Глава первая
ПОЯВЛЕНИЕ «ДЯДИ НАДИ»
Тимофей Лукич Плескач - командир соединения подводных лодок Северного флота - очень любил в походе соленые сухарики. Он насыпал ими полные карманы и грыз их, не торопясь и почти не переставая. Поэтому, когда командир гвардейской подводной лодки «Северянка» Логинов приказал коку запастись солеными сухариками, у многих на лодке возникли вполне определенные предположения.
Вскоре эти предположения подтвердились, потому что вестовой пронес в каюту командира хорошо всем известный потертый фибровый чемоданчик. С этим чемоданчиком капитан первого ранга Плескач всегда ходил в море.
Знаменательно было и появление замполита подразделения Орлова.
Орлов пришел на катере еще с утра, снаряженный по-походному.
Командир соединения и замполит подразделения - это было слишком щедро для «Северянки»! Поход предстоял, по видимому, особо ответственный. Каждый из экипажа отлично понимал это, но обычай требовал не подавать виду, что тебе что-нибудь известно.
«Северянка» одиноко стояла на рейде в дальней губе; над ней несся с тоскливым воем неугомонный снежный вихрь, но в кают-компании лодки было почти уютно. Радиорепродуктор мурлыкал вальсы, над столом покачивался оранжевый шар лампы, расписанный китайскими тенями, а вокруг на узеньком красном диване и стульях-разножках разместились шестеро офицеров.
Все они были в валенках, в ватниках и меховых шапках-ушанках. И только на механике Новгородцеве, отличавшемся особым вниманием к своей внешности, была черная с белым кантом форменная пилотка подводника.
В эту минуту механик, ворча, штопал продравшийся носок, его сосед - минер Мельничанский - невозмутимо пришивал пуговицы к кителю. Остальные с ожесточением сражались в увлекательную игру, которую лишенные воображения сухопутные люди называют «домино» и которая на любом корабле именуется «морским козлом».
- Мне жаль вас, дорогой друг, - шутливо заметил Мельничанский, глядя на мучения Новгородцева, штопавшего носок. - Пробоина у вас довольно большая, особенно в пятке. А штопать вы совсем не умеете, товарищ гвардии инженер-капитан-лейтенант, прямо скажем.
- Молчали бы, «специалист»! - отшутился Новгородцев.
Но это не произвело никакого впечатления. Унять Мельничанского было нелегко. Минер подышал на очередную пуговицу, которую собирался пришить, обтер ее о ватник и мечтательно вздохнул.
- Все! - торжествующе возгласил штурман Сахаджиев, ударяя костяшкой по столу. - Считайте «рыбу»!..
- Сорок два, - уныло признались проигравшие, подсчитав очки…
- Работайте, работайте, - покрикивал на них штурман. - А мы будем «сушить весла»…
Выигравшие штурман Сахаджиев и старпом Евсеев декоративно поставили локти на стол и стали болтать руками, согнутыми в кисти. Это означало, что они «сушат весла». Проигравшие Логинов и Орлов принялись «работать» - мешать на столе костяшки. Игра продолжалась.
- У меня был приятель, совторгфлотский капитан, - предался воспоминаниям маленький, неугомонный штурман, поблескивая живыми черными глазками. - Морячина! Весь мир облазил. Как забьет «козла», сейчас книжку достанет и запишет-кого обыграл, при каких обстоятельствах, число и координаты. Бывало, начнет читать эту книжечку - заслушаешься… Ну, а мы долго еще будем болтаться в этой губе?.. «Порожняя» - одно название чего стоит…
- Думаю, что долго не простоим, - успокоил его командир лодки Логинов. Обветренное широкоскулое лицо командира с крепко сомкнутым упрямым ртом могло казаться спокойным и суровым, если бы не лукавство, весело притаившееся в мелких морщинках у глаз. Но глаза Логинова не смеялись - зоркие, пристальные, серые глаза.
- Мы свое дело сделали, а там - как начальство… Девиацию уничтожили, на мерную милю сходили, механизмы в порядке - в любую минуту выйдем, как только прикажут. Я думаю…
В этот момент открылась дверь из центральною поста, и вестовой попросил у Логинова разрешения войти. «Да», - сказал Логинов и умолк. Расспрашивать командира не принято. И поэтому никто не посмел вернуться к интересовавшей всех теме.
- Внизу! - закричал голос с мостика. - Доложите командиру: к лодке идет моторный катер!..
Услышав эти слова, Логинов и Орлов встали из-за стола и поспешно направились к тралу.
- Капитан первого ранга, должно быть, идет, - пояснил старпом, собирая и укладывая в коробочку костяшки «козла».
- И не один, а с разведчиками, - гордясь своей осведомленностью, добавил штурман.- И она среди них…
- Она? - удивился Мельничанский.
- Ну, конечно, - подтвердил штурман.-Теперь-то уж чего скрывать? Через часок-другой, наверное, выйдем в море. Интересно, какая она из себя? Воображаю, как очарует ее этот юноша с дырявым носком.
Тонкое лицо Новгородцева вспыхнуло, механик быстро рассовал носки по карманам.
- Поскольку торпедистам в таком походе делать нечего, роман на лодке возможен только с Мельничанским, - продолжал разглагольствовать штурман.
