— Да с разведкой. Кого пошлешь?

— Не знаю, Чилим, — вздохнул дед. — Никому из вас нельзя итти. Немцы, которые в Денисове, всех вас в лицо знают. Сам пойду, пожалуй.

Чилим рассердился:

— Сам! А тебя не знают, что ли? Вишь, что выдумал — сам он пойдет! Уж тогда лучше я пойду.

— Дедушка, — живо сказал Шурка, — давай я пойду! А? Давай я! Я Денисово знаю. Там у Витьки Дубка бабушка живет. Давай я схожу!

— Еще что! — нахмурился дед. — Тоже разведчик нашелся! А ну-ка, слезай с полатей долой, иди в кухню к Алёнушке! Нечего тебе тут слушать!

— Дедушка!

— Иди, иди!

Шурка медленно стал слезать с полатей. Он спустился вниз, но в кухню вышел не сразу, а притаился за углом печки: уж очень ему хотелось дослушать интересный разговор.

— Знаешь, Батько, — продолжал Чилим, — давай я переоденусь как-нибудь. Ведь и дела-то всего только до тетки Анны Кочкиной дойти. Где, мол, белые петухи сидят? Никто и не поймет, в чем дело, если даже и подслушают.

Шурка тихонько вышел в кухню, надел полушубок, надвинул шапку.

— Куда это? — спросила Алёнушка.

Шурка ответил сурово:

— Дело есть.

— Посылают, что ли?

— Может, и посылают.

Он взял из чугунка горячую картошину и ушел.

Когда сели завтракать, дед оглянулся на пустое Шуркино место и с удивлением спросил:

— А парнишка где же?

— Как где? — ответила Алёнушка. — Да ведь вы же его послали!

— Куда мы его послали? Кто его послал?

Дед оглянулся на партизан — никто никуда не посылал Шурку.

Тогда дед хлопнул рукой по столу:

— Ах, чертенок! Да ведь это он в Денисово убежал!

Шурка — разведчик

В Денисове топились печки. Светлосиреневый дым поднимался над белыми крышами.

Шурка дошел до речки. Возле проруби, куда денисовские, приходят за водой, Шурка остановился и стал ждать. Над его головой с белых мохнатых от инея веток сеялись тонкие морозные иголочки.

Вскоре на снеговой тропинке показалась женщина с ведром. Она задумчиво спустилась к проруби. Шурка вышел ей навстречу.

— Ты откуда? — тревожно спросила она.

— Из Назарова, — ответил Шурка, — к бабушке Дубковой иду.

— Да у нас же немцы!

— А у нас тоже. У меня мать угнали.

— Значит, к бабке пробираешься? Ну что ж, пойдем вместе.

Шурка шел сзади. Женщина свернула к своему дому, а Шурка не спеша пошел по улице, будто он весь век тут прожил.

Он шел, глядел по сторонам и не узнавал Денисова. Огромные крытые машины стояли у дворов. Шумели и трещали мотоциклы. Пахло бензином. Снег на улице был заезжен и затоптан. И всюду — возле дворов, у машин, у колодца — всюду ходили и толпились чужие, враждебные люди в зеленых шинелях. Они разговаривали громко, словно хозяева. Выкрикивали какие-то непонятные слова, чему-то смеялись. И Шурке подумалось, что веселая деревня Денисово стала чужой, неприветливой и даже страшной.

Из-за угла одной избы раздался слабый короткий свист. Шурка оглянулся. Там под навесом стояли его денисовские приятели — Женька Горюн и Федюнька Славин. Шурка подошел к ним.

Ребята обрадовались ему.

— Как пробрался? Ведь на дорогах мины! У нас один подорвался.

И принялись рассказывать новости. У Женьки Горюна немцы всех из избы выгнали, теперь они в овчарнике живут. А Славины и вовсе в землянке. Печку из глины сложили, а стены в землянке мокрые, и от печки дымно. А в их новой избе какие-то важные немецкие начальники поселились. Эх, зря только крыльцо такой хорошей красной краской покрасили!

— Возле дома день и ночь караул стоит на часах. К нашей избе теперь и подойти нельзя. А у вас?

Шурка понурил голову.

— А у нас и вовсе никого в деревне не осталось. Угнали. Только стены стоят.

— А как же ты будешь?

— Я-то? О!..

И только хотел похвастаться Шурка своей судьбой и своими друзьями, как вспомнил, что и дед, и Чилим, и все партизаны строго наказывали ему никогда и никому не говорить про их лесную избушку.

— Я к тетке могу пойти, — сказал он. — Уж как-нибудь проживу!

По улице немецкий солдат вел корову. Корова упиралась, ревела страшным голосом — она чуяла нож. Сзади шла женщина. Двое маленьких ребятишек тащились за ней, цепляясь за юбку.

— Пожалей маленьких-то! — просила женщина. — Ну, как им без коровы жить?

Немец не слушал ее и не понимал. Он злился, бил корову по глазам, по морде. Потом вдруг выхватил из ножен короткий кинжал и всадил корове под лопатку, в сердце. Корова рухнула без звука. Женщина охнула и остановилась: больше просить не о чем.

— А мы козу в земляке спрятали, — прошептал Федюнька, — так все вместе и спим. Печка остынет, возле козы греемся.

У Женьки Горюна глаза совсем запечалились. Что же, значит, теперь им так всегда и жить? В овчарниках, в сараях да в землянках? Значит, уж они теперь и не люди, а уж, значит, они теперь вроде скотины?

— Ну вот еще — всегда! — возразил Шурка, — А Красная армия? А партизаны на что?

— Эх, знать бы, где они, убежал бы к ним! — сказал Женька. — Только разве их найдешь!

Шурке так и хотелось усмехнуться в ответ: „Не знаешь, где партизаны? А партизан сам перед тобой стоит!”

Но опять вспомнил строгий наказ деда и стерпел, ничего не ответил.

— Мне тетку Анну Кочкину нужно, — сказал Шурка. — Где бы ее найти?

— А вот дом с желтыми окошками, — указал Женька.

А Федюнька нагнулся к его уху и прошептал:

— Говорят, к ней партизаны ходят…

Шурка пошел к избе с желтыми окошками. Заглянул во двор. Заглянул в кухню. Тетка Анна увидела его и вышла на улицу.

— Тебе что, мальчик?

— Меня дед Батько прислал.

— Тише! Что ему?

— Велел спросить, где белые петухи сидят.

Тетка Анна быстро оглянулась кругом — не слушает ли кто.

— Белые петухи в клетке с красной дверцей, возле пруда. Понял?

— Понял.