Евгений Юнга (Евгений Семенович Михейкин)
Товарищам по сквозному походу, краснознаменному Литке и его экипажу ПОСВЯЩАЮ
Начальнику экспедиции товарищу ДУПЛИЦКОМУ Капитану ледореза товарищу НИКОЛАЕВУ Руководителю научной части экспедиции товарищу ВИЗЕ Горячо приветствуем и поздравляем участников экспедиции ледореза «Литке», впервые в истории арктических плаваний завершивших в одну навигацию сквозной поход с Дальнего Востока на запад. Успехи экспедиции «Литке» свидетельствуют о прочном завоевании Арктики советскими моряками, о героической отваге, храбрости и большевистской организованности всего состава экспедиции и команды и о глубоких знаниях Арктики у руководителей экспедиции. В славном походе «Литке» мы видим прочный залог скорейшего превращения арктических пустынь в Великий северный путь нашей великой социалистической родины. Мы входим с ходатайством в ЦИК Союза ССР о награждении участников экспедиции ледореза «Литке». СТАЛИН МОЛОТОВ КАГАНОВИЧ КАЛИНИН ВОРОШИЛОВ КУЙБЫШЕВ ОРДЖОНИКИДЗЕ АНДРЕЕВ МИКОЯН ЧУБАРЬ РУДЗУТАК ЖДАНОВ
От автора
Великий северный путь с Дальнего Востока на запад впервые пройден ледорезом «Литке» в одну навигацию, на месяц раньше намеченного планом срока.
Пройдено двенадцать морей и два океана: шесть тысяч миль.
Поход от Владивостока до Мурманска занял восемьдесят три дня.
Из них — пятьдесят один сутки и тысяча пятьсот миль непрерывной борьбы со льдами.
Из них — двадцать дней эксплуатационной работы:
освобождение первой Ленской экспедиции из ледяного плена под островами Самуила;
проводка речного буксирного парохода «Партизан Щетинкин» через льды пролива Вилькицкого;
снятие с мели в устье Енисея английского лесовоза «Марклин».
Выполнена намеченная планом научная работа: при помощи данных распределения температур и химического анализа проб воды, произведенного профессором Кондыревым, вычислены карты течений Колымского залива, Чукотского и южной части Восточносибирского морей — двух решающих участков сквозного пути;
велись наблюдения над приливо-отливными течениями, с которыми связало переменное сжатие льдов;
подтверждены рейсовыми материалами: вычисленная гидрологом Березкиным карта распространения приливной волны в море Лаптевых и мелководье севернее Новосибирского архипелага;
получены ценные материалы, характеризующее давление волн арктических морей на корпус судна.
Всех нас было восемьдесят семь. Лучшие ударники Дальнего Востока входили в это число. Кипучая энергия молодости помогала нам в труднейших местах. Большинство экипажа состояло из молодежи, воспитанной ленинским комсомолом. Ни разу не отступив, мы пронесли красное знамя Страны советов через голубые льды Северного морского пути от Тихого океана до Балтики.
Фритиоф Нансен сказал: «Арктику побеждает терпение».
Время и люди нашей эпохи внесли поправку и дополнили великого норвежца:
Арктику побеждает большевистское упорство, воля к победе, огромное желание «скорейшего превращения арктических пустынь в Великий северный путь нашей великой социалистической родины» (из приветствия руководителей партии и правительства коллективу ледореза «Литке»).
Сентиментальная биография
«Тот, кто, узнав «Литке», не будет любить его, никогда не сможет назвать себя истинным моряком». Штурман сквозного похода М. В. ГОТСКИЙ. (Запись в судовой книге).
На Большом Кронштадтском рейде торжественно и празднично отзвучали гулкие залпы двенадцатидюймовых орудий линейного корабля. Белесые облачка дыма висели над покатыми бортами и округлыми выступами боевых башен «Марата». Вахтенный орденоносной «Авроры» приспустил кормовой флаг. Норд-вест заботливо расправил складки почерненного дымом полотнища, затеребил матерчатые квадраты сигнального свода, поднятые на фалах[1] к перекладинам рей. Эсминцы, как стая гончих, протянули узкие корпуса вдоль нашего борта, смотрели десятками ослепительно сверкающих медью оркестровых труб, сотнями глазниц иллюминаторов, тысячами замерших в строю моряков.
Флаги красного Балтийского флота приветственно склонялись перед овеянным ветрами всех румбов Арктики, изодранным вымпелом «Федора Литке». Это была невиданная в морском этикете честь: военный флот первым салютовал коммерческому кораблю.
Искорки радости блестели в прикрытых пушистыми ресницами глазах капитана Николаева. На его удлиненном бледном лице, невозмутимо-спокойном в паковых льдах пролива де-Лонга, под островами Самуила, у банок архипелага Норденшельда, цвела улыбка. Он не пытался скрыть ее, улыбку гордости за любимое судно, похожее на стройную девушку, как сказала, увидев «Литке», якутка-засольщица с мыса Мостах в бухте Тикси.
Любовь к судну свойственна лишь людям моря, вынужденным скитаться вдали от берегов и семьи. Вся накопленная годами, часто неуклюжая, наивная нежность достается ему — обшарпанному временем и непогодами, обросшему водорослями, избитому льдами, старому верному судну. Равного этому чувству нет на земле. Только моряки знают его, и только они по-настоящему поймут радость и гордость старого моряка капитала Николаева и те ласково-трогательные прозвища, которые повторяются в матросских и кочегарских кубриках чаще, чем официальное имя корабля: «Лидушка» и «Лидочка».
Любовь к «Литке» рассказана моряками на пожелтелых от давности страницах судовой книги. Редко-редко извлекает ее капитан Николаев из ящика письменного стола и еще реже показывает другим. Он бережет эту книгу в тяжелом кожаном переплете с надломанными уголками и полустертой позолотой тисненых букв прежнего имени: «Канада».
На ее титульном листе прямым и четким почерком капитана Николаева вписана биографическая справка:
«Ледорез «Федор Литке» («Канада»), бывший «Эрль Грей», построен в 1909 году в Англии на заводе фирмы «Виккерс» для охраны рыбных промыслов герцога Канадского. Водоизмещение 4 754 тонны, мощность обеих машин 7 000 индикаторных сил. Принадлежал канадскому правительству, обслуживал почтово-пассажирскую линию на реке и в заливе Лаврентия между Монреалем, Квебеком и островами принца Эдуарда. Приобретен в начале мировой войны царским правительством для проводки транспортов с амуницией и боеприпасами из горла Белого моря в устье Северной Двины. Впервые прибыл в Архангельск 8 октября 1914 года ».
«Литке» под островами Самуила.
Книга открывается списком водителей ледореза. Лучшие капитаны страны командовали «Федором Литке». Каждый оставил свою особую память в судовой книге. Одни почтительно раскрывали ее для витиевато-небрежных росчерков лейтенантов британского флота, другие — для крючковатых иероглифов членов государственного совета и государственной думы. Книга испачкана старческими завитушками самовлюбленных генерал-майоров, головками женщин и стихотворными экспромтами, сложенными «под веселую руку»:
«Восхищенный прслестной «Канадою», Я пою ей здесь похвалу. О ея буду помнить хозяине И о том, как с ним пил марсалу. 8 марта 1916 г. (подпись неразборчива)».
Между этим перлом обывательского остроумия и последующей записью перерыв почти семь лет, — огневых лет борьбы с бело-английскими бандами Чайковского-Миллера.