- Не остри, Жора, - возмутился старпом Евсеев. - Она ближайшая подруга моей жены и мой друг.
- Что же этот твой друг может на лодке делать? - снисходительно опросил Мельничанский.
- Не на лодке, а на берегу. Высадим разведчиков на вражеский берег, подождем их дня два-три, подберем и обратно доставим.
- А зачем же она с ними, Аркадий?
Евсеев недовольно пошевелил мохнатыми сросшимися бровями. Огромный, в рыжем комбинезоне и высоких болотных сапогах, он мог бы показаться угрюмым увальнем и тугодумом. На самом деле это был человек быстрого и острого ума.
- Она и врач, и переводчица, и разведчица,- сказал старпом. - Из этих краев родом. Норвежский и немецкий знает. Вместе с моей Наташей в Ленинграде кончала медвуз. Там и познакомились. Звали мы ее всегда «Дядя Надя»…
Заинтересованный этими сенсационными подробностями, штурман раскрыл было рот, собираясь забросать старпома новыми вопросами. Но в это мгновение послышалея близкий шум мотора. С мостика донеслись слова команд: «Смирно!»… «Вольно!»…
По трапу рубочного люка в центральный пост опустилась знакомая кряжистая фигура командира соединения Плескача, за ним показались Логинов, Орлов и небольшая группа людей в синих лыжных костюмах. Ничто, кроме автоматов, не выдавало в них бойцов.
Разведчики-матросы, повинуясь жесту Логинова, прошли, в сопровождении вестового Никишина, в смежный отсек, а двое - один рослый, другой маленького роста - вместе с Плескачом остались в кают-компании.
Поздоровавшись, Плескач предложил познакомиться и сесть.
Рослый гость оказался командиром разведчиков капитаном Мызниковым; он запросто обменялся рукопожатиями со всеми присутствующими. А маленький лыжник… Это и была «Дядя Надя»!.. Трудно понять, чем она - белокурая, пухленькая и румяная - заслужила прозвище, столь мало соответствовавшее ее внешности. Каждый встретил ее по-своему: Логинов - по-деловому, Орлов - с располагающей улыбкой, старпом Аркадий Евсеев - как старую приятельницу, Мельничанский - несколько хмуро, Новгородцев - сконфуженно, штурман Сахаджиев - с откровенным любопытством. Надя держалась со всеми одинаково просто и непринужденно, без тени смущения.
- Угости-ка чайком, командир! - потер руки Плескач.
- Ясное дело, - согласился Логинов. - Товарищ Никишин, чаю нам дайте, бутербродов с сыром.
- Есть, чаю! Есть, бутербродов с сыром! - бодро и громко отрапортовал Никишин, но тотчас перешел на робкий шёпот и, окая от волнения, забормотал: - Нет бутербродов с сыром, товарищ командир! Колбаса, если желаете…
Этот ответ немедленно вызвал за столом веселое оживление.
- А соленые сухарики захватили? - притворно насупившись, спросил Плескач.
- Точно так, товарищ капитан первого ранга, - отрапортовал Никишин. - Уже на борту, на случай, если с нами в море пойдете…
- Добро! - улыбнулся Плескач и отпустил вестового.
«Никишин… Никишин… - вспоминала тем временем
Надя. - Мне эта фамилия очень памятна…»
Вестовой вернулся с чайником и накрыл на стол. Логинов гостеприимно повел рукой. Все потянулись за бутербродами, стали прихлебывать крепкий «морской» чай.
- Простите, - не удержалась Надя, повернувшись к Никишину. - Нет ли у вас однофамильца или родственника - офицера на одной из подводных лодок?
Смешливый Сахаджиев тотчас что-то смекнул и подавился чаем. Никишин казался совсем растерянным.
- Помилуйте, - взглянув на Сахаджиева, удивленно сказала Надя. - Это же вы - Никишин. Я вас знаю. Вы мне писали.
Сахаджиев покатывался со смеху и отрицательно махал руками. Вестовой, багровый от непонятного Наде смущения, с трудом вымолвил, обращаясь к Логинову:
- Разрешите идти, товарищ капитан-лейтенант?
- Нет, погодите,- лукаво сказал Логинов, но тотчас, сжалившись, добавил: - Добро. Идите…
И когда вестовой исчез за дверью переборки, спросил Евсеева:
- Может быть, вы сумеете объяснить, чему так обрадовался штурман?
- Охотно, могу объяснить… У Никишина страстишка посылать письма девушкам, о которых пишут в газетах. О нашей «Дяде Наде» тоже в газетах упоминали. Он и ей письма отправлял, наверное…
- Ты всегда был путаником, Аркадий, - недовольно сказала Надя и, строго поглядев на продолжавшего хохотать Сахаджиева, снова подтвердила:
- Вот автор этих писем. Я даже портрет его получила.
Бедный штурман сконфузился и умолк.
