ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
«Василий Тёркин после войны» С. Юрасова сейчас же порождает в читателе вопрос о степени родства героя Юрасова с героем поэмы «Книга про бойца» советского поэта Александра Твардовского.
Но прежде, чем говорить об этом, нужно остановиться на одной особенности советской литературы. Несмотря на широко разветвленный издательский аппарат и большой штат критиков и рецензентов, знакомящих читателей с художественными новинками, образы советской литературы не входят в жизнь советских современников, как это было с героями русской литературы в дореволюционную эпоху. Впервые на эту особенность робко намекнул (в сборнике «Голоса против») в начале 30-х годов советский критик Георгий Горбачев.
Над этой особенностью стоит задуматься. Многие образы классической литературы, начиная с Митрофанушки Фонвизина и кончая чеховским унтером Пришибеевым, принимали активное участие в русской жизни, а некоторые из них, как Молчал ин и Хлестаков, продолжают участвовать и в жизни современного советского общества. Чацкий, Онегин, Печорин, Чичиков, Манилов, Рудин, Базаров, Обломов — все эти порождения русской жизни, пройдя сквозь горнило творчества художников слова, превратились в типические характеры и в этом новом своем качестве возвратились в жизнь, стали именами нарицательными, помогая современникам глубже понять окружающую их действительность.
Действующие лица советской литературы, за редкими исключениями, живут какой-то замкнутой, призрачной жизнью. За 35 лет советского периода только очень немногим героям, да и то не надолго, удалось сбежать с книжной полки в живую жизнь. Таков был Назар Ильич Синебрюхов — «бывалый солдат» Зощенки, Беня Крик Бабеля, Остап Бендер Ильфа и Петрова. Из героев новейших произведений широкую известность приобрел только Василий Тёркин Александра Твардовского. Сегодня мало кто из читателей помнит его биографию. О ней рассказал сам А. Твардовский в статье «Ответ читателям Василия Тёркина» («Новый Мир», № 11, 1951 г.).
«Василий Тёркин» известен читателям, в первую очередь армейским, с 1942 года. Но «Вася Тёркин» постучался в литературу еще в 1939-40 гг., в период финской кампании, когда стали появляться стихи о солдате- балагуре во фронтовой печати.
Во время финской войны в армейской газете Ленинградского военного округа «На страже родины» работала бригада поэтов и писателей: Н. Тихонов, В. Саянов, А. Щербаков, С. Вашенцев, П. Солодарь и А. Твардовский.
Кто-то из этой «бригады» предложил назвать их общего героя Васей Тёркиным. Имя это встретило возражение, так как в одном из романов Боборыкина под этой фамилией выведен купец-пройдоха Василий Иванович Тёркин. Но этому совпадению имени Тёркина с именем боборыкинекого героя Твардовский не придал никакого значения.
Вопросы, с которыми читатели обращаются к Твардовскому вот уже около десяти лет, при всем многообразии оттенков и частностей, поэт сводит к трем основным:
1. Вымышленное или действительно существовавшее в жизни лицо Василий Тёркин?
2. Как была написана эта книга?
3. Почему нет продолжения книги о Тёркине в послевоенное время?…
«Случаи адресования писем не мне, автору, а Василию Тёркину — также свидетельство представления о том, что Тёркин — живое лицо»… Тем не менее, Василий Тёркин, каким он является в книге, по словам поэта, «лицо вымышленное от начала до конца, плод воображения, создание фантазии»… «Но дело в том, что задуман и вымышлен он не одним только мною,—добавляет поэт,— а многими людьми, в том числе литераторами, а больше всего не литераторами, и в значительной степени самими моими корреспондентами. Они активнейшим образом участвовали в создании «Тёркина», начиная с первой его главы и до завершения книги, и поныне продолжают развивать в различных видах и направлениях этот образ».
В первое время основным автором «Тёркина» был А. Щербаков, красноармейский поэт, давнишний работник редакции «На страже родины».