Морякам Балтийского флота было не до судовой книги. Они, торопясь, установили на полубаке ледореза сухопутную трехдюймовку, закрасили прежнее название, наспех вывели на бортах: «Третий Интернационал», развели пары в топках всех шести котлов и ушли в горло Белого моря догонять ледокол «Минин», на котором удирал ставленник английских интервентов генерал Миллер.
Трехдюймовка дала всего один выстрел. От его силы раскололась пополам не защищенная бронею палуба «Канады», осколками посыпались стекла иллюминаторов.
Красные вымпела зареяли над Белым морем, но в списках флота не оказалось нового имени ледореза. Он продолжал работать в Северной Двине, спасал из дрейфа Карского моря зажатого паковыми льдами «Соловья Будимировича», носящего ныне славное имя «Малыгин», сидел на камнях Мурмана у Святого Носа с неизменной надписью под полубаком: «Канада».
Блестящий командир-ледокольщик, руководитель первой Карской экспедиции, Михаил Николаев, отец нынешнего капитана «Литке», был исключительно требователен к подчиненным. Чаще других доставалось сыну, пришедшему в 1922 году на «Канаду» третьим штурманом. Капитан «разносил» его за ошибки всех помощников. К тому же родственникам воспрещалось занимать командные должности на одном корабле. И молодой Николаев ушел с ледореза, дав слово вернуться тогда, когда на «Канаде» не будет отца.
Текли судовые будни. Корабль распрощался с севером, переброшенный на ледокольную работу в Черноморье. Матросы сбили медные буквы чужого названия и тщательно расписали на кругах, шлюпках и полубаке новое имя: «Федор Литке».
Над столом кают-компании появился извлеченный из архивов Географического общества старинный портрет. Сквозь стекло дубовой рамы щурил из-под косматых бровей колючие глаза седовласый полярник Федор Петрович Литке — руководитель четырех экспедиций на Новую Землю в первой четверти прошлого столетия, командир шлюпа «Сенявин», совершивший кругосветное плавание из Петербурга к берегам Камчатки и Чукотки, открывший острова Прибылова, Карагинские и Матвея в Беринговом море, основатель Русского географического общества, президент Академии наук.
Команда, скучая, начищала, «как чортов глаз», медные части, скатывала палубу, мыла белые, словно нетронутый снег, надстройки.
«Безукоризненно-щегольской вид «Литке», — восхищались на страницах судовой книги слушатели мореходных техникумов после практики на ледорезе, — заставляет радостно биться сердца всех, кому дорога мощь СССР. И нужно только пожалеть, что такое судно не ходит за советский рубеж».
Короткие недели зимней работы в Керченском проливе и Днепро-Бугском лимане сменялись долгими месяцами вынужденного прикола. Уходили на покой моряки, состарившиеся на «Литке». Покинул его и капитан Николаев (отец), и старший механик, хозяин корабельного сердца — Русецкий.
За четырнадцать лет, проведенных на ледорезе, он оставил в судовой книге несколько скупых фраз:
«Прощай, дорогая, славная «Канада», ныне «Литке». Было время, когда между мин, подлодок, при течи в тринадцать тысяч тонн и под выстрелами неприятеля, по колено в холодной воде, работали, не покидая тебя, севера и Карского моря».
В 1927 году на борт ледореза вступил молодой Николаев и занял место на капитанском мостике, где совсем недавно командовал его отец.
*
…Отрезанный льдами, третью навигацию не допускал к себе ни одно судно остров Врангеля. Три года ждали смены зимовщики. Кончались запасы продовольствия. Голодная смерть караулила первую советскую колонию Георгия Ушакова.
И тогда взошла звезда «Федора Литке».
Николаев отвел ледорез в сухой док Севастополя и, сдавая ледорез капитану К. А. Дублицкому, внес последнюю запись в судовую книгу:
«С грустью расставаясь с Тобою, могучее, прекрасное судно, передаю Тебя другому Хозяину, которому, надеюсь, Ты будешь так же верно, и который, уверен, полюбит Тебя так же сильно, как любили мы все. Я не сомневаюсь, что имя свое, свою репутацию безупречного мощного корабля Ты сохранишь. Я верю, что много-много лет еще Ты будешь с честью и прежней славой Твоей приносить пользу нашей родине. 1925 год. Севастополь».
«Полярный волк», Константин Александрович Дублицкий угнал ледорез через тропики к недоступному острову Врангеля.
Многие сомневались в крепости на вид хрупкого, изящного, как яхта, корпуса «Федора Литке». Спор был окончен в бухте Роджерс острова Врангеля. 31 августа 1929 года два полярника рассказали на страницах судовой книги о героическом рейсе ледореза.
Первый:
«Когда было решено, что на остров Врангеля пойдет «Ф. Литке», я, не видя судна, но читая наши дальневосточные газеты, вместе с ними считал, что правительство сделало ошибку. Но вот в сухом доке Дальзавода я впервые увидел ледорез и начал питать надежду, что на этом судно мы доберемся. Сорок семь дней похода «Литке» до острова, из них 22 суток в тяжелых льдах. Льды были так тяжелы, что даже мой оптимизм временами колебался. Казалось, что мы из льдов не вылезем (другое судно и не вылезло бы). Но «Ф. Лптке», под руководством такого многоопытного в ледовых плаваниях капитана, как К. А. Дублицкий, его помощников В. М. Стехова, Е. Д. Бессмертного и Г. П. Львова, не только вылез из положения, которое казалось порой безнадежным, но и достиг острова. Если бы мое пожелание имело силу, то желал бы, чтобы в 1932 году на смену нам и за нами пришел бы ты — «Федор Литке». Начальник острова Врангеля Арефий МИНЕЕВ».
Второй:
«История плаваний к острову Врангеля и трехлетние личные наблюдения за состоянием льдов вокруг острова заставляют меня сделать вывод, что степень доступности острова в различные годы сильно колеблется. В одни годы Врангель легко доступен для обычных торговых судов и шхун, в другие же он недоступен даже для ледоколов. К последним нужно отнести 1929 год — год славного плавания «Литке». Остроумная конструкция корабля и его мощность в гармоническом союзе с опытностью и волей К. А. Дублицкого, его сотрудников и всего экипажа сделали то, что было бы недоступным для всякого другого судна. Эти силы на пути к острову Врангеля победили непобедимые льды, пробили непроходимую стену тяжелейших полярных полей и покрыли славой имя корабля. Георгий УШАКОВ».
Дальше приведена только дата:
«20 января 1930 года». В тот день президиум ВЦИК —
«Отмечая блестящий поход ледореза, который достиг острова при наличии крайне тяжелых условий плавания: штормах, сплошных льдах, туманах, получив, пять пробоин в бортах, установил живую связь с островом, снял находившихся там в течение трех лет работников, завез продукты и смену… постановил: наградить экипаж и ледорез «Ф. Литке орденом Трудового красного знамени».
Это была заслуженная награда за два похода к острову Врангеля и в бухту Провидения.
Арктика разыгрывала очередную трагедию.
Во льдах, у мыса Северного, застряли, возвращаясь с Колымы, пароход «Ставрополь» и шхуна американского торговца Олафа Свенсона «Нанук». Среди пассажиров «Ставрополя» началась цинга. Тяжело заболел и капитан — один из старейших полярников Павел Георгиевич Миловзоров.
По зову Свенсона, который, торопился сбыть закупленную на Колыме пушнину на рынках Аляски, из американского городка Нома вылетел прославленный перелетом к северному полюсу майор Эйельсон.