- Правильно, Дядя Надя, - согласился Евсеев, - а знаете, в чем дело? Никишин еще в мирное время писал многим стахановкам, летчицам и дояркам. И всегда все ему отвечали. Переписка у него была большая. Но называться вестовым он почему-то стеснялся, а за кого себя выдает в письмах, теперь догадаться нетрудно. Он на лодке у всех офицеров и старшин фотографии клянчил. Никто не давал, а у Жоры Сахаджиева сердце - не камень… Не пойму только, зачем Никишин чужие фотографии в своих письмах посылает? Какой ему от этого прок? Вдруг девушка влюбится по фотографии? Для кого же тогда Никишин старался?.. Впрочем, пока он будет рассылать портреты штурмана, я думаю, сердца всех знатных девушек в безопасности…
- Старпом! - притворно простонал штурман. - Я верю в свою звезду.
- Разве уж если запоешь, - пожал плечами старпом. Обратившись к Наде, он пояснил: - Голос у нею, действительно, не очень противный. Штурман - флагманский тенор нашей лодки. Одна девушка, послушав этот, голос, оказалась настолько неблагоразумной, что даже вышла за него замуж.
- Она сейчас в Ленинграде, с дочкой, - вздохнул сразу ставший серьезным Сахаджиев. - Получил я на-днях письмо. Ночью Маришку в убежище несла, а та во сне бормочет: «Мама! Какая у нас самолетная улица»…
- А моя пишет - Петька просит: «Папа, привези мне фугаску», - прихлебывая чай, вспомнил Орлов. - Ишь, чего захотел!
- Каким временем мы располагаем, товарищ капитан первого ранга? - почтительно спросил Плескача Логинов.
- Вполне достаточным, - успокоил Плескач, взглянув на часы. - Снимемся в двадцать четыре часа. Переход рассчитан точно на сутки. Нужно разведчиков высадить в темноте. Пока еще можем поболтать… Чай допьем - будем готовиться к походу. Давайте послушаем наших гостей.
- Давно пора! - обрадовался изнемогающий от любопытства Сахаджиев. - Что вы там собираетесь делать, в этом фиорде, дорогой капитан?.. Поганое место. Мы там однажды чуть не напоролись на мину.
- Главным образом будем ловить бабочек, - невозмутимо ответил Мызников. - Там водятся великолепные экземпляры.
- Вы слишком строги к нему, капитан,- смеясь, сказал Плескач.
- Вообще говоря, дело нам предстоит нехитрое, но и нелегкое, - серьезно продолжал Мызников. - По видимому, готовится наше наступление на Севере. Мы должны выяснить расположение фашистских штабов, артиллерийских батарей и маневренных аэродромов. При случае- подпалить и взорвать военные склады немцев. Если удастся - захватить «языка». Вот и все.
- Да, действительно, «вот и все»… - уважительно буркнул Сахаджиев.
Люди сухопутной войны всегда казались ему героями. «У нас что?- рассуждал штурман.- Даже раненые бывают редко. А если уж тонуть - так всем вместе. Зато всегда в чистом белье, ноги не натерты, всегда со своим камбузом, с сервизами, с мадерой… Все-таки мы воюем, как баре! А вот они… Даже неловко, ей-богу…»
И невдомек было штурману, что привычный и понятный для него труд подводной войны в свою очередь вызывал в непосвященных трепет беспредельного уважения. Именно такое чувство испытывала Надя, осматриваясь в отсеке лодки.
- Очень у вас интересно, товарищи, - простодушно призналась она. - Я на подводной лодке в первый раз. Колесики, колесики, совсем как в часовом механизме… Какая-то марсианская машина!..
- Ничего марсианского тут нет, Дядя Надя, - ободрил ее старпом. - Клапаны да магистрали. Будешь натыкаться - спрашивай, как называется, и все приборы узнаешь. Вас - молодых подводников - только так и научишь.
- Подводные плаванья не для женщин, - веско сказал Плескач. - На Черном море в мирное время, кажется, брали однажды на борт какую-то журналистку. Уж очень, должно быть, настойчивая была… А в нашем море вы - первая подводница…
- Ну, что ж, приятно быть исключением, - улыбнулась Надя. - А что самое страшное в подводном плавании? Чего вы сами больше всего боитесь?
- У всякого свои страхи, - усмехнулся Плескач. - Обо мне, например, злые языки распространяют слухи, будто я очень боюсь… утопленников!
- Так и должно быть, - засмеялась Надя. - Я читала в газете, что старейший североморец Плескач потопил одиннадцать фашистских транспортов. Сколько это утопленников?..
В центральных постах и кают-компаниях североморцев действительно была в ходу веселая легенда, будто командир соединения страшно боится утопленников. Плескач, впрочем, и сам был непрочь пошутить и «потравить» в свободную минутку в кают-компании. «Когда я водил баржи на Волге…», - начинал он обычно свои рассказы, оглаживая крутой подбородок и хитро поводя проницательными умными глазами. Или: «Как сейчас помню - дело было в Кронштадте…» И тут все подсаживались поближе, потому что за таким вступлением неизменно следовала какая-нибудь небывалая и увлекательная история.
Но сейчас командир не был склонен занимать трибуну рассказчика.
- Почему же «старейший»? - ограничился он слабым протестом. - Даже здесь, за этим столом, есть мои ровесники по Северу: Логинов, Орлов и я вместе на одной лодке сюда пришли.