«Успех у читателя-красноармейца Тёркин имел больший, — замечает Твардовский, — чем все наши статьи, стихи и очерки, хотя тогда к этому успеху мы все относились несколько свысока, снисходительно».
Но уже летом и осенью сорокового года Твардовский стал жить «этим замыслом». Поэту очень помогли разговоры с фронтовиками: шофером Володей Артюхом, кузнецом-артиллеристом Григорием Пулькиным, танковым командиром Василием Архиповым, летчиком Михаилом Трусовым, военврачом Марком Рабиновичем.
«В 1943 году мне казалось, — пишет Твардовский, — что в соответствии с первоначальным замыслом история моего героя завершается и я поставил было точку». Это почувствовали читатели и стали забрасывать поэта письмами. Твардовский тут же приводит отрывки из таких писем:
«Очень огорчены вашим заключительным словом, после чего не трудно догадаться, что ваша поэма закончена, а война продолжается. Просим вас продолжать поэму, ибо Тёркин будет продолжать войну до победного конца. Сержант Шершнев и красноармеец Соловьев».
«Уважаемый Александр (не знаю, как по отчеству), — писал боец Иван Андреев, — если вам потребуется материал, могу сделать услугу. Год на передовой линии фронта и семь боев кое-чему научили и кое-что дали мне».
«Я слышал на фронте рассказ бойца о Васе Тёркине, который в вашей поэме не читал, — сообщил П. В. Зорин из Вышнего Волочка, — может быть, он вас интересует?»
«Почему нашего «Василия Тёркина» ранило? — спрашивали меня в коллективном письме, — как он попал в госпиталь? Ведь он так удачно сшиб фашистский самолет и ранен не был. Что он — простудился и с насморком попал в госпиталь? — Так наш Тёркин не таковский парень. Так нехорошо. Не пишите так про Тёркина. Тёркин должен быть всегда с нами на передовой, веселым, находчивым, смелым и решительным малым…»
«Много таких писем, где читательское участие в судьбе героя книги перерастает в причастность к самому делу написания этой книги», — говорит Твардовский.
Еще в декабре 1944 года московский журнал «Знамя» поместил обзор писем фронтовиков, посвященных поэме «Василий Тёркин». Большинство читателей полюбило Тёркина вовсе не за его балагурство: за внешностью шутника и за шутливым тоном фронтовики верно почувствовали серьезность и правдивость поэмы. Среди почитателей «Василия Тёркина» нужно выделить группу участников первых недель войны, переживших тяжелое отступление. Один из них, сержант Коньков, писал, что, читая поэму, у него исчезает представление о поэте и ему кажется «уж не был ли автор сам одним из Тёркиных?» Особенно сильное впечатление произвел на Конькова рассказ о том, как брел Василий Тёркин из окружения:
Шел наш брат босой, голодный,
Потерявши связь и часть,
Шел по-ротно и по-взводно,
Группировкою свободной
И один, как перст, — подчас.
Именно так, рассказывает Коньков, пришлось и ему пробираться из окружения. 260 километров он шел 72 дня, иной раз приходилось ползти по два-три километра. «Случалось, на мгновение, приходила мысль: бросить всё, что идти некуда, нет России». Немцы сбрасывали листовки, призывая «бродяг» прекратить розыски своих. Как и Тёркин, Коньков порой не знал, «где Россия, по какой рубеж своя». Но, как и Тёркину, ему удалось справиться со своим отчаянием и в конце концов добраться до своих. Случайно прочтя после возвращения отрывок поэмы, Коньков вспомнил все свои переживания первых недель войны, и ему захотелось достать всю поэму. В конце письма Коньков к своей фамилии прибавил: «Один из Тёркиных».