В пурге потерялись следы пилота.
Капитан «Литке» Николай Михайлович Николаев.
Через месяц американские власти обратились к советскому правительству с просьбой о помощи.
В ноябре, впервые в истории дальневосточного Заполярья, в ненавигационное время, «Литке» снялся курсом на бухту Провидения, приняв на борт лучших советских пилотов Арктики — Виктора Галышева и Маврикия Слепнева.
Николаев шел третьим помощником капитана. Не выдержав разлуки с любимым судном, он бросил Черноморье и приехал на Дальний Восток, чтобы навсегда связать свое имя великолепного ледокольщика с героическим именем краснознаменного ледореза.
Рейс был выполнен. Раскопав в сугробах Берингова пролива обледенелые останки майора Эйельсона и бортмеханика Борланда, пилоты доставили их на Аляску, а больных пассажиров «Ставрополя» — на советский материк. «Литке» вернулся обратно сквозь замерзающее Берингово море.
Через несколько месяцев Дублицкий сдал ледорез Николаеву и записал в судовую книгу:
«Прощай, дорогой «Литке»! Ты, как старый герой, сразился с полярными льдами, пробил их, вышел сам и вынес всех своих обитателей, доверившихся тебе. К сожалению, победа досталась недаром, и грудь твоя повреждена. Прощай — и спасибо за все».
Следующая страница сиротливо пуста. Лишь в верхнем углу чьей-то неразборчивой рукой написано:
«Не верь, «Литке», что ты уже бесславное судно. В твоем будущем предначертания побед, и победы предстоят. 16 марта 1931 года, бухта Витязь».
Моряки с грустью смотрели на краснознаменный ледорез, прихотью чиновников Владивостокского порта превращенный в портовый ледокол. Он занимался проводкой судов, блуждал по изгибам Золотого Рога, снабжая пресной водой кичливо-пузатые «грузовики». Недовольные «скучной» работой, уходили матросы. В тот год команда несколько раз сменилась целиком. Через ледорез прошло свыше семисот моряков… На несколько месяцев покинул «Литке» и его капитан, назначенный морским инспектором Тихоокеанского бассейна. Но когда жестокие морозы сковали Охотское море, Николаев вернулся на судно и повел ледорез на помощь застрявшим во льдах «Свирьстрою» и «Дашингу».
Беспрецедентный рейс», как говорил капитан. Ни одно судно до «Литке» не ходило в зимнее время в центр Охотского моря.
Итог охотского плавания подведен в книге:
«В исторический декабрьский вояж в самое сердце Охотского моря с огромным удовлетворением провел семь дней в дружной семье ударников ледореза «Литке». Несмотря на паникерство, нытье, явное пасование перед трудностями, которые проявляют моряки подшефных «Литке> пароходов «Дашинг» и «Свирьстрой», литкенцы засучив рукава борются за удачное выполнение порученной им Советским союзом задачи. Член Комитета севера при ВЦИК К. ЛУКС ».
Проблема зимнего плавания в Охотском море стала реальной действительностью.
Снова пустуют страницы, оставленные записям о боевых месяцах Северо-Восточной полярной экспедиции Евгенова, Бочек и Николаева, штормовых авралах на рейде бухты Амбарчик под Колымой, зимовке в Чаунской губе, спасении лесовоза «Урицкий» из ледового дрейфа в Чукотском море, героическом ноябрьском рейсе в море Бофора на помощь зажатому льдами «Челюскину».
Потеряв трапы, бушприт и стеньгу, принимая шесть тысяч тонн воды в исковерканный торосами корпус, захлебываясь кочегарками в студеной горечи Охотского моря, «Литке» пробился сквозь заграждения тихоокеанских тайфунов к Владивостоку и ушел на ремонт в Японию, в порт Касадошимо.
Последняя страница посвящена сквозному походу.
«Завтра мы уйдем навстречу голубым льдам Великого северного пути, и снова покроет себя неувядаемой славой горделивый красавец «Литке». Обидно, что недруги искалечили тебя и Касадодоке, но все равно, даже зная твои больные места, крепка уверенность в твоей победе, которая лишний раз подчеркнет силу и мощь нашей великой родины. Петропавловск-на-Камчатке, 5 июля 1934 года».
Ниже:
«Земной шар мал. Люди и корабли встречаются всегда. Так встретились два краснознаменца — «Красин» и «Литке» — в Петропавловске-на-Камчатке. Но мы не говорим один другому прощай, а только до свидания, до приятной встречи. Капитан ледокола «Красин» Пономарев, Авачинская губа».
Еще ниже:
«20 сентября 1934 года. Краснознаменный ледорез «Федор Литке» закончил исторический поход Великим северным путем с Дальнего Востока на запад, вписал одну из самых героических страниц в историю завоевания Арктики».
И сколько искренней гордости в заключительном привете профессора Визе:
«Дорогой «Литке»! Прощаюсь с тобой в надежде, что мне еще не раз придется любоваться твоей смелой и блестящей работой во льдах. Мне думается, что почетная и ответственная должность научно-исследовательского корабля была бы лучшей наградой за проделанные тобой многие тысячи трудовых дней в советских морях. До свиданья, белогрудый победитель! В. ВИЗЕ. Мурманск, 26 сентября 1934 года».
«Сентиментальная» биография, не правда ли?
Промежуточный порт
Бьет гонг. Старший стюард[2] метеором несется по спардеку, искусно лавируя между столпившимися у борта пассажирами. Пронзительный звон медного инструмента, напоминающего огромную сковороду, глушит ворчание лебедок и крики грузовых рикш. Стюарду нет дела до береговой жизни. Он сотни раз побывал в этом порту, презрительно отзывается о здешних жителях и не находит в Корее ничего интересного.
Палуба пустеет, и тогда из помещений третьего класса выползают семьи корейцев. Их зеленые, помятые лица и обескровленные губы свидетельствуют о тяжести экспрессного рейса. Сутки «Амакуса-Мару» болтало на встречной зыби. Сутки корейцы пластами лежали на циновках, не прикасаясь к пище, не вставая до пограничного порта Юкки, где пассажиров спугнул с лакированных нар визгливый голос старшего стюарда.
— Роскэ! Роскэ! — тянул стюард за ноги спящих моряков. — Миичепс![3] — приглашал он по-английски.
Лакеи привели нас на просторную палубу спардека и распределили по отделениям: первое — советские моряки с «Литке», едущие в Японию принимать отремонтированный ледорез, второе — корейцы, третье — обитатели высших классов. Офицер пограничной полиции, коротконогий, заплывший жиром, безбровый японец, в крылатке, скрывшей погоны, заложив руки в белых нитяных перчатках за спину, с достоинством прошелся вдоль строя. Пересчитав корейцев, он циркнул сквозь зубы и, раскуривая сигарету, остановился у наших шеренг, изучающе вглядываясь в кочегарские и матросские физиономии. Мы стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. На палубе дул сильный ветер, внизу шумно плескались о корпус волны, моросил дождь. Переваливаясь, как старая крячка, полицейский вторично повел за собой выводок услужливо-подобострастных стюардов в накрахмаленных кителях. Чуть погнутая сабля волочилась за японцем по палубе, подпрыгивая на пазах и жалобно дзинькая.
Строй терпеливо ждал.
Докурив сигарету, офицер важно махнул рукой и сказал, что осмотр окончен.
