ГЛАВА ПЕРВАЯ
КОМУ ДОСТАЛСЯ ЛОТЕРЕЙНЫЙ БИЛЕТ
На дворе попрыгивал мороз. Пар укрывал зори, а звуки звенели на морозе. В перерыве катали бабу, скользили по льду, швырялись снежками. На уроках вздыхали и тайком поглядывали на окна.
— Жу-жу… Жу-жу… — это учитель рассказывает о реках, что текут в далеких странах и впадают в неведомые моря.
— Жу-жу… Жу-жу…
А в окно просится белая зима, лезут белые солнечные пятна и старается вползти розовый пар.
— Жу-жу… Жу-жу…
— А Васька Колосов накатал здо-о-ро-о-вую гору… Эх, бы… на санках с нее!
— Панкратов!
— Я!
— О какой реке я только-что рассказывал?
— Э… э… о реке… вы рассказывали… о… о… реке… реке…
— Попрошу вас к доске! Укажите истоки Ганга и течение… Притоки знаете какие-нибудь?
Панкратов жмется у доски. Ему стыдно. Он ничего не слышал и ничего не учил.
Учитель некоторое время внимательно смотрит на склоненную голову, потом обращается к классу:
— Ну, ребята, кто хочет выручить Колю?
И из глубины доносится чей-то звонкий, уверенный голос:
— Позвольте мне, Александр Степанович!
— Я так и знал… — говорит Александр Степанович, — кому же еще, как не тебе, Микола? Ну, брат, иди, иди показывай, как течет Ганг, откуда, куда, притоки…
Микола Омельченко у доски. Старательно водит он указкой по большой карте, ровно звучит его уверенный голос. Он называет местности, по каким течет река, указывает, какое значение имеет она для того или иного края. Больше: указывает, в каких местах Ганг судоходен и где непроходим… По мере того, как мальчик углубляется в джунгли, голос его становится глуше, в глазах появляются огни, щеки загораются румянцем…
— Вот, Панкратов, — говорит удовлетворенный учитель, — учитесь. Берите пример. Вы знаете, что Микола сможет свободно ориентироваться в чужом краю.
География была самым любимым предметом Миколы. Когда ему приходилось читать о природе и обычаях в далеких странах, сердце его начинало колотиться, болеть, и все существо переполнялось какой-то тоской, сладкой и щемящей.
Микола представлял себе эти чудесные страны, невиданных животных, диких и живописных жителей юга, суровых и терпеливых северян… Для него география не была наукой, существующей для того, чтобы отравлять жизнь, — нет, он в этой науке видел средство для общения с далекими, неведомыми людьми: уроки переносили его за десятки тысяч верст. И немудрено поэтому, если Микола знал географию на зубок.
Колька Панкратов, наоборот, совершенно не интересовался географией. Он больше всего любил гимнастику. У него часто бывали деньги. Отец его работал где-то в Сибири и получал большой оклад. Скучающая мать баловала своего единственного сына.
Кольку никто не любил, его брали таким, как он есть, как интересную диковину и редкое явление в школьном обиходе. Но Миколу любили. Микола всегда мог ответить за себя и товарища поддержать. Его уважали даже учителя: он был очень начитан. Товарищи любили слушать его рассказы о жизни индусов, арабов или самоедов. Половина стенной газеты всегда принадлежала перу Миколы.
Отец Миколы погиб на войне, и мать работала изо всех сил, чтоб учить его. И от убогости, от серых дней Микола все больше и больше стремился к ярким краскам и фантастическим вымыслам.
Когда первый раз записывали на билеты авиалотереи, Микола на вопрос учителя только грустно покачал головой. У него не было полтинника на покупку билета. А Колька Панкратов гордо заявил:
— Пишите мне целый…
И потому, что лотерейный билет был недоступен, Миколе стало казаться, что все дело только в билете. И чем дальше, тем больше росла в нем уверенность, что будь у него билет, он обязательно выиграл бы кругосветное путешествие. Он не просил у матери, не жаловался ей, но готов был на любые жертвы, лишь бы приобрести заветный билет.
Целых две недели Микола отказывал себе в самом необходимом. Он побледнел, осунулся, но вся его экономия дала пять копеек. Больше он собрать не мог.
Прошли новогодние каникулы. Зима все крепчала, и Микола начал основательно чувствовать прорехи в своей одежде. И чем холодней было бежать поутру в школу, чем гуще была дробь зубов, тем больше мечтал Микола об иных странах, об изумрудных степях, о таинственных и тенистых лесах, о вечном рокоте морского прибоя, о шумных и далеких европейских столицах.
Но пятака было недостаточно, чтобы увидеть все это с помощью лотерейного билета.
«Вот если бы еще сорок пять копеек! Только сорок пять! И весь мир открыл бы свои объятья Миколе»…
Дни шли своим чередом. Потянуло уже весенними ветерками, посерел снег, и стало особенно неудобно ходить без галош.