- Командир соединения был тогда минером, - пояснил Логинов, - я штурманом, а Орлов мотористом. Это знаменитая лодка. Ее сам товарищ Сталин посетил!
- Сталин с Ворошиловым были у нас на лодке, - не удержавшись, принялся рассказывать Орлов. Его лицо загорелось, выцветшие голубые глаза засветились от воспоминаний. - Товарищ Киров на миноносце остался, а они зашли к нам. В последнем шлюзе Беломорско-Балтийского канала. Товарищ Плескач тогда вахтенным командиром стоял - рапортовал наверху Иосифу Виссарионовичу. Логинов лодку показывал…
- А вы? - спросил Мызников…
- А я?.. Я обед готовил.
- Расскажи уж, - тепло сказал Плескач, - расскажи уж, Павел Васильевич, про свою встречу.
Орлов не заставил себя просить.
- Кок у нас тогда заболел, пришлось заместить… Я на камбузе работал. Оладьи пеку и в ус себе не дую. И вдруг двери открывается и входит… Сталин! Я чумичку выронил, растерялся. Еле смог доложить: «Товарищ Сталин! Краснофлотец-кок Орлов. Готовлю обед для команды-борщ, плов рисовый, оладьи и какао». А Ворошилов позади стоит, смеется. «По-морскому, - говорит, - у них повар называется кок». Сталин потрепал меня по плечу: «Да это не морской кок, а настоящий морской лев!» Я и сейчас не тоненький, а тогда еще шире был. А потом говорит: «Покажите, что готовите?» Всего отведал и похвалил. «Хорошо готовите, товарищ Орлов». Только я собрался ответить, а Сталин и Ворошилов уже пожали мне руку и пошли. Вот и вся наша встреча на лодке… Говорили потом товарищи, что Сталин, спускаясь в лодку, комингса даже не задел! Спустился, как настоящий подводник!..
- А мне еще раз встретиться с ним довелось, когда он у себя в Кремле подводников собирал, - удовлетворенно сказал Плескач. - Он тогда крепкий совет нам, подводникам, дал. В этом совете была прямо вся тактика нашей подводной войны изложена. Так и стараемся воевать…
- Много мы навоюем с такими походами, как сейчас! - воскликнул Мельничанский. - Обнаруживать себя нельзя, в торпедную атаку выйти нельзя. Другим на базе за потопленные транспорты будут жареных поросят подносить, а мы облизывайся .
- Ну, отдохнули - и хватит! - вдруг перебил Плескач. И произнес не громко, но раздельно, отчеканивая каждое слово:
- Снимайтесь с якоря!
- Есть! - ответил Логинов, приказав дать сигнальный звонок, и четко скомандовал: - По местам стоять, с якоря сниматься!
Подводники кинулись к своим боевым постам. Изо всех отсеков доносились повторяемые экипажем слова команды: «С якоря сниматься!» Затем наступила тишина. Только где-то в магистралях шипел сжатый воздух; корпус лодки, чуть дрожа, резонировал на подергивания убираемого якоря, урчала вода, в центральном посту приглушенным молодым баском распоряжался механик.
Гвардейская подводная лодка «Северянка» выходила в море.
Глава вторая
«СЕВЕРЯНКА» В ПОХОДЕ
Подлодка в сизом сумраке карабкается на вал и скользит вниз, зарываясь носом в воду.
Вокруг всхолмленное море мрачной синевы - синевы вороненой стали; волны - с загнутыми белыми гребнями. Пенный след стелется, быстро теряясь за кормой. Черная громада облака ползет из мрака навстречу и обваливается хлопьями липкого снега.
- В центральном! - хрипло кричит вахтенный в люк.
- Есть, в центральном!
- Пошел густой снег… Видимость два кабельтова.
- Есть!
Снег летит над головами сигнальщиков. Сигнальщики в тугих, лаковых от влаги черных шлемах со спущенными на лица масками, одетые с ног до головы в блестящую мокрую черную кожу, похожи на морских львов. Они привстали над рубкой и ловко ластами рукавиц прикрывают бинокли, вглядываясь вперед.
Орудие и леера давно уже покрыты льдом, антенны провисают длинными тяжелыми сосульками. Из люка вылезает моторист с ведром.
- Товарищ лейтенант, разрешите выбросить мусор?
Вахтенный офицер молча кивает в ответ.
Моторист осматривается, выбирая подветренный борт.
Ветер уносит лоскутки газет, хлебные корки, консервные банки.
Банки тщательно пробиты насквозь: они обязательно должны затонуть, чтобы не осталось следа для противника. Падают и взлетают, ухватив добычу, чайки.
В зубах у моториста цыгарка, лицо его утомлено: бессонная ночь, вкус соляра во рту, несмолкаемый рев дизеля в ушах - все обыкновенное для подводника дело.
С норда веет холодным дыханием вечных льдов. Но все же здесь теплее, чем на континенте. Днем, когда
Д изредка пробивается солнце, воды густеют в ярчайшей ультрамариновой синеве Гольфстрима - океанской реки, несущей живительное для севера Европы тепло от самых берегов Флориды.