…Юкки остался давно за кормой: покрытые хвоей сопки, отары овец на склонах, несколько десятков стандартных, казарменного типа зданий в глубине полукружья бухты, квадратные коробки складов с опознавательными знаками для самолетов, железнодорожная колея, ползущая над морем в сторону советской границы.
Путешествие началось. Мы едем пассажирами на японском экспрессном пароходе «Амакуса-Мару». Путь наш долог: вдоль Корейского полуострова, через южную часть Хонсю — центрального острова Японского архипелага, к Касадошимо — провинциальному местечку, на рейде которого стоит, ожидая команду, отремонтированный японцами краснознаменный ледорез «Федор Литке».
*
Два репортера — две радушных улыбки под шляпами. Один — помоложе — в европейском костюме и клеенчатом дождевике, мешковато сидящем на узких плечах, рябой, с едва приметными усиками; второй — очкастый, в национальном платье вроде ночного халата, с траурным зонтиком и «лейкой», в стучащих гетта[4] на волосатых ногах. Оба рысью взбегают по скользкому трапу, замирают в низком поклоне перед вахтенным штурманом и направляются к нам.
— Ду ю спик инглиш?[5] — спрашивает молодой, натянув маску приветливости на рябое лицо.
Мы отрицательно мотаем головой.
Японцы переглядываются.
— Нисего, — утешающе сюсюкает очкастый, — мозна по роскэ разговаривать. Сказите, подзалуйста, — обращается он к группе кочегаров, — как нравится вам Сейсин? Посмотрите, как много мы, японска люди, сделали в Корее. Взгляните на порт и город — хоросий, культурний город. Десять лет обратно Сейсин был, как у вас говорят, медвезатний угол…
С юга идет накат. Огибая узкий мол, волны вкатываются в миниатюрную гавань Сейшина, с силой бьют в заросшие водорослями малахитовые стенки набережной. Приседают, раскланиваясь с берегами, пароходы, ошвартованные у раскрытых складов. Склады выставили напоказ аккуратно сложенное добро: круги жмыхов, мешки риса, бобов, тюки хлопка — все то, что производит и экспортирует Корея. Скрипят канаты, готовые лопнуть от непосильного напряжения. Моряк никогда не будет искать защиты от шторма в этом опрятном порту, сияющем чистотой: зыбь разобьет судно о малахит набережной или о выступы плешивых обрывистых берегов. Капитаны предпочитают дрейфовать в открытом море.
По замыслу акционеров Южноманчжурской дороги. Сейшину предстоит великолепное будущее. Рейдовая стоянка должна, в помощь Дайрену, быть соперницей одного из лучших естественных портов мира — Владивостока. Пока же средства, вложенные японцами в Сейшин, лежат грудой камней волнореза, не защищающего порт от зыби.
ЛЮДИ «ЛИТКЕ». Автор книги — Е. Юнга на рулевой вахте.
Репортеры ждут, не сгоняя улыбок с лиц.
Слово берет седоусый кочегарский старшина Маслыко, «папаша», как почтительно зовет его машинная команда.
Он — первый ударник Владивостокского порта, восемнадцать лет подряд шуровавший в топках ледокольного буксира «Казак Поярков».
— Та чего мы говорить будем? — недоумевающе басит Маслыко и странно слышать его мягкий украинский говор на японском пароходе в корейском порту. — Та ваши ж фараоны нас на берег не спускают.
Японец ни секунды не задумывается.
— Гаспадин моряк, — вежливо отвечает он, — идет доздь, вы промокнете, на улицах грязно.
— Та я ж не сахарный, — шутит старшина. — Вот дипломаты собрались, — удивленно разводит он руками, — не могут по совести сознаться, што заслабило. Все с тонкостями: промокнете, грязно… тю на вас! — возмущается Маслыко и показывает репортерам широкую, слегка сутулую от долголетней работы кочегарскую спину.
…Корейцы приплыли к тихой пристани. Возбужденно галдя, они сходят на берег. Родина встречает их тремя чиновниками портовой полиции, черными, как могильные жуки, жандармами. Здесь же, у склада, начинается проверка. Полицейские роются в узлах, свертках, бесцеремонно отбрасывая просмотренное, покрикивая на женщин, торопливо собирающих вещи. На безопасном расстоянии, чтобы не достал сапог жандарма, скучились портовые рабочие, успевшие забросать жмыхами первый трюм «Амакуса-Мару». На широкоскулых, отливающих янтарной желтизной лицах застыло напряженное любопытство: как никак люди жили в стране большевиков, где работают только восемь часов и которую так ругает Накура-сан[6] — синдо[7] пассажирского причала, высланный из Владивостока. Острополые широкие шляпы из рисовой соломы и цветные блузы с белым круглым клеймом на спине делают грузчиков не отличимыми один от другого. В круг вкраплены иероглифы — название фирмы, у которой они работают. На левой руке закреплена шпагатом дощечка с номером. Фамилию грузчика заменяет номер, паспортом является круг с иероглифами.
— Хай сказится такая родина! — в сердцах восклицает Маслыко. — Ни одного японца нима, штоб в грузчиках находился. Все в полицейских мундирах, все в начальниках. И до чего ж корейцы терпеливый народ! Сидят на чумизе, уродуются за фунт дыму. Забитые люди. Сами себя дешевят.
— Стопори на поворотах, папаша, — предупреждают его кочегары.
Услышав взволнованную речь старика, идут к нему четверо сугубо штатских прилизанных японцев, приставленных к нам с той минуты, как неразговорчивые матросы «Амакуса-Мару» спустили на пристань парадный трап.
Старшина круто меняет разговор.
— Куда ж их гонят?
Понукаемые жандармами, взвалив узлы на плечи и головы, корейцы скрываются за углом склада.
— Вам зелателыю знать? — любезно откликается подошедший японец. — Они идут в баня, потом едут домой, на свой земля.
Шпик легко произносит это слово, желанное каждому корейцу. Но подавляющему большинству их земля недоступна, ибо она находится в распоряжении помещиков и японских резидентов. Три четверти населения Кореи земли не имеет или возделывает крохотные участки, достаточные разве для индивидуального пригородного хозяйства советской рабочей семьи. Факты беспристрастны. Они подтверждают слова репортера о том, «как много сделали японские люди в Корее»: хищнически истребили богатейшие лесные массивы, разорили крестьянство, закабалили его двойным гнетом доморощенных и островных живоглотов, превратили Корею в колонию и плацдарм для нападения на Советский союз.
ЛЮДИ «ЛИТКЕ». Лучший рулевой ледореза комсомолец Пономарев.
Недра полуострова таят в себе золото, медные руды, колоссальные залежи графита; почва тучна и плодородна — родит рис, бобы, хлопок, экспортный корень жень-шеня. Но все это почти целиком исчезает в трюмах пароходов, приплывающих из Японии. На долю корейского крестьянина, измученного непосильными налогами, остается чумиза — похлебка из проса.
Старшина иронически благодарит шпика и спускается в третий класс, где ужинают матросы и кочегары. За двое суток пути нам изрядно надоели японские блюда, обильно наперченные и политые соей. Хлеба не полагается. Его заменяет сухой, раздирающий горло рис.
Судовая жизнь идет своим чередом. Мы бродим по спардеку вялые, как осенние мухи. Команда, надлежаще инструктированная, сторонится нас: на пароходе, совершающем регулярные рейсы в Страну советов, подобраны выдрессированные кадры. К тому же они боятся всевидящего взгляда шпиков. Кубрик для моряков с «Литке» недоступен. Нам строжайше запрещено входить туда. Но иногда вечером, когда «Амакуса-Мару» заунывно воет, разрезая плотную пелену тумана и холодная слякоть оседает на судовых надстройках, мы слышим тихий голос сменившегося с вахты матроса:
— Кон-бан-ва[8]. Как дела, роскэ товарис?..