В школе работали напряженней, готовились к проверке знаний.
Колька Панкратов сменил «Эсперо» на «Премиальные» и все надеялся выиграть портсигар. Однажды он явился в школу с новейшей сенсацией.
— Прибыл Беня Крик! — громко заявил Колька.
Не все школьники знали эту знаменитость, и поэтому со всех сторон посыпались вопросы:
— Кто? Какой Беня Крик? В чем дело?
— Чудные… Не знают Беню… Ведь Беня, это — король! Беня… Беня…
Колька даже захлебнулся.
Микола следил за газетами и знал, что речь идет о новой кинокартине. Когда он рассказал об этом товарищам, интерес к Кольке сразу пропал, но зато появился интерес к картине. Началась торговля, обмен. Каждый «комбинировал» мелочь на билет.
Колька Панкратов весь день был задумчив и зол. Он несколько раз выворачивал карманы, и все безнадежней становилось выражение его лица. Наконец, во время последнего перерыва он объявил:
— Продается билет авиалотереи за полцены!
Капиталиста, способного выложить сразу четвертак, в школе не нашлось. Тщетно Колька снизил цену до двадцати копеек. Многие щупали билет, нюхали, гладили… Некоторые предлагали продать билет в кредит, до отцовской получки. Но Колька не мог принять этих условий. Ему деньги нужны были немедленно, чтобы сегодня же купить билет в кино и завтра победоносно рассказать подробности подвигов Бени. Только двадцати копеек не хватило.
Школьный коммерсант и комбинатор Пупырко Гришка неожиданно пришел на помощь Кольке.
— Чудак! — сказал он. — Почему тебе самому не устроить лотереи? Бей лотерею лотереей!
Вдвоем они составили план, и Гришка выговорил себе двадцать пять процентов с барыша.
Скоро по школе прошла весть, что в пятой группе разыгрывается билет авиалотереи по баснословно дешевой цене: одна копейка за билет. Колька с Гришкой скрыли, что такая дешевка вызвана огромным количеством билетов. Коммерсанты выпустили их двести штук. Первоначальная цель раздобыть только двадцать копеек теперь отступила на задний план, и Колька увлекся предприятием ради наживы.
— Двести билетов… Два рубля… триста процентов барыша!
Услышав о лотерее, Микола поднял голову. Он посмотрел на свой сиротский пятак, взвесил его в руке, пощупал и решил попробовать счастья в Колькиной подлотерее (так в школе назвали предприятие).
Вечером оба предпринимателя наслаждались зрелищем подвигов и приключений Бени Крика.
Но на этом сеанс не кончился, — после Бени показывали быструю видовую картину. Города с большими, уходящими в небо многоэтажными домами сменялись великими пустынями, где только пески и пески. Тундры и сибирская тайга чередовались с плодороднейшими тропическими странами.
Приятели сидели как зачарованные, напрягая свое зрение, чтобы ничего не упустить из виду.
В кармане их осталось еще достаточно на коробку «Премиальных», на шесть ирисок и на коробку спичек. Это говорило о том, что большая половина лотерейных билетов была продана в первый же день.
В сумме растраченных в тот день Колькой и Гришкой капиталов был и Миколин затертый пятак. Микола пробовал счастья. У него в кошельке лежало пять клочков бумаги — билеты с надписью:
ЛАТАРЕЯ… НА БИЛЕТ АВИАЛАТАРЕИ, МОЖНО ЛЕТАТЬ КРУГОМ СВЕТА ЛИШЬ БЫ БЫЛО ДВА БИЛЕТА! № 174. РОЗЫГРЫШ В СУББОТУ. ЦЕНА ОДНА КОПЕЙКА НАЛИЧНЫХ, КРЕДИТ ПОРТИТ ОТНОШЕНИЯ. К. Панкратов и Пупыр- ков Григорий Семенович.
Микола рассчитал, что если даже выиграет билет подлотереи, то у него остается все же очень мало шансов на кругосветное путешествие, так как на два миллиона билетов авиалотереи только шестнадцать выигрывают кругосветное путешествие.
Когда товарищ Миколы — Вася Голышев — узнал о комбинациях друга, то заорал:
— Эй, хлопцы! Держите его за хвост!.. Держите, чертяку, а то улетит без оглядки!
Ему казалось, что Миколин выигрыш бесспорен.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В ГЛУХОМ СЕЛЕ
В это время за две тысячи верст от Миколы Омельченко, в Пермской губернии, в глухом селе Ярушине, отталкиваясь правой ногой от земли, катился на ледяшке с горки Антошка Жуков, шустрый коренастый парнишка лет четырнадцати. На крутом спуске ледяшка разогналась, как ветер, и чуть не наскочила на кошевку Кузи Толоконцева, выкатившуюся из кривого переулка.