Другой корреспондент с фронта рассказал, что многие бойцы знают наизусть отрывки из «Тёркина» и в часы фронтового затишья часто можно услышать стихи «О шинели» или рассуждения о «сабантуях». В упомянутой выше статье Твардовского поэт дает следующее истолкование этому слову, как его употребляли фронтовики: «сабантуй» от сабан — плуг, туй — праздник (по-тюркски). Как это часто бывает с полюбившимся словечком, «сабантуй» имел много значений: «и ложное намерение и действительную угрозу со стороны противника, и нашу готовность устроить ему угощение». Фронтовики говорили: «Немец угостил нас», «Веселую закуску преподнес», и т. п.
Помимо писем литературный резонанс «Тёркина» сказался в распространении на фронте подражаний поэме в виде писем «Васе Тёркину», и в самостоятельно разработанных эпизодах вроде «Трофеи Тёркина». Один боец даже задумал поэму о брате Васи Тёркина и обратился к Твардовскому с просьбой, чтобы он в своей поэме где-нибудь упомянул о том, что «у Васи есть брат, хотя бы двоюродный».
Когда в начале третьей части продолжение поэмы вдруг оборвалось, ефрейтор Зуев послал Твардовскому письмо в стихах, запрашивая — где Тёркин?
…На привале шутки, толки,
Кто-то вдруг сказал:
Где же наш Василий Тёркин?
Где он запропал?
***
…Тёркин — парень в нашем вкусе,
Парень на все сто.
Веселил в часы досуга,
Помогал в беде,
Потерять такого друга…
Где ты, Вася, где?
В своем «Ответе читателям» Твардовский отмечает, что задолго до завершения «Тёркина» в редакции газет и журналов стали поступать «продолжения» «Тёркина» в стихах. Одним из первых опытов была «Третья часть Тёркина», присланная гвардии старшим сержантом Кондратьевым.
«Кроме продолжения «Тёркина» большое место среди писем читателей, особенно в послевоенное время, — пишет Твардовский, — занимают стихотворные послания к Василию Тёркину с настоятельными пожеланиями, чтобы «Книга про бойца» была мною продолжена».
Несмотря на всё ширившуюся популярность поэмы, Твардовский чувствовал, что ее герою — русскому солдату Василию Тёркину, отстоявшему свой народ и свою землю, после победы достанется… судьба миллионов советских солдат, что он перестанет быть героем для власти. В заключительной главе «От автора», опубликованной в августовской книжке «Знамени» за 1945 год, Твардовский обращается к своему герою, говоря:
Тёркин, Тёркин, в самом деле
Час настал, войне отбой.
И как будто устарели
Тотчас оба мы с тобой.
Еще раньше, предчувствуя грядущую несправедливость режима к своему герою, А. Твардовский писал:
И не знаем почему, —
Спрашивать не стали, —
Почему тогда ему
Не дали медали.
С этой темы повернем,
Скажем для порядка:
Может, в списке наградном
Вышла опечатка.
Поэт знал, как щедро раздавались медали и ордена политическим комиссарам и бойцам-партийцам, и он подчеркивает, что его Тёркин воевал не за медали:
Мне не надо, братцы, ордена,
Мне слава не нужна,
А нужна, больна мне родина,
Родная сторона!
Прощание поэта со своим героем овеяно глубоким лиризмом.
Опубликование заключительной главы вновь вызвало много откликов в стихах и прозе. Большинство их сводилось к тому, что читатели хотели и продолжают поныне хотеть знать про Тёркина «в условиях мирной жизни»:
«Одни желали бы, чтобы Тёркин, оставшись в рядах армии, продолжал свою службу, обучая молодое пополнение бойцов и служа им примером. Другие хотят его видеть непременно вернувшимся в колхоз и работающим в качестве предколхоза или бригадира. Третьи находят, что наилучшее развитие его судьбы было бы в работе на какой-нибудь из великих послевоенных строек, например, на сооружении Волго-донского канала».
«По-моему, — пишет Твардовскому В. В. Леншин из Воронежской области, — вы и сами чувствуете и вам самому жаль, что вы кончили писать «Тёркина». Надо бы еще его продолжить… Написать, что делает Тёркин сейчас».