Беззвучно смеясь, он скрывается в просвете дверей кубрика.
Так изо дня в день: неумолчное шарканье пароходной обуви, которую надо обязательно надевать при входе в помещение; нары и жесткие подушки, набитые рисовой трухой; очередь у китайского биллиарда; крысиная мордочка агента политической полиции. Ему тоже надоело рейсовое однообразие; от нечего делать он останавливается у нар, тычет пальцем в первого моряка и «учиняет допрос с пристрастием».
*
«Амакуса-Мару» отдает швартовы. Расплывается но ветру яичный желток восходящего солнца на грязном фоне кормового флага. Мокрые канаты змеями вползают на борт. Рвутся цветные ленточки, протянутые от уезжающих пассажиров к оставшимся на причале Сейшина. Стародавний обычай! Японцы консервативны в быту и тщательно оберегают мелочные традиции. Ленточка в руках укутанного в желтую пелерину офицера-отпускника рвется последней: значит, он скоро вернется, господин бравый японский офицер!
Береговой рейс
Встреча произошла на вокзале. Солнце, позолотив курчавую зелень склонов, низко висело над вершинами прибрежных гор острова Хонсю, размноженное тысячью полотнищ национальных флагов на фасадах зданий города: Цуруга провожала очередной батальон, отправляемый на материк. Навьюченные полной походной амуницией, солдаты повзводно шли узкими улицами мимо восторженных лавочников, кричавших высокопарные напутственные слова о самурайской чести. Рядом катили черные лакированные коляски курумайи — маленькие жилистые рикши со старушечьими личиками. Облокотясь на эфесы кривых сабель, сидели в колясках равнодушные к приветствиям офицеры. Их упитанные матовые физиономии, коричневые краги, выутюженные мундиры и серебро звездочек на погонах отражали сытость и благополучие.
У вокзала, напротив публичного дома, гостеприимно раскрывшего раздвижные двери — сьодзи, батальон выстроился шпалерами. Увешанный цветными ленточками боевых отличий, вылез из плавно подкатившего мотокара тучный майор, протер крылышки пенсне и, подобрал свисавший живот, понес его навстречу батальону. Офицеры вытянулись, приложит ладони к козырькам. Фельдфебеля на площади пропели слова команды, и пятьсот вскинутых винтовок блеснули дулами, приветствуя начальство.
Майор небрежно помахал перчаткой и, сопровождаемый офицерами, прошел в пассажирское помещение. Вдоль стены опрятного зала неторопливо путешествовала ручная белая мышь, на скамьях ждали поезда советские моряки, «охраняемые» десятком одетых в штатское шпиков.
ЛЮДИ «ЛИТКЕ». Плотник Савенко.
Мы внимательно разглядывали японских солдат. Так вот они, островные самураи, согнанные из всех деревень префектуры защищать честь «страны Восходящего Солнца» на сопках Манчжоу-Го!
— Однако офицеров у них не меньше, чем рядовых, — подметил третий штурман.
— Нагрузили хлопцев, как ломовиков, — добавил Маслыко: — и ранец, и лопата, и шинель, и ручной пулемет… вспотеешь!
Слушая наставления коренастого, плотного японца с фельдфебельскими лычками на погонах, солдаты не спускали глаз с нашей группы. Поймав эти взгляды, он повернулся к нам, показав исчерченную шрамами физиономию и расцвеченную, как у майора, разноцветными ленточками грудь.
— Заслуженный дракон, — перемигнулись матросы. — Ишь, смотрит, проглотить готов.
— Молодым от него достается, будьте уверены, — сказал плотник. — Собака, по роже видно.
Не вытерпев коллективного разглядывания, фельдфебель отвернулся.
Майор взглянул на ручные часы, сделал знак офицерам.
Над площадью взметнулись отрывистые слова команды. Мерно топая, батальон исчез в глубине вокзального туннеля.
На перроне мы встретились снова, и, пока подошел экспресс, кочегары успели перекинуться несколькими фразами с правофланговым солдатом. Инициатива разговора принадлежала ему, не отличимому от других, безвестному японскому солдату.
— Куда езди, роскэ? — спросил он шепотом.
— Касадошимо, — также шепотом отвечали ему кочегары. — А твоя куда?
— Моя езди Харбин, — уныло сообщил японец.
— Что я вам говорил! — встрепенулся плотник. — Ясно, их гонят в Манчжурию.
— Раскудахтался, — остановили его кочегары. — Смотри — шпик следит.
— Твоя хочет езди? — задал новый вопрос Маслыко.
Полицейский агент метнулся к нам, уничтожающе взглянул на солдата и, отозвав ближайшего офицера, быстро заговорил с ним. Сияя улыбкой, офицер внимательно слушал, и нам было непонятно: осуждает он разговорчивость солдата или, наоборот, одобряет ее?
Неожиданно он выдернул японца за рукав из строя и вместе с агентом повел его вдоль перрона.
Дальнейшего мы не увидели. Залитый светом, примчался экспресс. Предупреждающе взвизгнув, паровоз скрылся в чернильной темноте вечера и вернулся обратно с пустым вагоном третьего класса, предназначенным для нас.
Отделенные от остальных пассажиров багажным вагоном, мы начали береговой рейс по Японии.
*
Шпики выглядят джентльменами, они в европейских костюмах, учтиво кланяются третьему штурману, с поспешной любезностью сообщают, который час. Но попробуйте выйти из вагона, пока поезд отстаивает положенное время у перрона промежуточной станции! Маска культурности моментально слетает с каждого из семи полицейских, едущих вместе с нами. Шпик злобно шипит, хватает кочегара или матроса за плечо, незаметным щипком больно впивается в мускулы руки и вталкивает в вагон.
По обе стороны экспресса лежит ночная Япония — резко очерченные на фоне звездного неба контуры гор, серебряные под луной квадратные рамки канав у рисовых полей. Надрывающе квакают лягушки, звенят голоса сверчков, поют цикады. Часто из темноты возникают города.
— Киото, — заметив огни, сказал Такота-сан, полицейский переводчик. — Поезд стоит восемь минут, Мозете погулять.
Обрадованные разрешением, мы приготовились выйти. Мелькнула платформа, заполненная толпой пассажиров, проплыло вокзальное здание. На секунду прервав свой бег, паровоз кликушечьи взвыл и медленно потащил вагон в темноту. В стеклянную дверь тамбура был виден отцепленный состав у перрона.
ЛЮДИ «ЛИТКЕ». Трое «Маркони» (слева направо): старший радист О. Куксин и радисты — Литвинов и Романов.
— В чем дело, Такота-сан?
Переводчик пожал плечами.
— Вероятно, осибка.
Мы выглянули в окна. Ровно вздыхая, паровоз пил воду у колонки.
— Называется погуляли, — мрачно улыбнулись кочегары. — И хитрые эти японцы!
— Нет худа без добра, — философски заметил наш парторг Дима Трофимов. — Можете на фактах, ребята, убедиться, какое мы пугало для полиции. Раз так охраняют, значит боятся. Потерпите ночку. Скоро будем на «Литке».