— Куда гонишь? Эй! — крикнул Толоконцев, останавливая от неожиданности лошадь. — Башку расшибешь.
Но Антошка с мгновенной ловкостью свернул в сторону и с разгона врезался по пояс в снег.
— Загруз? — засмеялся Толоконцев и шагом направил гнедого мерина по откосу. — Вот и просидишь тут до вечера. А я, брат, из волости прямо чудеса привез.
— В решете? — насмешкой на насмешку спросил Антошка, ничуть не смущаясь тем, что Толоконцев был секретарем сельсовета и притом старше его лет на десять.
— Что в решете? — не понял Кузя.
— Да чудеса-то.
— В решете, не в решете, а вот тут, в портфеле.
Толоконцев вытащил из сена полотняную сумку и любовно похлопал ее теплой шерстяной рукавицей.
— Вот тут и сидят…
— Обманываешь?
— Зачем обманывать? Приходи в сельсовет, — покажу.
Пока Толоконцев, настегивая вожжами мерина, подымался в верхний конец села, Антошка выпутался из глубокого рыхлого снега, отряхнулся и, стуча ледяшкой по укатанной дороге, бросился догонять кошевку. Но она была уже далеко.
В сельсовете сидело человек пять мужиков. От махорки под потолком стоял кромешный дым. Толоконцев с морозу даже чихнул, точно на занозу носом наткнулся.
— Ну и насмолили! — сказал он, отдуваясь от табачной горечи. — Прямо дымовая завеса, как на войне.
— А что делать? Сидим, покуриваем, тебя ждем. Сказывай новости!
— Новостей особенных нет. Лететь народ собирается.
— Лететь?
— Билеты такие вышли. Лотерея будет разыгрываться. Выиграешь счастливый — лети кругом света. Надоело летать — садись в поезд-экспресс, надоело поездом — вали пароходом. Как твоя душа желает!
У Антошки от любопытства загорелись глаза.
— Это как дед Назар прошлый год? — спросил он.
— Нет, брат, почище, — засмеялся Толоконцев.
При упоминании деда Назара мужики засмеялись тоже. Они ясно вспомнили, как в прошлом году первый раз за время существования Ярушина над селом зажужжал аэроплан, как он, подобно большому звенящему жуку, покружился и сел на лугу. Весь народ сбежался тогда к диковинной штуке. А с аэроплана слезли два человека в невиданных очках и предложили, не желает ли кто подняться на воздух. Смельчаков не нашлось. Один только семидесятилетний дед Назар, на удивление селу, вдруг махнул рукой и заявил: «Поднимайте меня, товарищи. Все равно век свой я отжил. Слетаю, аль помру — какая разница. А ежели шмякнемся мы оттедова, по крайности, хоть с музыкой похоронят…» Назар перекрестился и, неловко ступая оробевшими старческими ногами, уселся в кабинку. «Прощайте, православные, может, не вернусь», — поклонился он народу. «Очень просто», — жалостно сказал ему кто-то в напутствие: — «Ссадят тебя где-нибудь на облако, поминай тогда как звали. Будешь сверху ногами побалтывать…» Но когда через двадцать минут, разрезая небо стальным ветром, аэроплан вернулся снова, побывав за это время в селе Кряжном, которое находилось в восемнадцати верстах от Ярушина, дед Назар категорически заявил: «Нет, братцы, теперь я помирать не согласен. Еще годов сотню прожить хочу!»
Толоконцев с важностью достал из сумки пачку розовых лотерейных билетов. Они были похожи на новые деньги.
— Дешевка! Полтинник штука, — улыбнулся он, хлопнув ладонью по билетам.
— А как узнать, который счастливый? — спросил Антошка, вспыхнув трепетным волненьем.
— Ну, это как жребий падет. Заранее ничего неизвестно. А ты, Антошка, полетел бы?
Антошка покраснел от смущения:
— А чего ж…
— Ну, давай полтинник. Делай почин.
Антошка смутился еще больше.
— Что? Мелких нет? — засмеялся Толоконцев. — Иди, расстарайся где-нибудь. А я для тебя один билет оставлю.
— Нет, я хочу взять самый первый, — вот, что сверху лежит.
— Этот? Пожалуйста. Оставлю первый.
— Ой, прогадаешь, Антошка! — ехидно прищурил левый глаз рыжий мужик Данила. — Бери из середки, верней будет.
— Нет, мне верхний, — уперся Антошка.
— Смотри, не зареви потом.
— Я? Реветь? Пусть сначала рак свистнет.
Антошка задорно вздернул носом, круто повернулся и выбежал на улицу.