От себя Твардовский замечает, что «из продолжений и подражаний Тёркину можно было бы составить книгу, пожалуй, не меньшего объема, чем существующая «Книга про бойца».
И всё же Твардовский не решился удовлетворить желание своих многочисленных почитателей и не написал о жизни Василия Тёркина в мирное время. В заключение поэт намекает на то, что послевоенная обстановка в Советском Союзе настолько иная, что в ней трудно было бы продолжать писать: «Тёркин — книга, родившаяся в особой, неповторимой атмосфере военных лет… Завершенная в этом своем особом качестве, книга не может быть продолжена на ином материале». Твардовский еще раз оговаривает, что «Книга про бойца» — произведение не собственно мое, а коллективного авторства».
Выйдя из полуфольклорной стихии, «Тёркин» сам породил множество вариантов и продолжений, т. е. вернулся, по выражению поэта, «туда, откуда вышел».
И здесь начинается «биография» Василия Тёркина С. Юрасова, автора романа «Враг народа». С. Юрасов — бывший подполковник советской армии, сам увлекался «Тёркиным», не раз слышал в лад Твардовскому создаваемые варианты в советской армии и в Советском Союзе и, оказавшись в конце концов на свободе, на Западе, написал «Василия Тёркина после войны». Многое в своей поэме Юрасов просто восстановил по памяти из того, что слышал. Так был написан тот «Тёркин», которого так хотели и создавали фронтовики и бывшие фронтовики.
ОТ АВТОРА
В оккупационных частях советской армии в Германии я много раз встречал солдат и младших офицеров с кличкою «Тёркин». Это были веселые ребята, заводилы, шутники-прибауточники. Почти каждая рота и каждый батальон имели своего «Тёркина». Многие из них даже не подозревали о литературном происхождении «Василия Тёркина», но знали много рассказов в стихах и прозе о приключениях бывалого солдата, часть которых описал в своей книге А. Твардовский, а больше такие, о которых он не писал и не мог писать.
В конце войны и в первые годы после победы мне пришлось много ездить по Советскому Союзу. С первым «Тёркиным» «на гражданке» я встретился на Урале в апреле 1945 года. Это был однорукий парень, бывший гвардии сержант, кавалер солдатского ордена Славы всех степеней. Он работал в «Доме приезжих» на вокзале в городе Асбесте, в котором я прожил несколько дней. От него я впервые услышал «Про солдата-сироту». Потом я встречал других «Тёркиных», чаще среди инвалидов войны. В поездах, на базарах они рассказывали или пели о похождениях Василия Тёркина на войне и после войны. Публике, особенно бывшим фронтовикам, их рассказы, песни и шутки, часто очень рискованные по содержанию, нравились и «Тёркиным» охотно подавали милостыню. Одну из таких картинок я описал в главе «В вагоне».
Часть книги «Василий Тёркин после войны» состоит из того, что я слышал в армии и в Советском Союзе — в этом ее значение. Некоторые места этой части совпадают с отдельными местами у А. Твардовского, но имеют совсем иной смысл. Что здесь является подражанием безымянных «Тёркиных» поэту, а что, наоборот, принадлежит фольклору и было использовано А. Твардовским, — сказать трудно. Поэт сам неоднократно свидетельствует о том, что он широко пользовался солдатским фольклором и помощью многочисленных «Тёркиных» еще с финской войны.
Написанное собственно мною по замыслу своему продолжает мотивы и настроения рассказов и песен «Тёркиных», которых я встречал.
Тематически книга состоит из двух частей: «Тёркин дома» — о похождениях солдата-победителя после демобилизации в условиях послевоенной советской жизни и «Тёркин-оккупант» — о его службе в оккупационной армии в Германии. Имеются и другие рассказы: о «Тёркине» в советском лагере и о «Тёркине»-перебежчике. Может быть, со временем мне удастся обработать и этот материал.