Лодка штормует. Могучий океанский вал накрывает ее своим крылом. Вода на морозном ветру кажется совсем теплой, а соль будто изморозью оседает на лице и на одежде; кристаллики соли поблескивают в углах глаз и на ресницах…
Тепло от Гольфстрима, и штормы тоже от Гольфстрима. В норвежской лоции я читал про наше Баренцево море: «Причина частых штормов и их силы - изумительное распределение температур. Средняя температура на внешней кромке Лофотенских островов на двадцать семь градусов выше средних температур, наблюдаемых в этих широтах в любой точке северного полушария. Таково влияние теплых вод Гольфстрима. И в то же время внутри Финмаркенского плоскогорья мороз бывает иногда так силен, что замерзает ртуть. Природа устроила здесь словно огромный котел рядом с огромным конденсатором пара. И эта титаническая паровая машина работает, производя чудовищно неправильные удары - штормы».
Океан кипит, и линия горизонта с мостика лодки кажется зазубренной; она живая, она все время шевелится, по ней перемешаются острые вершины далеких гребней. Там может неожиданно появиться вражеский корабль. А совсем рядом могут встретиться мина и перископ немецкой подлодки.
Может угрожать и небо: вывалится вдруг из облаков с приглушенными моторами фашистский пикировщик е бомбами, пушкой, пулеметами. Все может быть!
Но пока горизонт чист.
Во время шторма рубочный люк прикрыт. Каждые полчаса голос из переговорного шланга монотонно выкрикивает снизу:
- На мостике!
- Есть, на мостике! - настораживается вахтенный офицер.
- В лодке все в порядке!
- Есть, в лодке все в порядке!..
Так и идет час за часом вперед «Северянка», пробиваясь сквозь шторм и снег к фиорду…
С группой разведчиков в одном из отсеков беседовал Плескач.
- Лет двадцать тому назад, друзья, служил я боцманом на одной подводной лодке. Интересная в своем роде это была лодка - задним ходом она шла быстрее, чем передним, все прямо диву давались. Царство ей небесное - давно уж старушку на металлический лом разобрали… А шефом была у нас швейная фабрика. Славные девушки на фабрике этой работал». Некоторые из них, в порядке шефства, должно быть, за наших ребят замуж повыходили - и хорошо. До сих пор счастливо живут… Приходит однажды девушка с этой фабрики к нам на лодку, спрашивает:
- Где ваш боцман?
А я тогда совсем молоденький был. Напыжился, отвечаю, важно:
- Я боцман.
Она смеется.
- Какой ты боцман?..
Я даже обиделся. А команда рты разинула, ждет, что дальше будет.
- Пожалуйста, - говорю, - я любые тросы срастить могу, любые узлы тебе вывяжу. На горизонтальных рулях стану - и не почувствуешь, как лодка на глубины пойдет. Не веришь?.. Можешь ребят спросить. Ребята, кто у нас боцман?
- Вы, - отвечают ребята.
Разочаровалась девушка.
- А я думала, - говорит, - боцман высокий, да могучий, да с большущими усами.
- Вы бы так и сказали, - смеюсь я в ответ, - что просто усатого человека вам надо!..
Улыбнулась и она.
- Не сердитесь, парень. Раз боцман - получайте!.. И достает красивый алый шелковый кисет и трубку.
- Курите, боцман! Это от- меня.
Смотрю, на кисете вышито: «Боцману подшефной подлодки - от Людмилы Зеленкиной». А я и не курил тогда. Не стал огорчать Людмилу - принял ее подарок. Дружили мы с ней потом, в кино вместе ходили, только недолго - перевели нас оттуда в другую базу. Вот с тех пор я и курить начал. Лет шесть курил людмилину трубку. Потом однажды забыл я ее на разножке в отсеке, а кто-то из ребят сел и раздавил. Очень я тогда горевал.
- Бывает, конечно, что кое-кто из морячков не то что усы, а даже бачки носит, - сказал один из разведчиков. - Но командующий флотом наш об этом вполне определенно высказался. Остановил как-то на улице мичмана с бачками и говорит:
- Знаете, товарищ мичман, вы мне куда больше без этих бачков нравитесь…
Пришлось сбрить бачки - всякому хочется своему командующему нравиться!..
Помолчали.
- Чистота у вас, - сказал другой разведчик. - Пылинки нигде не найдешь.
- Флотская служба всякой - и белой и черной - работы требует, на корабле нянек и уборщиц нет, - подхватил старшина-подводник - Особенно не люблю я, когда иной молодой матрос говорит мне: «Я устал». А с чего устал? Четыре ведра воды, видите ли, из трюма вытащил! Да я тебя еще сорок ведер заставлю вытащить, да тяжести после этого таскать, да после всего вместо отдыха на вахту поставлю! И ты же мне за это потом благодарен будешь!
- Все мы на флоте службу с малого начинали, черной работой не гнушались, - сказал боцман Шапочка. - Любого адмирала спросите, он подтвердит: «Иначе нельзя адмиралом стать». Л просто дельным человеком, настоящим мужчиной разве иначе станешь?.. Флот вялых белоручек не терпит. Зато если парень флотскую закалку получил - всем образец!
- Одним словом, труд для молодого человека - великая сила. Победительная сила - где бы то ни было, в море или на берегу… - закончил Плескач вставая.