Мысли его были напряжены до чрезвычайности и сосредоточены на одном: где достать нужный полтинник, как завладеть билетом, который может дать совершенно необыкновенное, неслыханное счастье, какого никто не знал на сотни верст в окрестности, — всемирное, кругосветное путешествие?.. Сразу прихлынули все воображаемые картины, о которых рассказывал отец, побывавший и на войне, и в плену у немцев, прошедший потом красноармейцем все фронты — с севера до юга и с запада до востока. Возможность выиграть путешествие казалась настолько соблазнительной и заманчивой, что заслонила собой все. И вдруг горячо ударило в голову, будто кто окно распахнул на вольный летний воздух: «Попрошу у дедушки Назара… У него есть! Копил же когда-то себе на гроб…»
Антошка бегом пустился по улице. Снег хрустел и звенел под его летучими ногами. Ледяшку, чтобы не мешала, он оставил во дворе сельсовета. Мелькали мимо заборы, окна, амбары, ворота. До избы деда Назара оставалось уже дворов десять, как вдали показалась толпа улюлюкающих ребят, гнавшихся за кем-то с гамом, криком, смехом и свистом, подобно стоголосой лавине охотничьих загонщиков. Антошка невольно остановился и скоро рассмотрел, что ребята, его соседи и приятели, дразнили желтолицего, худого китайца, который во все стороны поводил своими испуганными косыми глазами, как заяц, который мечется в переполохе, не зная, куда спастись от преследования окружившей и наседающей своры борзых. В одной руке у него болтался завязанный в холстину сверток с товарами, другой он ожесточенно отмахивался от орущих и издевающихся преследователей.
— Ребята, что вы! — остановил их Антошка.
— Да ходя больно смешной. Иди, прогонку ему хорошую сделаем! Иди скорей.
— Бросьте!
— Э, размазня! Шпыняй китаезу, шпарь желторожего снегом! Держи его! А-ля-ля-ля… А! А!
— Да вы, никак, ошалели? — зазвенел Антошка вспыхнувшим голосом. — А если вас так травить? Хорошо будет?
Ребята с недовольным смущением сдержали свой азартный бег. Некоторые стыдливо засторонились глазами.
— А ну его к лешему! — крикнул кто-то не совсем уверенно.
— Эх, что Толоконцев из волости привез! — интригующе загадал Антошка и, когда его обступили любопытствующим кольцом, начал торопливо рассказывать про билеты.
— Ерунда! — отрезал Егорка, самый заядлый озорник из ярушинских мальчишек. — Никому никакого путешествия не достанется.
— Почему же? —строго осадил его Антошка.
— Для выигрыша талан надо иметь или слово секретное знать.
— Ну, сказанул тоже! Еще, может, к знахарю пойти?
— Может, и к знахарю.
— Ха-ха-ха!.. — рассмеялись ребята. — Из каких лесов ты приехал?
— А вот увидите, — уже потеряв задор, хмуро вздернул подбородок Егорка.
— Увидим! — крепко и убежденно ответил Антошка, как борец, надеющийся на свои силы. — Я верю.
Он побежал дальше, а часть ребят шумной гурьбой направилась в сторону сельсовета.
Дед Назар тащил на плечах вязанку соломы с гумна, когда Антошка забежал во двор.
— Дедушка, я к тебе с просьбой… — робко начал он первый в своей жизни ответственный и самостоятельный денежный разговор. — Дай мне взаймы полтинник.
— Полтинник? Тебе?
Старческие глаза деда Назара даже округлились от неожиданности.
— А ты что за герой, что на мой стариковский полтинник целишься?
Антошка горячо заговорил о лотерее. Дед добродушно прояснился и с живейшим интересом стал слушать о заманчивой новости.
— Где ж я тебе возьму полтинник? — сказал он, наконец. — Они у меня не растут. Огурцы летом садил — выросли, а полтинников, милок, ни на какой грядке не найдешь.
— Да ведь у тебя на гроб были припасены?
— Тю! Махнул куда… Так ведь то похоронные. Их трогать нельзя.
— Дедушка… — замялся Антошка. — Ты же отказался помирать. Зачем тебе гроб?
— Вот чудак! — усмехнулся Назар. — А если смерть меня не спросит и придет все-таки?
— Я бы к тому времени отработал, — переступил с ноги на ногу Антошка. — Какую хошь работу сделаю.
Дед Назар почесал затылок, посмотрел на Антошку, на его ловкую коренастую фигуру, заглянул с пристальной зоркостью в синие надежные глаза и крякнул:
— Что ж, парень, надо тебя уважить. Авось и ты меня когда-нибудь уважишь…
Через две минуты он хозяйственно вынес из избы полтинник и, как взрослому, вручил Антошке.
Не чувствуя под собою ног, Антошка побежал в сельсовет. Там уже было много народу. Все рассматривали лотерейные билеты, подносили на свет, нюхали пахучую, свежую типографскую краску, но покупать пока никто не решался.
— Ну, давай, — торжественно протянул Антошка полтинник Толоконцеву.
— Вот это я понимаю. Вот это делец! — искренно обрадовался Толоконцев. — На, бери, друг, бери. Счастливо!
— Рисковый парень! — с одобрительным уважением удивились мужики.