Налив цистерну водой, паровоз повел нас обратно к составу. Трое шпиков сменяются. Полиция каждой префектуры считает долгом конвоировать сорок восемь советских моряков своими людьми. У вагона происходит церемония смены. Японцы низко кланяются друг другу, старшие меняются визитными карточками с обозначением количества принятых и сданных поднадзорных. Затем — прощальные поклоны, и поезд трогается.
— Как баранов проверяют! — негодующе басит Маслыко. — Ну и люди…
Бесконечно долго тянется ночь. Хочется спать, по трудно заснуть в жестком вагоне японской железной дороги, где есть места только для сиденья.
Чтобы скоротать время, вызываем на разговор переводчика.
— Где вы, Такота-сан, научились так хорошо говорить по-русски?
Переводчик словоохотлив.
— Я долго зил у вас в Приморья. Имел своя концессия. Тогда много японская люди находилась в Советской Россия.
— А какую концессию? — допытываемся мы.
— Золото, золото, — откровенничает Такота-сан. — Свое золото закопал, васего не выкопал, — грустно признается он.
— Почему же нас все-таки не выпускают на станциях? — спрашивают матросы.
— Одну минутоцку, — кивает переводчик. — Я спросу нацальника.
Он подсаживается на крайнюю скамью, где расположились шпики.
Зарево огней пылает за окнами экспресса. Голубые и фиолетовые иероглифы реклам европейской части Осако сменяются мрачными корпусами фабричных предместий «японского Манчестера». Тлеют в ночи карминовые светлячки бумажных фонарей, доносится мяукающее пение.
«Веселые кварталы» ночного Осако бодрствует, ожидая подгулявших моряков.
— Нацальник оцень созалеет, — возвращается к нам переводчик, — но просит вас не выходить из вагона. Вы мозете, — по-японски смягчает отказ Такота-сан, — опоздать к поезду и не поспеть на своя пароход.
Необычайная «заботливость», характерная для японской полиции. Категорический отказ, подслащенный вежливым обращением. Кочегары вспоминают японскую предупредительность, проявленную под Карафуто[9], на прибрежные камни которого наскочил в тумане один из пароходов Совторгфлота. Вызванные на помощь по радио другие суда были задержаны «до выяснения инцидента» японским миноносцем. И когда наши капитаны попытались наладить связь между судами на шлюпках, произошел любопытный разговор с японским командованием.
Капитан (обращаясь к командиру японского миноносца). Сообщаться с другими пароходами можно?
Командир (после долгого молчания). Мозна, мозна.
Капитан. Значит, разрешите спустить шлюпки.
Командир. О, нет. Слюпки спустить нельзя.
Капитан. А сообщаться можно?
Командир. Мозна, мозна…
…Экспресс мчит, пересчитывая стыки рельсов, неслышно тормозя у крохотных станционных домиков с бумажными раздвижными стенами. Сонный дежурный появляется на перроне, переводит рычаг стрелки и пропускает нас дальше. За четырехколейным полотном, меж горами, внизу, в долинах, за туннелями, спит Япония.
*
Рассвет занимается над неправдоподобно-фиолетовыми горами. Подняв квадратные желтые и черные паруса, скользят по глади Японского Средиземного моря рыбачьи шхуны. Ласково плещет под окнами вагона едва заметная зыбь. На другой стороне полотна кучатся мандариновые рощи; копаются на полях, по колено увязая в грязи, крестьяне; живописно раскинулись среди зарослей бамбука, туи и карликовой сосны деревянные домики бесчисленных деревень; плетутся коровы, запряженные в арбы; на огромных плакатах намалеваны молитвенные иероглифы, которыми японский крестьянин отгоняет «злых духов» с поля, арендованного у помещика.
Шестая проверка. Коверкая фамилии, полицейский, присланный из Касадошимо, пересчитывает нас и, доставив на катер, что-то втолковывает переводчику.
Тот обращается к первому штурману, встретившему экипаж на вокзале:
— Гаспадин агент политицеской полиции зелает знать, поцему так мало приехало моряков из бивсих на «Литке» в нацале ремонта?
Старпом ухмыляется:
— Передайте господину агенту политической полиции, что он очень много желает знать.
Кривой, как японская сабля, мыс, скрывший вход в бухту Касадошимо, отступает в сторону, открывал миниатюрный рейд и сверкающий белизной надстроек «Литке».
— Наконец дома, — облегченно вздыхает Маслыко, прыгая на кормовую палубу. — До чего ж надоели фараоны!
Мы на борту краснознаменного ледореза.
Рейдовая стоянка
Луч прожектора сверкающим клинком режет липкую мглу, обнажая крутые берега, поросшие сосной и туей, уродливые впадины пустых доков. Стиснутый горами, рейд кажется огромной ямой, над которой протянута выцветшая лента Млечного пути. В глубине бухты горят рубиновые отблески огней Касадошимо; ярко освещены лавки торговцев, изогнутые крыши и просветы вестибюлей публичных домов.
Последние часы стоянки. Четверо суток мы принимали отремонтированный японцами ледорез. Проверяя главные двигатели и рулевую машину, всюду находили небрежные недоделки и убеждались в сомнительном качестве доковых работ.
Машинисты ругались: подчистить «хвосты», оставленные японцами, означало целиком заполнить ремонтом владивостокские предотходные дай, которые каждый надеялся провести среди семьи и друзей.
*
Под бортом «Литке» ошвартован ветхий сампан (лодка), набитый слесарями из дока.
Они кончили ремонт рулевой машины и разъезжаются по домам.
Прыгаю на дно сампана и, поскользнувшись, сбиваю соседа. Вскрикнув, он, под мяукающий смех японцев, садится в лужу воды, просачивающейся сквозь разбитые пазы.
— Ой, роскэ! — смеются в сампане над моей неловкостью.
— Роскэ медведь ворчит сбитый рабочий. — Папироса есть? — просит он компенсацию.
Пачка «Пушки» моментально пустеет.
Сажусь на корме, где лениво галанит веслом лодочник. Отжав брюки, японец пристраивается рядом. Свет фонаря падает на его лицо, стриженные ежиком волосы, маленький низкий лоб и чуть-чуть приплюснутый нос.
— Гуляй, роскэ? — спрашивает он. — Касодосимо барисня много… Ходи ко мне, роскэ, — неожиданно приглашает он.
Минуту размышляю. Предложение японца соблазнительно — увижу, как живет рабочая семья. А вдруг провокация?..
— Ираси[10], — говорю слесарю.
Сампанщик, тяжело ворочая веслом, подгребает к причалу.
Карабкаемся по выступам высокой стены, минуем контрольные ворота.
Центральная улица Касадошимо пустынна. На низеньких раскладных табуретах дежурят торговцы. Сонно жужжат мухи, облепив лотки о фруктами. Груды больших яблок, кисло-сладкая фурма, почернелая от времени, сморщенная кожура бананов, мясистые помидоры, крупная, еще подопрелая клубника и висящие над дверьми ананасы, — все покрыто гудящим, как далекий мотор, роем мух.
Постукивая широкими гетта, из полутемного вестибюля выбегает навстречу нам женщина. На ней узорчатое кимоно, блестящая, словно воронье крыло, башенная прическа. Подрумяненное лицо расплылось в улыбке, узкие глаза смотрят по-собачьи просяще.
— Аната[11]! — шепелявит женщина и тянет за собой, делая непристойный жест. — Моо-ой миленькоо-ой, — растягивает она заученное обращение.
Спутник резко останавливает женщину. Та недовольно отпускает мой рукав и отходит в сторону.