Глава третья
ВСТРЕЧА НА БЕРЕГУ
Пустынным и суровым казался в ту осеннюю ночь берег фиорда.
Лодка подходила к месту своего назначения. К вершине взнесенной над морем скалы доносился грохот прибоя. Впереди простирался океан. Над холодным, бледным ночным небом трудно было что-либо разглядеть, но разведчику Маслюкову показалось, что на самом гребне скалы шевелятся какие-то силуэты.
Пока «тузик» - крохотная шлюпка продолжала перевозить с подводной лодки на берег остальных разведчиков, Маслюков и Бровков взобрались на скалу. Подозрения подтвердились. Бесшумно приблизившись к странным силуэтам, разведчики увидели двух молодцов, внимательно наблюдающих с вершины скалы за тем, что происходило внизу, у моря. «Немцы», - решил Маслюков.
- Тсс! - негромко сказал он, вскидывая автомат. - Штиль! Полный штиль! Шума не надо…
Так же угрожающе вскинул свой автомат и Бровков.
Оба незнакомца обернулись и, вскочив, испуганно подняли руки. По одежде они были похожи на рыбаков.
Один из них был пожилой, другой казался Совсем юным.
- Позвать бы Надю, пусть объяснится, - сказал Маслюков.
- Подождем, - посоветовал Бровков.
Скоро из-за камней показались остальные разведчики - капитан Мызников, Надя и матрос Туркин.
- Знакомьтесь, - деланно зевая, сказал Маслюков.- У нас тут веселый разговор. Только они по-русски - ни в зуб ногой…
Но, ко всеобщему удивлению, пожилой пленник вдруг заговорил по-русски. Он произносил русские слова с большим трудом, но вполне отчетливо.
- Вы… русские? - спросил он.
Мызников, начавший кое-что понимать, отстранил Надю, пытавшуюся заговорить по-норвежски, и жестом приказал ей молчать.
- Кто вы такие? - обратился капитан к пленникам.
- Мы есть рыбаки Норвегии, - с готовностью ответил ему пожилой. - Я Оге Хомстен, а это мой сын Тулейф. Я был у вас в России. Давно был… Прежде…
- Что вы делали здесь сейчас?
- Мы видели корабль из воды. Мы думали, германский. Мы смотрели. Мы… - тут Оге с опаской посмотрел на направленные на него дула автоматов Бровкова и Маслюкова, - мы боялись…
- Опустите же автоматы, чёрт подери! - крикнул Мызников разведчикам.
Маслюков и Бровков опустили оружие.
- А Тулейф тоже говорит по-русски?-поинтересовался Мызников.
Тулейф, поняв, о чем идет речь, широко улыбнулся и отрицательно покачал головой.
- Сколько вам лет, Тулейф?
- Шестнадцать, - быстро ответил за Тулейфа Оге. - Ему шестнадцать. Вы будете оставаться здесь?
- А вы хотели бы этого?
- Мы хотели бы себе добра,-уклончиво ответил Оге.
- Чего же вы хотели бы?
- Чтобы не было войны. Чтобы не забирали у нас рыбу. Детям надо есть. Надо хлеб, рыбу, корову. Надо сапоги.
- Почему же у вас нет?
Оге поежился, с особенной внимательностью оглядел разведчиков и лишь после этого снова спросил:
- Вы, правда, русские?
- Русские, советские.
Оге помолчал и после раздумья вздохнул.
- Мы бедные рыбаки. Нам нужно ловить рыбу. Мы боимся войны.
Надя снова попыталась заговорить с норвежцем. Мызников остановил ее рукой.
- Садитесь, фрекен! - повелительно сказал он ей, указывая на камень.
Надя недовольно пожала плечами и молча села. Присел на соседний камень и Мызников.
- Кто здесь живет? - спросил он норвежца.
- Я и Тулейф, - ответил Оге. - Хозяйка умерла. Далеко больше никто не живет. До самого Сиэльвэ. Там город и дорога. Там германские солдаты. У нас, - показал он в сторону, - дом здесь.
- А ты совсем не говоришь по-русски? - спросил Мызников Тулейфа.
- Зовсем немного, - сказал Тулейф. - Три слова. Хорошо знаю: «Норвегия будет свободной».
Он рассмеялся.
- Можно мне, наконец, говорить? - холодно осведомилась Надя.
- Только не обижайся! - попросил Мызников. - Я ведь догадывался, кто они. Не много квислингов в этой стране.
- Я не обижаюсь, - все же обиженно сказала Надя.
Ей очень хотелось поговорить с норвежцами, но из упрямства теперь она решила молчать. Мызников, впрочем, не обращал на это внимания.
- Поговорим еще здесь, Оге, - сказал Мызников. - Пусть Тулейф остальных проводит в дом. Идите с ним, товарищи.
Тулейф радушным жестом пригласил разведчиков следовать за собой. Надя несколько замешкалась и, когда разведчики уже уходили, вдруг попросила:
- Разреши остаться, Сергей?
- Хорошо, - кивнул Мызников.
- Жена? - тепло спросил Оге.
Этот вопрос привел Мызникова в некоторое замешательство. Но после короткой паузы капитан, неожиданно для Нади, вдруг решительно ответил:
- Да.