А рыжий Данила ехидно скривил губы и, точно занозу всадил, рассмеялся нараспев:
— Плакали твои денежки, голубок!.. Пропал полтинник. Ай-яй-яй…
Но Антошка в ответ только бровями метнул — быстро и уверенно:
— Посмотрим!
Он бережно положил билет в карман и с радостным возбуждением покатился на ледяшке домой, юркими скачками отталкиваясь от плотно застывшей белой дороги, звеневшей, как литой чугун.
Дома, к величайшему своему изумлению, Антошка застал совершенно неожиданную картину. Давешний китаец, весь посветлевший и обмякший, как гость, сидел за столом, а Антошкин отец хлопал его по плечу и восторженно говорил:
— Ли-Чан! Друг!.. Дорогой ты мой товарищ, да неужели это ты?..
Китаец нежнейше сиял своими таинственными косыми глазами и мелко кивал головой:
— Я сам… Я.
— Антошка! — обернулся отец к стукнувшей двери, — смотри, кого я встрел, — друга вернейшего. Мы с ним вместе в Красной армии воевали, вместе голодали, мерзли, хворали, горе и радость одним сердцем принимали…
Ли-Чан взглянул на Антошку и вдруг узнал своего защитника. Лицо его вспыхнуло.
— Хороша тибя син, — сказал он с благодарной теплотой. — Он тожи мой друг.
Антошка не удержался и в знак дружбы сейчас же показал свой выигрышный лотерейный билет.
Китаец сощурился и с улыбкой многозначительно поднял палец, как человек, которому внезапно пришла счастливая мысль.
— Советски билет — вэрна, билет, — сказал он. — Я идем сейчас родина — Шанхай. Дай бумаг, пишу тибэ тыри слова. Если билет возьмешь ехать кругом земля, нипэрименна иди Китай. Придешь Шанхай — большой город, — будешь моя гости. Дом у минэ нетт. Тогда покажи эти тыри слова любой китайска рабочий, и тибэ приведут место, игде скажут, куда живет Ли-Чан.
Китаец на Антошкином клочке бумаги сверху вниз быстро написал какие-то замысловатые закорючки, очень похожие на растопырившихся жучков.
— Держи!
Антошка посмотрел и невольно спросил:
— А что тут написано?
Китаец снова многозначительно поднял палец и тонко, по-заговорщицки, одними черными зрачками улыбнулся. Антошка вдруг все понял, восторженно закивал головою, сорвался с места и побежал прятать китайские слова вместе с билетом в свой заповедный сундучок.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
РОЗЫГРЫШ
Александру Степановичу, учителю географии, пришлось очень туго. Ни звонки, ни крики не помогали. Ребята нервничали, не слушали объяснений, не знали уроков. Кто-то с «камчатки» крикнул:
— Расскажите лучше про кругосветную лотерею!
Александр Степанович обиделся было, но, сообразив, что это не праздная просьба, принялся рассказывать все, что сам знал.
В классе водворился порядок. Прекратился шопот, смолк смешок; до большого перерыва ученики внимательно слушали занятные истории.
Под рокот голоса учителя у Миколы, воображавшего себя выигравшим кругосветное путешествие, захватило дух. Вот-вот… еще немного, и он полетит…
В перерыве выбрали «выигрышную комиссию». Пупырков Гришка важно восседал в председательском кресле и командовал:
— Тяни, клоп!
Ося — самый маленький ученик в школе — «на общее счастье» опускал свою пухленькую, в чернильных пятнах, ручонку в грязную Гришкину шапку и тянул свернутые в трубочки билетики.
— Пустой…
— Пустой…
— Пустой…
Колдуй, баба, колдуй, дед, заколдованный билет…
Колдуй, баба, колдуй, дед…
Это «колдовал» Сенька Шпиль.
Утром, когда мать подняла его с постели, первым делом он спалил гусиное перо и три раза плюнул в колечко из своих пальцев. Перо сгорело без остатка, а слюна не обмочила пальцев, и Сенька был уверен, что билет достанется именно ему. Если он и колдовал теперь, стоя в толпе, так это для аннулирования чужого колдовства, не больше.
Пол у председательского стола уже покрыт клочками изорванных билетов, а Гришка-председатель продолжал спокойно выкрикивать:
— Пустой…
— Пустой…
— Пустой…
Ося давно морщился. У него болели ручонки от непривычной работы. Ребята переминались с ноги на ногу и все так же нетерпеливо ожидали розыгрыша.
В грязной шапке оставалось совсем мало билетов: видно было даже дно ее. И вдруг…
— 174!
— У кого 174?
На секунду в классе воцарилась абсолютная тишина, потом раздался звонкий голос Миколы:
— У меня! У меня! Вот он…
Высоко держа над головой билет, Микола прошел к столу президиума. Гришка сделал величественный жест рукой, означавший: «тише!», и важно принялся сличать билеты. Затем, посовещавшись с членами комиссии, он провозгласил:
— Выигрыш выпал на билет № 174. Выиграл правильно товарищ Микола Омельченко!