Набеленные и накрашенные проститутки стоят у каждого дома, карауля прохожих. Днем они обивают ржавчину с корпусов пароходов, поднятых в док, вечером «работают» в публичных домах за проценты с пива и семнадцать иен[12] в месяц. Когда пароходов нет, их рассчитывают отовсюду.
Блестят под луной металлические черепицы крыш. Темной уличкой поднимаюсь за японцем в гору. Он раздвигает сьодзи крайнего дома и, сняв резиновые туфли — варакуси, проходит в комнату. Оставив ботинки у порога, иду следом.
Док Касадошимо (Япония), где ремонтировался «Литке».
Приветствуя нас, сгибается до пола в поклоне миловидная, но злоупотребляющая косметикой жена слесаря, удивительно похожая на женщину, выбегавшую из вестибюля публичного дома. Вглядываюсь. Ну, конечно, она и есть! Ничего не понимаю.
Заметив мое недоумение, японец объясняет:
— Слусай, роскэ. Моя работай начинай сесть утра, концай десять вецера. Моя полуцай тридцать пять иена месяц. Моя кусай хоти, денег мало-мало…
Он коротко рассказывает о нищенской жизни рабочих дока, об их женах, вынужденных заниматься проституцией, чтобы семья не умерла с голоду.
Пока мы беседуем, жена японца расставляет на циновках лакированные подносы и чашки с супом. Пробую. В воде плавает несколько макаронин, перышки зеленого лука и морская трава, жесткая и колючая. Не желая обидеть хозяев, хлебаю воду. Случайно проглатываю траву, чувствую, как к горлу подступает тошнотный клубок. Благодарю и отодвигаю поднос.
На второе подается в той же чашке небольшая горстка риса. Обед запиваем теплым пивом, купленным в лавчонке напротив.
Так живет средняя рабочая семья, имеющая месячный бюджет до шестидесяти иен. Из этого количества, тридцать пять приносит муж, семнадцать жена зарабатывает в публичном доме и восемь поденщиной на ошкрабке ржавых корпусов.
Осматриваю комнату. На легких, из спрессованной бумаги, стенах прибиты размалеванные иероглифами рекламные плакаты парфюмерных фирм: неизменная красавица-гейша в сиреневом кимоно, раскрывшая банку с кремом; в углу, за ширмами, стоит дешевый шифоньер, — на нем зеркало, приборы для ухода за прической, флаконы с лаком и банки с белилами: профессия обязывает! У стены скатаны циновки для сна и маленькая скамеечка, подкладываемая под голову, чтобы не испортить прически.
Японка убирает посуду и, склонясь на миг перед мужем, кивает мне на ширму, сопровождая приглашение непристойным жестом проститутки.
— Иди, иди, роскэ, — разрешает слесарь. — Моя мадама оцень любит роскэ моряка.
Угадываю его желание: надо возместить стоимость пива. Непредвиденный расход сделал солидную брешь в бюджете рабочего. Достаю три йены, прощаюсь и выхожу на улицу.
Касадошимо дремлет. Застыли на табуретах лавочники; в угловой парикмахерской застегнутый до горла в белоснежный халат брадобрей возится с запоздалым клиентом; махая широкими рукавами кимоно, зазывают прохожих проститутки. Охрипшие голоса женщин тонут в оглушительном вопле патефона.
Рокочущий бас склянок разносится над бухтой. Берега отбрасывают прочь протяжные звуки, повторяя их звенящим эхом. Сампан бесшумно скользит к тусклой летучке, закрепленной на кормовых поручнях ледореза. Старик-лодочник в соломенной шляпе грибом мурлычет тоскливую песенку о судьбе рыбака, застигнутого штормом в открытом море…
*
На рассвете без гудков покидаем рейд и, отстояв часы бункеровки в Моджи, выходим на широкую морскую дорогу.
Япония осталась позади.
Завтра из вспененной зыби встанут в прозрачной дымке полуденных испарений лиловые берега Приморья, и, когда мы закончим ремонт у причалов Владивостока, прощально салютуя родине, капитан Николаев повернет ледорез к дымящимся сопкам Камчатки и гранитным массивам мыса Дежнева…
Глава из радиодневника
Владивосток, 27 июня. Через сутки уходим. Каждое утро, когда на синюю гладь Золотого Рога оседает дымка тумана, на ледорезе начинается суетливая жизнь. Дятлами стучат молотки и топоры плотников, сооружающих загородки для скота, обивающих тесом столовую, превращенную в склад продовольствия.
«Литке» грязен, как всякое судно перед отходом, заполнен грудами кирпича для камельков на случай зимовки и остро пахнущим смолой лесом.
Хлопотливо носится по спардеку первый штурман Голуб, сменивший спокойствие черноморских танкеров на авральные обязанности старшего помощника капитана в арктическом походе. Дальневосточников поражает его гигантский рост: старпом носит ботинки сорок седьмой номер и никак не подберет брюк по росту — концы их всегда выше щиколоток. В его каюте висит французская благодарственная грамота — память о героическом спасении моряками «Советской нефти» четырехсот пятидесяти семи пассажиров с горевшего «Жоржа Филиппара».
Ежедневно начальник экспедиции Дуплицкий, его заместитель — известный всему миру профессор Визе — знакомятся с экипажем, подолгу расспрашивая матросов, кочегаров и машинистов. Их заботы понятны. В такой ответственный поход необходимо тщательно подобрать кадры. На борту не должно быть ни одного лишнего и слабого человека.
Поход «Литке», повторяя рейсы «Сибирякова» и «Челюскина», является вторым в истории Арктики сквозным плаванием Северным морским путем с востока на запад[13] и несравненно более сложным, чем все предыдущие рейсы. История полярных плаваний пока не знает такой колоссальной эксплуатационной работы, какая намечена одному судну в течение одной навигации. Рейс «Литке» также продолжение работы по практическому освоению далекой Якутии, начатому с запада в 1933 году ледоколом «Красин».
Японское море, 28 июня. Туман искристыми, капельками одел надстройки, скрыв спокойную рябь Золотого Рога и прощальные салюты «Смоленска», поднявшего цветные полосы флагов — традиционный морской сигнал — «счастливого пути». Все разошлись по каютам переодеться в рабочее платье, чтобы выйти на грузовой аврал.
Сквозной поход с Дальнего Востока на запад начат.
Пролив Лаперуза, 1 июля. Двое суток назад «Литке» распрощался с Владивостоком. Судовая жизнь, начатая авралом и разделенная на четырехчасовые вахты, течет мирно, буднично. Изредка шальная волна, забравшись на кормовую палубу, со злобным урчанием бессильно разбивается о ряды бочек — грузы принайтовлены наглухо. Ледорез готов встретить непогоды Охотского моря.
У будок «колдует» термометрами, установленными на крыльях мостика, синоптик[14] Радвиллович. Сменившиеся кочегары допытываются у штурманов, сколько прошли? Честь кочегарская на высоте, когда цифра, показанная лагом, не меньше сорока пяти миль за вахту.
Пока лучше всех шурует вторая вахта старшины Мазунина, первого весельчака, наигрывающего самые разнообразные мотивы на губной гармошке.
В салоне впервые собрались вместе партийцы — участники экспедиции. Избрано бюро: начальник экспедиции Дуплицкий, помполит Щербина, кочегары Трофимов и Дашенков, матрос Чочия.