Надя посмотрела на Мызникова с плохо скрытым негодованием.
- У нашего патриота Ларсена вы получите многое,- продолжал Оге. - Ваша авиация будет точно знать, куда сбрасывать бомбы. Скоро будете наступать?..
- Наверно. Пора… - подтвердил Мызников.
- Тяжело было Ларсену. Кругом фашисты, когда уходил. Бой был большой..
- Есть убитые?..
- Трое, - с горечью сказал Оге.- Есть два раненых. Они болеют. Доктора нет в отряде.
- Я доктор, - вмешалась Надя. - Где они? У меня здесь в мешке инструменты и медикаменты.
- О-о, - обрадованно протянул Оге.
- Доставь ее к ним, - посоветовал Мызников.
- Нет, туда ей не надо, - возразил Оге. - Мы должны вынести раненых. Им нельзя там оставаться. Мы принесем их сюда через час. И Ларсен придет.
- Нам понадобится его помощь, - напомнил Мызников.
- Понимаю, - согласился Оге. - Я пойду сейчас к Ларсену. Идите в дом.
- Хорошо, - сказал Мызников.
Едва Оге скрылся за камнями, как Надя набросилась на Мызникова.
- Ты заставлял меня молчать, Сергей, - это еще куда ни шло. Но зачем тебе понадобилось представить меня как жену?..
Мызников замялся и тихо-тихо произнес:
- Люблю я тебя давно. Надо же когда-нибудь об этом сказать.
И с раздражающей Надю рассудительностью вдруг спросил:
- Почему бы тебе и в самом деле не быть моей женой?..
- Почему бы, почему бы!.. - сердито сказала Надя. - Какое ты имеешь право один решать за обоих? Я ведь все-таки заинтересованная сторона…
- Слава богу, что заинтересованная. Хуже было бы, если бы оказалась незаинтересованной…
- Неуместные шутки! - сурово сказала Надя.- Послали боевое задание выполнять, а ты-романчики крутить… Хорош! Мы тебе пропишем на бюро!..
- Ну, а вдруг меня завтра подстрелят. И ты так и не узнаешь о моих намерениях. Лучше уж сказать напрямик. А насчет романчиков - не беспокойся. Здесь я командир, а ты подчиненная. Какие могут быть романчики? И не собираюсь.
- Мальчишка ты еще, Сергей, - смягчилась Надя.
- Убедительно, но авторитет командира подрывает, - усмехаясь, сказал Мызников. - Запрещаю. Пойдем в дом.
- Есть, командир! Пойдем… - неохотно согласилась Надя. - Посмотрел бы хоть на море, на небо. Красота ведь какая!..
Мызников в ответ строго покачал головой.
- Запрещаю. Сейчас вое запрещаю. После войны - в девятнадцать тридцать.
Он нежно взял Надю за руку, увлекая девушку за собой.
- После войны в девятнадцать тридцать? - тихо повторила Надя.- Есть, командир!..
Они спускались по каменистой тропинке, а Надя все оглядывалась назад, на пустынную вершину скалы над океаном.
Глава четвертая
ОБЕД ПОД ВОДОЙ
Пока разведчики Мызникова осваивались на берегу, «Северянка» поджидала их в море. На ночь подводная лодка уходила от берегов, чтобы зарядить аккумуляторы, днем приближалась к фиорду вести наблюдение. Наблюдать эа побережьем в светлое время суток можно было только через перископ.
На третьи сутки похода в центральном посту «Северянки» на разножке у перископа сидел вахтенный офицер Мельничанский. Спиной к нему, у рулей глубины, поглядывая на приборы, «колдовал» боцман Шапочка; в отдалении маячила фигура трюмного машиниста.
В кают-компании «Северянки» за столом сидели офицеры. Был час обеда. Никишин, позванивая посудой, хлопотал по хозяйству.
- Всплывать на перископную глубину! - скомандовал Мельничанский в центральном посту. - Поднять перископ!..
- Есть! - ответил Шапочка, перекладывая рули.
Мельничанский привстал с разножки, цепко взялся за рукоятки перископа, припал глазом к окулярам и некоторое время молча всматривался, поворачивая перископ по всему горизонту.
- Стоп всплывать! - предупредил он, продолжая поворачивать перископ. - Горизонт чист!.. Небольшая волна захлестывает перископ… Подвсплыви, боцман!
Шапочка «подвсплыл».
Продолжая осматривать поверхность, минер совершил полный круг, выкрикивая так, чтобы слышали все:
- Горизонт чист!.. Притопи, боцман!.. Горизонт чист!..
В соседнем отсеке кают-компании Плескач, Логинов и остальные офицеры внимательно и настороженно прислушивались.
- Горизонт чист! - окончательно определил Мельничанский.-Погружаться на глубину… Опустить перископ!..
В кают-компании удовлетворенно переглянулись и перестали прислушиваться. Шапочка снова переложил рули, а Мельничанский приказал доложить командиру соединения и командиру лодки, что горизонт чист.
Дверца маленькой кабинки в центральном посту приоткрылась.
Сахаджиев появился на пороге штурманской рубки.