Можно сказать, что «Василий Тёркин» такой, каким он живет и поныне создается в гуще солдатских и народных масс, — это свободное народное творчество. Советские писатели и поэты в условиях партийной диктатуры лишены возможности пользоваться этим творчеством. «Книга про бойца» А. Твардовского могла появиться только в условиях войны, когда власть была вынуждена дать стране некоторые свободы, в том числе некоторую свободу творчества. После войны эти свободы были отняты.
Вся история с «Василием Тёркиным» напоминает мне слова покойного академика А. С. Орлова на одной из лекций о древней русской литературе в Ленинградском университете. Он сказал:
«Сюжет или образ, созданный литературой, подобен глиняному сосуду, сработанному руками мастера. Со временем этот сосуд опускается на дно океана-народа. Вынутый через многие годы со дна, он, сохраняя первоначальную форму, которую придал ему мастер, в фантастических растениях, драгоценных кораллах и ракушках предстает перед нами более жизненным и прекрасным. Так было со многими литературными образами и сюжетами, которые из книг попали в океан народного творчества».
С. Юрасов
Часть первая. Тёркин дома
ТЁРКИН НАШЕЛСЯ
По которой речке плыть,
Той и славушку творить.
С дней войны, с годины горькой,
В тяжкий час земли родной,
Не шутя, Василий Тёркин,
Подружились мы с тобой.
И никто не думал, право,
Что с печатного листа
Всем придешься ты по нраву,
А иным войдешь в сердца.
До войны едва в помине
Был ты, Тёркин, на Руси:
«Тёркин?» — «Кто такой?». А ныне
Тёркин — кто такой? — спроси.
— Тёркин, как же!
— Знаем!
— Дорог.
— Парень свой, как говорят.
— Тёркин — это тот, который
На войне лихой солдат,
На гулянке гость не лишний,
На работе хоть куда…
— Жаль, давно его не слышно.
— Может, что худое вышло?
— Может, с Тёркиным беда?
— Может, в лагерь посадили —
Нынче Тёркиным нельзя…
— В сорок пятом, — говорили, —
Что на Запад подался…
Где-нибудь сержант в каптерке
Вспоминает иногда:
— Где теперь Василий Теркин?..
Вот был парень — это да!
Или где в углу пивнушки
С рукавом пустым солдат
Скажет после третьей кружки:
— Где ты, Вася — друг и брат?
Слух за слухом раздается,
Слухи ходят стороной,
Правда правдой остается,
А молва себе молвой.
Нет, товарищи, герою,
Столько лямку протащив,
Выходить совсем из строя, —
Извините! Тёркин жив!
Жив-здоров, орел, как прежде.
Помирать? — Наоборот.
Я теперь в такой надежде —
Сталина переживет!
Хуже редьки, хуже горькой
Стала жизнь в краю родном.
Повторяет так же Тёркин!
— Перетерпим, перетрем…
Снова пот и снова муки,
Горечь бедствий и потерь,
Много лет прошло в разлуке,
Что ж ты делаешь теперь?
Боевой мой друг-товарищ!
Тень войны кружится вновь,
Снова кашу-сечку варишь,
В деревнях грызешь морковь.
Отдохнуть не привелося,
Хоть и згинули враги.
Где стучат твои колеса?
Где ступают сапоги?
Посмотри: народ с рассвета
И до ночи запряжён,
И зимой, и в грязь, и летом
Ту же лямку тянет он.
Вся земля — от Подмосковья
До Амурского низовья,
От Камчатки до Днепровья
И на Север сторона —
Плачет, политая кровью,
Как в Ежова времена!
Всё у нас опять отнято:
Отвоеванная хата,
Завоеванных побед
Наша вера на рассвет,
Снова хлеб везут куда-то,
И без хлеба вновь ребята,
Снова мать над сыном тужит,
Снова коршун в небе кружит…
Праздник близок был, Россия,
Каждый с верою глядел…
Что же это ты, Василий,
Прозевал, недосмотрел?