Навстречу «Литке» зыбь несет белые гребешки Японского моря. Тяжело приседая, ледорез раскланивается с обгоняемыми судами. Давно исчез позади вышедший раньше нас «Микоян» — последнее судно второй Северо-Восточной экспедиции. Меркнут вдали обрывистые берега бухты Ольги — колыбели приморских партизан, поливших кровью каждую пядь побережья в борьбе с японскими оккупантами. Сквозь сетчатое кружево облаков выползает на горизонте раскаленная луна и багровым отблеском отражается в начищенной меди котелка компаса, на лице молчаливого рулевого. Слева мигает зеленый волчий глаз маяка, проплывают освещенные створы…
Покрыто пятьсот миль. Ночью ледорез вошел в непривычно спокойный пролив Лаперуза.
Тихий океан. 3 июля. Тупой вершиной вырос впереди изрезанный снежными прожитками ущелий неприступный конус острова Парамушир. Сзади серая мгла скрыла величественные массивы Маканруши и Онекотана. На рассвете «Литке» вошел в Амфитриды, иначе — четвертый Курильский пролив, разделяющий Охотское море и Тихий океан. С обоих бортов суровая красота Курильских островов, покрытых снегом, лишенных растительности и, на первый взгляд, безлюдных.
Последнее ошибочно. Курилы — северный аванпост японского империализма. Здесь наряду с прекрасными рыбоконсервными заводами скрыты в глубине отдаленных бухт военно-морские базы.
Авачинская бухта (Петропавловск-на-Камчатке).
Население ледореза на палубе. Любуемся берегами. Прибегают «киношники», поспешно устанавливают аппарат, запечатлевая исключительную по красоте картину. Вскоре Курильская гряда позади.
Проходим траверз оконечности Камчатки — мыс Лопатку.
Камчатка, 4 июля. Штиль встречает «Литке» вблизи Петропавловска. Теплое летнее утро. Лениво катится к берегам мертвая зыбь Тихого океана. Глаза после шестисуточного однообразия отдыхают на яркой зелени склонов у входа в бухту. Словно огромная сахарная голова, вахтит над побережьем снежная вершина Вилючинской сопки.
Принимаю штурвал, осторожно верчу колесо. «В этих местах, — предупреждает лоция, — надо быть особенно бдительным».
Перед нами чистый горизонт, живописная группа скал Три Брата, бегущие с надутыми парусами небольшие суденышки. Когда подходим ближе, парусники оказываются обыкновенными камнями, торчащими из синей глубины океана.
Коварна и изменчива погода у берегов Камчатки! Завтра очередное судно, идущее в Петропавловск, может наткнуться на непроницаемую стену тумана и будет вынуждено отстаиваться несколько суток в открытом море.
— Лево не ходить, — предупреждает капитан.
Отвечаю «есть», караулю движение компасной стрелки, чтобы удержать ледорез на курсе.
Литкенцы все наверху. Настроение приподнятое, радисты получили хорошие вести с севера. В вестибюле салона висит небольшая бумажка — ответ начальника первой Ленской Лаврова руководству нашей экспедиции. Он сообщает ледовую обстановку в районе зимующих судов:
«Шлю привет храброй команде и комсоставу ледореза «Литке». Уверен в вашем успехе. С нетерпением жду встречи. Пароходы Ленской экспедиции находятся в пятнадцати километрах от кромки. Рейдовая погрузка угля в бухте Тикси вам обеспечена. Жму руку. ЛАВРОВ».
Последний мыс. Просторная, одна из лучших естественных гаваней мира — открывается обрамленная изумрудным поясом лесов Авачинская бухта. В правом углу, сбегая к самой воде, кучатся обитые гофрированными цинковыми крышами домики небольшого поселка. Так выглядит Петропавловск-Камчатский. Желтеют высокие, приметные издалека трубы «Красина». На фалах фок-мачты ледокола пестреют флаги. Застопорив машины, «Литке» отдает якорь рядом с «Красиным». Палуба ледокола и мостик полны встречающих.
— Славным красинцам — ура! — кричит Дуплицкий.
— Литкенцам — привет! Желаем успешного рейса! — отвечает Смирнов.
Тихая Авачинская бухта стала местом встречи двух краснознаменцев — известного всему миру «Красина» и более скромного «Литке» — перед двумя важнейшими походами.
Не успели мы закрепить швартовы, как началась бункеровка. Взвились тучи угольной пыли над трюмом. Появились гости. Окруженный учеными, беседует с соратниками по предыдущим походам общий любимец Николай Иванович Евгенов, под руководством которого «Литке» два года назад вел в Колыму группу торговых судов.
— Пройдете, — уверенно говорит Евгенов. — «Красин» в марте подходил к Уэллену чистой водой. Кроме того последние вести с судов, зимовавших у мыса Биллингса, очень утешительные. «Анадырь», «Север», «Хабаровск» снялись с места зимовки и подошли к мысу Шмидта. Ледовая обстановка благоприятная.
Вечереет. Громыхают вагонетки с углем. Часто пульсирует шланг на корме, подающий пресную воду в цистерны.
В темноте Петропавловск кажется огромным городом. Причудливые контуры обступивших бухту громадных сопок дрожат в воде, тускло освещенной бортовыми иллюминаторами.
Шестого идем дальше.
Берингово море, 6 июля. Последние мешки угля заброшены в трюм. В полдень снялись из Авачинской бухты, торопясь использовать благоприятную ледовую обстановку в Чукотском море.
БУДНИ «ЛИТКЕ». «Картофельный аврал» — участники экспедиции перебирают картошку.
«Литке» троекратно гудит, прощально рокочет «Красин». Ошеломленный отходной суетой, испуганно ворчит на спардеке бурый медвежонок, которого для забавы купили на Авачинском промысле.
Приводим судно в порядок. В корму начинает поддавать зыбь. Берем прямой курс на бухту Провидения.
Берингово море, 9 июля. Проходим траверз бухты Дежнева на Чукотском полуострове. Словно на Черноморьи, печет солнце. Сброшены фуфайки и пальто. Пользуясь хорошей погодой, перебираем картофель. Готовимся к первому угольному авралу, предстоящему в бухте Провидения. Все разбиты на бригады. Выпущен первый номер стенгазеты «На запад», хорошо иллюстрированной третьим штурманом Петровичем и кинооператором Кабаловым. Усилить темпы работы кочегарских вахт призывает в своей статье синоптик Радвиллович:
«Мыс Шмидта дал сведения, что в его районе восьмибальный битый лед. Столь благоприятное положение нам необходимо использовать. Если мы быстро пройдем первый трудный участок от Дежнева до Колымы, затем до бухты Тикси, у нас останется много времени на преодоление трудностей дальнейшего пути».
Впереди первая кочегарская вахта, дающая высшие показатели скорости. Она проходит за четыре часа сорок восемь миль. Лучшие ударники первой вахты: парторг Трофимов, предсудкома Дашенков, кочегар Бизякин.
Анадырский залив, 10 июля. Пересекли границу полушарий, вышли из восточного в западное. Салютуя, разминулись с судами Колымской экспедиции капитана Сергиевского, вырвавшимися из ледового плена под мысом Биллингса.
Бухта Провидения, 11 июля. Ночью десятого отдали якорь в просторной бухте Провидения, охваченной кольцом голых отвесных скал. Принимаем уголь с борта «Кирова». Силами экспедиции и экипажа за девять часов погружено сто двадцать пять тонн.
На рейде бухты Провидения.
Бригада помполита Щербины дала девяносто подъемов, бригада третьего штурмана Петровича — девяносто два.