И шум сразу пошел по комнате, выкатился в коридор, побежал по классам, запорхал от парты к парте:
— Счастливый! Микола выиграл…Омельченко… Он слово, наверное, знает.
Собрались ученики всей школы. Старшие смеялись.
— Ну, брат, за чем дело стало? Лети, коли выиграл… Кланяйся Чемберленовой бабушке! Да скажи Муссолини — пусть поменьше чихает!
Микола был серьезен. Теперь он уже был уверен, что выиграет кругосветное путешествие. Ведь до сих пор у него была только одна сороковая шанса на выигрыш подлотереи и одна пятимиллионная на выигрыш кругосветного путешествия. Теперь же, раз билет подлотереи выигран, его шансы на выигрыш кругосветного путешествия сразу увеличиваются в сорок раз, и, стало быть, он располагает одной стадвадцатипятитысячной шанса на выигрыш кругосветного путешествия, как и каждый обладатель билета.
— Как знать! Всякое бывает.
Неудачный «колдун» — Сенька Шпиль — бранил Кольку Панкратова:
— Мошенник! Мошенник! Обманщик! Ты говорил, что твое средство самое верное… Я и перо палил, и через дырку плевал… Все сделал, даже все время колдовал, когда разыгрывали, ничего не помогло… Обманщик ты, вот что! Деньги выманил…
Смущенный Колька вдруг сообразил:
— А кто тебе велел колдовать, когда розыгрыш был? Я же тебе этого не велел. Ну вот и испортил. Сама себя раба бьет… Пенять не на кого. Надо было слушать.
И он гордо отвернулся от неудачника.
Если бы не звонок, пожалуй, вышла бы драка, потому что Сенька не отставал и продолжал приставать со своими укорами.
В тот вечер Микола просидел до двенадцати часов над стареньким глобусом, обводя его чуть видными линиями в разных направлениях. Во сне он видел себя рассекающим пространство, где-то в беспредельной вышине, на огромном вертящемся и сверкающем аэроплане невиданной конструкции.
А за две тысячи верст от Харькова, в глухом Пермском селе Ярушине, появился свой «авиятор». Так прозвали односельчане Антошку Жукова.
Антошка давно забросил свою ледяшку, перестал озорничать и налег на учебу. Учитель диву давался: откуда такое? Ведь, казалось, меньше всего парень интересовался географией, а тут, посмотри-ка, — и какая такая Китайская страна, и что за народ китайцы, и кто за китайцами живет, и кто туда дальше, к краю, как говорят, земли, и что над землею, и что под землею…
Старики при встрече с Антошкой обязательно принимали солидный вид, хмурили лица и будто всерьез спрашивали:
— Ну, авиятор, как там у вас на небе? Далеко ли ночью летал?
Чтобы не доставлять пищи для насмешек, Антошка старался отшучиваться в тон:
— Далеко летал, высоко летал, а таких мудрецов не видал.
Кончались такие любезности дружным общим смехом.
Отец старался вернуть Антошку на землю.
— Да пойми ты, — говорил он, — два миллиона их, билетов-то, а выигрывают шашнадцать. Подели и увидишь, на сколько билетов один выигрыш приходится. А ты уже в авияторы записался и лететь собрался. Ты, брат, особенно не надейся: выйдет — ладно, а не выйдет — и так проживем.
Дед Назар, наоборот, все время поддерживал надежды Антона.
— Эх, молод еще, не знаешь… А какие, брат, чудеса бывают…
После такого вступления всегда начинались рассказы о царевичах, жар-птицах, колдунах, кащеях и коврах-самолетах. И хоть не верил Антошка этим бредням, а воображение его распалялось. То воображал он себя героем, спасителем родной деревни от голода, то защитником китайцев от англичан.
С одной стороны, трезвые рассказы отца, с другой — фантастические бредни деда Назара. Мальчик попал в какой-то круг, в котором трудно было отличить реальное от фантастического.
В картотеке издательства «Правда» появилась новая карточка подписчика Антона Жукова, почт. отд. Солнцево, Пермской губ., с. Ярушино.
Каждый день отправлялся Антон за девять верст в Солнцево. Там, робко потоптавшись с полчаса у окошка и дождавшись очереди, он тихо спрашивал:
— Газетку нельзя, дяденька? От спасибо…
И бережно уносил под полой свою газету.
Дома, вдвоем с отцом, они прочитывали всю газету, от строки до строки. Отец больше всего любил первую страницу и последнюю. Карикатура, передовица, телеграммы о заграничных новостях, «суд»… Антошка, наоборот, любил третью страницу — отдел «На местах».