Тёркин курит, смотрит строго,
Думой занятый своей,
Он прошел войны дорогу,
Волги-матушки длинней.
Он за Родину в обиде,
За народ таит упрек,
Много знал и много видел,
А победу не сберег.
— Мать моя — земля родная,
Вся смоленская родня,
Ты прости, за что — не знаю,
Только ты прости меня.
Не терялся в час жестокий
На дороге фронтовой,
А в родном тылу глубоком
Растерялся Тёркин твой.
— Мать-земля моя родная,
Вся Российская земля,
Ты прости, за что — не знаю,
Только ты прости меня.
Я не знал, что взором горьким
Встретишь ты своих ребят…
— Что ж ты, брат, Василий Тёркин,
Плачешь, вроде?
— Виноват…
ДЕНЬ ПОБЕДЫ В МОСКВЕ
День Победы никогда
Мы не позабудем,
Не сотрут его года,
Где мы жить не будем.
Над столичною Москвой
Лопались ракеты,
Оглушали нас пальбой
В славный день Победы.
Запрудил поток людской
Улицы, панели,
Барахлишко всей Москвой
Новое надели.
Целовалася Москва,
Пьяная от счастья,
Эй, гуляй-пляши, братва, —
Кончились ненастья!
На углу, среди прохожих
Приспособился солдат:
И целует всех пригожих
Майских девушек подряд.
Самокрутка из махорки.
Пригляделся: точно, он!
— Ты что делаешь тут, Тёркин?
Отвечает:
— Пригвожден.
Поцелуи, точно гвозди —
Оторваться не могу,
Средство верное от злости
К довоенному врагу.
Век бы стольких мне красавиц
Целовать не привелось…
Поцелуями заправясь,
Подобреет, может, злость.
Воевали не за это,
Так хоть что-нибудь урву
От Москвы и от победы —
Защищал я рядом где-то
И красавиц и Москву!
— Ты ли это, Вася Тёркин?
Весельчак, добряк — и вдруг:
В шутках злость и привкус горький…
Что с тобою, Тёркин-друг?
— Ничего. Не то бывает…
Помолчал. Достал кисет —
Память роты боевая.
Закурил и молвил:
— Нет!
Не для этого сражался,
В обороне загорал,
Не для этого старался
И Берлин далекий брал,
Не для этого был ранен,
Раз десяток умирал,
Не для этого в страданьях
Замерзал и голодал,
И товарищей терял!
Ради праздника все ждали:
Белый будет нынче хлеб!
Но и этого не дали, —
Как победу, хлеб украли,
Дали черный ширпотреб!
Что салют? — Завесы вроде
Дымовой — атака вслед:
Хочет партия в народе
Одержать пятьсот побед [1].
За победную гулянку,
За ракеты над Москвой
Мы заплатим завтра лямкой
Над Россией, друг ты мой.
День Победы — это дата
Разделения труда:
Жизнь-жестянка для солдата,
А победа, как награда,
Опять Сталиным взята!
ПРО МЕЧТЫ О ЛЮБВИ И ОТДЫХЕ
Тёркин — парень он такой,
Скажем откровенно:
Просто парень он собой
Так — обыкновенный,
И чтоб знали, чем силен,
Скажем откровенно,
Красотою наделен
Не был он отменной.
Не высок, не то, чтоб мал,
Но герой-героем:
За народ свой воевал
И Отчизну отстоял
Храбрым смертным боем!
Парень верный, парень, словом,
Мировой, короче — свой.
Был он демобилизован
И веселый шел домой.
Шел домой легко и браво,
По причине по такой,
Что махал рукою правой,
Как и левою рукой.
Хорошо идти, спокойно —
Жив остался, невредим
Под огнем косым, трехслойным,
Под навесным и прямым…
Сколько раз в пути привычном,
У дорог, в пыли колонн,
Был рассеян он частично,