- Все всплываешь и погружаешься? - бросил он Мельничанскому, направляясь к кают-компании. Но, очутившись в кают-компании, штурман принял официальный вид и почтительно обратился к Плескачу:
- Товарищ капитан первого ранга, разрешите лечь на курс триста градусов?
- Ложитесь, - сказал Плескач. - Обедать пора, штурман! День рождения старпома надо отметить.
- Ложиться на курс триста градусов! - громко скомандовал Сахаджиев в центральный пост. И, потирая руки, ответил Плескачу: - С удовольствием!
Едва успел штурман расположиться за столом, как Никишин, сопровождаемый небывалыми на лодке кондитерскими запахами, принес на подносе большой пирог.
- Имениннику! - торжественно объявил вестовой. - С собственными инициалами в собственные руки!..
Евсеев встал и под общий одобрительный шум поблагодарил, раскланявшись и прижав руку к сердцу.
Плескач поднял рюмку и провозгласил:
- За виновника торжества!.. Сколько вам лет сегодня, товарищ Евсеев?
- Двадцать девять… Спасибо, товарищи! - растроганно произнес старпом и принялся чокаться с потянувшимися к нему друзьями.
Выждав, пока все осушили рюмки, он, заметно волнуясь, медленно заговорил:
- Мы одни. Мы так далеко от своих близких. Но здесь мы вместе. Мы-семья. В море, на войне, на борту подводной лодки мы - семья. За то, что мы в кругу семьи, - спасибо, товарищи!..
- Скажи лучше хороший тост, Аркадий, - посоветовал ему штурман.
- Скажу. Выпить больше двух рюмок сейчас нельзя: ни обстановка, ни совесть не позволяют. Поэтому вторую, последнюю, поднимаю за самое главное. Мы - военные советские люди. Наша первая мысль - победа. Но что такое для нас победа? Это значит - жизнь, мир, счастье Родины, близких, встреча с любимой. У нас в Арктике всегда первый тост поднимают за тех, кто ждет и любит нас па Большой Земле. За нашу победу, за наших любимых на Большой Земле!..
Подводники зааплодировали, а замполит Орлов, подтвердив «Правильно, старпом», чокнулся с Евсеевым первый. Сопровождаемый веселым застольным шумом, обед продолжался.
- Спел бы нам, штурман, - сказал Новгородцев, - могу у торпедистов гитару взять!..
Носовой отсек, где жили торпедисты, на лодке называли «музыкальным магазином», - так много было в нем инструментов. Над койками в этом отсеке были туго прикручены шкертами гитары, мандолины, балалайки.
Старшина торпедистов слыл лучшим баянистом подплава.
- Он сегодня целый день какую-то колыбельную мурлычет, - обратился к обедающим механик и, передразнивая штурмана, стал что-то напевать.
- И совсем не такую! - обиделся Сахаджиев. - Стоял на мостике ночью, про дочку вспомнил, вот песня и родилась. Только я ее петь вам не буду.
- Скажите, - неожиданно опросил Плескач Логинова, думая о своем: - акустик ничего подозрительного сегодня не слышал?
- Нет, товарищ капитан первого ранга, - успокоил Логинов. - Никаких шумов слышно не было.
- Прикажите усилить наблюдение, - распорядился Плескач.
Логинов дал приказание. За столом все умолкли, прислушиваясь к голосу командира соединения.
- Только вести разведку, все слышать, все видеть, все знать и ничем не выдавать себя, - продолжал Плескач,- вот сейчас наша задача… Не увлекаться, никого не преследовать, никого не топить. Чёрт с ним, пусть немец плавает! Если обнаружит нас сейчас в этом квадрате - пиши пропало: разведчиков с берега не снять!.. Мызников ждет нас сегодня в ночь. Трое суток мы здесь, пока благополучно, отплавали… Кто знает, из какою переплета ребят на берегу выручать придется. Дело у них серьезное. Их сведения для командования сейчас важнее любого потопленного нами транспорта…
- Верно, - подтвердил Логинов.
- Правда, может выйти один исключительный случай… Ну, товарищ флагманский тенор, - неожиданно меняя тон, обратился Плескач к Сахаджиеву. - Какой же песней побалуете нас сегодня по случаю лодочного семейного праздника?
Новгородцев на мгновение нырнул через дверцу 6 отсек торпедистов и вернулся с гитарой. Он, как и все на лодке, любил пение штурмана.
- Между нами, товарищи, - предупредил Сахаджиев, принимая гитару, - этою, пожалуйста, не стенографируйте, дорогой механик… В нашей подводной профессии важно во-время появиться и во-время уйти. Долбанул немца и хорошо. И не попадайся, не жди, пока он вызовет папу и маму… Рецепт нашей удачи в умении, в искусстве. И еще кое в чем… Послушайте…
И он запел приятным небольшим тенором, тихо перебирая струны:
Зажгла звезда мне нынче трубку
Своею искрой голубой.
Кладет валами па борт шлюпку,
Но не погибнем мы с тобой.
Не видно неба золотого,
Дорога в море не легка,
Но привыкать к борьбе суровой
Должна подруга моряка.
Уже сверкнул огонь зеленый -
Маяк на горной высоте,
И берег, снегом занесенный,
Забрезжил смутно в темноте.