— Тятя, — кричал он — на остров Врангеля прибыл пароход. А вот про Карскую экспедицию пишут… Вышла, слава богу, в открытое море…
Но, конечно, основной целью подписки была авиалотерея. Все, что относилось к ней, заучивалось буквально наизусть.
Так провели в мечтах, меж газетой и сказками, долгую крестьянскую зиму. Когда же зазвенели миллионами серебряных колокольчиков мутные ручьи, и на жирной земле появились первые несмелые, свернутые еще, лепесточки, и деревья покрылись бледной, нежной зеленью — крестьяне наладили «ремонент» и дружно двинули в поле.
На время авиалотерея уступила место пахоте и бороньбе. Потом начали сеять. Дед Назар ходил по полю и давал советы приятелям:
— Как кладешь? Да как кладешь, спрашиваю? Рассевай, подсеивай, чтоб ветерком ее подхватило… Вот так. Понял?
Крестьяне не хотели обижать старика. Принимали его советы, как нечто новое и полезное.
— Пусть потешится старик. Сам не сеет теперя, пусть его командуваит.
Было это в яркий весенний день. Маленькое далекое серебряное облачко только подчеркивало бесконечную голубую чистоту воздуха. В придорожных тополях пели малиновки. Высоко, с песней, неслись, словно ныряя и плавая, жаворонки. Подсохшая земля вся сплошь была покрыта ярким изумрудным ковром. Густой щеткой зеленели озими, пробивались яровые.
Антошка упруго и легко шагал по дороге в село Солнцево за газетой. Ему казалось, что все поет вокруг, и песнь эта отзывается в его собственной груди.
Мечты о далеких странах, приключениях и путешествиях теперь, когда покончили с севом, снова овладели мыслями мальчика. Тянуло на простор, за горизонт; на моря, в воздух, к солнцу.
Антон знал, что розыгрыш авиалотереи начался еще на прошлой неделе. Поэтому и несли его так быстро молодые ноги.
Может быть, и таблица напечатана… Может быть, и выиграл. Как знать! И он все прибавлял шагу.
Обратно он уже не шел, а бежал. Кололо в боку, не хватало дыхания. Но ноги упорно несли его вперед. За пазухой Антошка нес драгоценный номер «Правды». Таблица была помещена на третьей странице.
Чем меньше оставалось итти до Ярушина, тем больше становилась уверенность Антона, что он несет за пазухой свое счастье.
У околицы встретился Кузя Толоконцев.
— Куда так летишь, авиятор? Может, авария стряслась?
Антон только отмахнулся и быстрей помчался к родному дому.
— Тятька, — ворвался он вихрем в избу. — Тятька, гляди, вот она, таблица! Вот, гляди! — И, разложив газету на столе, кинулся в чулан, где стоял его заветный красный сундучок. Дрожащими руками развернул он тряпицу, достал красивый, хрустящий розовый билет и бегом вернулся в комнату.
— Тятька! Тятька! Смотри здесь в таблицу, а я буду в билет смотреть! Погоди, погоди! Ты смотри в билет, а я сам буду в газету…
Антошка нервничал, спешил, дрожал, а отец посмеивался:
— Ну и горячка! Чего спешить? Не горит ведь, поди, твой билет?
Антон быстро пробежал глазами и пальцами по таблице. Лицо его побледнело.
— Что, нету? — спросил отец.
— В газете нету, — замялся Антошка, — а у билете не знаю…
— Эх, шляпа ты, шляпа! Гляди! Вот он номер, а тут, може, он тоже есть. Как есть, значит, и выиграл. Понял?
Просмотрели еще раз таблицу. Еще… Переглянулись. Снова внимательно осмотрели билет, номер, проверили на свет…
Стояли оба — отец и сын — растерянные, недоумевающие…
— Ужель и вправду? Антошка… И взаправду выиграл.
Антон не мог прочесть номер билета. Буквы и знаки прыгали у него перед глазами.
— Може, ошибка? — бормотал он, а в груди, точно молотками, билось что-то и вопило:
— Летим! Летим! Летим!
Затея сына теперь перестала казаться отцу такой безобидной. Билет ему не мешал. Он и сам не прочь был бы полетать по дальним краям,
Но… отпустить четырнадцатилетнего сына в опасное кругосветное путешествие… это в его планы не входило.
Уговоры, просьбы, конечно, не помогли. Антошка упорно стоял на своем.
— Поеду, и все…
Вечером соседи собрались в тесной избе Жуковых. Охали да ахали. Многие все еще не верили, что и впрямь их Ярушину такой почет и счастье выпали. В самой, можно сказать, Москве билет для них вытянули…
Дед Назар хитро улыбался и успокаивал отца:
— Эх, голубок… Вот мне помирать пора, а много я на своем веку хорошего видел? Говори, коли знаешь. Солдат должен все знать!
— Что и говорить! Верно, что в темноте живет наш брат, — уныло тянул отец, — но, и то сказать, перья на ем еще не обросли, а уже туды же, летать…
В избушке церковного старосты в тот вечер было большое собрание. Лавочник Аристарх Сидорыч, дьякон о. Никанор, псаломщик, староста и старостиха, отставной стражник Адрианов всячески обсуждали событие. На столе стояла четверть водки, лежали в рассоле добрые огурцы, сиротливо жались к селедке крутые яйца.
В четвертый раз псаломщик выходил на улицу.
— Ну, что, летит? Летит? — сыпались вопросы, едва он возвращался. — Ужели на такую отчаянность решится?..
— Кто его знает? Не разберешь… Гуторят, гуторят, а толком не поймешь…
Часов около двенадцати сам стражник Адрианов пошел в разведку.
— Летит! — сказал он, возвратившись, и залпом выпил стакан водки.
Дьякон важно перекрестился:
— Упокой, господи, душу отрока сего!
Утром односельчане провожали Антона в «губернию».
От имени общества Кузя Толоконцев сказал прочувствованную речь. Она отняла у оратора и слушателей три минуты. Кузя больше топтался и заикался, чем говорил:
— Лети, браток, — сказал он, — и не забывай камуницку партию, котора возносит тебя, как ангела, под облака… и не забывай нас, а на дорогу, пока до губерни добьешься, вот возьми — обчество миром жалует…
Кузя протянул Антону клетку, в которой были поросята, гуси и куры.
Рыжий мерин сельсовета с места пошел рысью и скоро скрыл путешественника за поворотом дороги. Долго еще стояли крестьяне, глядели, как садилась пыль, только-что поднятая скрывшейся сельсоветской повозкой.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ
Приехав на станцию. Антошка соскочил с телеги, отряхнулся и смелыми шагами направился к кассе. Окошко кассы было открыто. Около него нетерпеливо жались в очереди человек шесть пассажиров. Когда они, купив билеты, отошли, Антошка подал кассиру свой счастливый лотерейный билет с развернутой на нем картой всего земного шара и, подавая с видом независимого, вполне самостоятельного человека, сказал:
— Пожалуйста, до Москвы.
— Какого класса?
— Этого… как его… самого дешевого, — замявшись на мгновение, скороговоркой вывернулся Антошка.
— Двенадцать сорок.
— Что двенадцать сорок?
— Рублей, копеек! Не понимаешь?
— Я по выигрышу. Без денег!
— Как это без денег? — с подозрительностью скосил глаза кассир из-под старых, в железных ободках, очков. — За счет царя небесного, или шаха персидского, может быть?..
— Зачем? — удивился неожиданному наскоку Антошка и храбро принялся разъяснять, указывая пальцем на левую сторону билета. — Очень просто. Вот смотрите, тут же написано: «Выигравший путешествие, кроме того, получает железнодорожный билет от места своего жительства до Москвы и обратно»…
Кассир раздраженно дернул билет, поднес его к самому носу, торопливо прочел мелкие строки и шлепнул бумажку обратно на подоконник окошечка:
— А я откуда знаю, что именно ты выиграл?
— Ну как же… — раскрыл Антошка глаза от неосведомленности кассира. — В газетах же пропечатано было: серия 093, № 06224. И вот тут как-раз, точка в точку, и серия и номер, — все совпало.
— Что же, моя голова завозня, или амбар, чтобы в ней газетные известия складывались? Мало ли всякой всячины печатают! Так мне это в мозгах держать, по-твоему? Ничего не знаю, не помню и знать не могу. Давай деньги или проходи — не задерживай очереди. Следующий!
Антошка на минуту опешил, потом подумал, растерянно почесал затылок, несколько раз оглянулся во все стороны, как бы ища помощи и поддержки, наконец, махнул рукой и вышел к отцу на улицу.
— Тут у них порядки, знаешь, каки… совсем слабые! Не дает кассир билета. Выкладай, грит, двенадцать рубликов сорок копеечек. Придется, видно, клетку нашу расторговать…
Кур, гусей и поросят успели распродать только к полдню следующего дня. Два поезда на Москву пришлось из-за этого пропустить самым обидным образом.
Из вырученных двенадцати рублей семидесяти копеек двенадцать сорок Антошка заплатил за железнодорожный билет.
— Ой, смотри, не пропади, — забеспокоился отец. — Что у тебя осталось? Тридцать копеек — разве деньги?..
— А на что мне больше? Хлеб есть, мать полну торбу набила, воды попить — бесплатно словчусь. Чего еще? Только бы до Москвы добраться, а там суточные дадут. Читал, в билете сказано?
— А вдруг осечка выйдет, как здесь, с кассиром?
— Вот еще! То здесь, а то Москва. Разница, поди!
— Боюсь я все таки…
— Чего же?
— Да ведь кто знает… Как говорится: «Не сули журавля в небе, дай синицу в руки».
Антошка похлопал себя по карману, где у него лежал лотерейный билет, и уверенно усмехнулся: