Славному коллективу рабочих, инженеров и служащих Челябинского тракторного завода имени Сталина — посвящаю.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мчится, глотая пространство, скорый дальневосточный поезд. К вечеру, после тихого дня разыгрывается метель. Во время коротких остановок слышно, как за окнами завывает ветер, видно, как огромным широким заходом, с размаху подхватывает он слой снега и мчит.

Белая пелена несется, как самолет во время разбега, подскакивает, опускается наземь, снова взмывает вверх и, наполняя воздух мутным, мечущимся во все стороны снежным туманом, прячет, кутает станционные постройки, поля, деревья, проносящиеся мимо селения.

Трое молодых людей в одном из купе экспресса сейчас не слышат ни завывания ветра, ни четкого перестука колес. По сосредоточенному блеску их глаз, по их бессознательно сжатым губам видно, что они целиком поглощены своими мыслями.

На столике лежит свежий номер «Правды». Вот один из спутников снова берет в руки газету. Она сложена так, что в глаза бросается небольшая заметка.

«Иркутск. 28 декабря (корр. «Правды»). В «Правде» уже сообщалось, что на Крайнем Севере замерз караван судов с грузами, доставленными Северным морским путем для Якутии. Решено забрать грузы с судов на тракторы. Сейчас закончилась подготовка к грандиозному переходу гусеничных тракторов Челябинского завода к месту нахождения каравана — от станции Большой Невер Уссурийской железной дороги до низовьев реки Лены. К месту старта из Иркутска отправлены специально сделанные сани для горючего. Водители машин выехали на станцию Большой Невер. Дирекция Челябинского тракторного завода посылает механиков для участия в переходе и снабжает тракторы необходимыми запасными частями. Поход гусеничных тракторов начинается приблизительно 10—15 января».

Может быть, не всех читателей «Правды» заинтересовала небольшая заметка; может быть, не все и прочли ее как следует. Но для молодых людей, сидящих в купе дальневосточного экспресса, она была очень важна. Еще бы! Ведь это о них сообщала газета: «Дирекция Челябинского тракторного завода посылает механиков для участия в переходе тракторов». Это они — инженер Козлов и его товарищи — механики Дудко и Складчиков — мчались теперь на восток, к какой-то неизвестной им станции Большой Невер, чтоб участвовать в переходе их родных гусеничных тракторов «Сталинец», переходе, который «Правда» назвала «грандиозным».

— За какое число газета? — могучим басом спрашивает Дудко.

— Вот, пожалуйста, 29 декабря 1935 года.

— Эх! — недоуменно и восхищенно качает головой механик. — Надо ж тебе такое! Мы, можно сказать, на всех парах из Челябинска мчимся, а московская газета с этой самой статьей нас прямо в поезде нагнала. Чудеса…

Дудко встает и сразу же заполняет значительную часть купе. Благодаря своему огромному росту и широченным плечам, он кажется старше своих товарищей, хотя Складчиков — его ровесник, а Козлов даже старше двумя годами. Сейчас добродушное, открытое лицо Дудко выражает некоторую растерянность и счастливое смущение. Дудко очень горд тем, что о них «сама» «Правда» пишет. «Дела-то, выходит, серьезней, чем я сначала посчитал. Вся страна знает!» — приосанивается Дудко. Почему-то делается душно. «Пойти погулять, что ли!» — решает Дудко, но вместо этого снова садится и крепко трет лоб. Складчиков взглядывает на друга, и озорная улыбка мельком трогает его подвижное лицо. В другую минуту он охотно отпустил бы шуточку по поводу этого бесполезного занятия, сейчас как-то неохота шутить, не до этого. Глаза Складчикова утратили обычное насмешливое выражение. Он берет газету и снова перечитывает заметку, напряженно хмуря брови и над чем-то раздумывая.

Инженер Козлов тоже взбудоражен. Покачивая круглой, стриженной ежиком головой, он говорит:

— Как это все, друзья, неожиданно получилось! Я ведь в отпуск собирался идти. Хотели с приятелем поохотиться, место себе облюбовали. И вот, пожалуйста: мчимся за тридевять земель от родного дома. И главное — по собственной воле. И отпуска что-то не жалко.

— Действительно! — выдохнул Дудко. — Чудеса!

Друзья молчат и вспоминают события последних дней.

«Как это началось?» Козлов вспоминает радостное, какое-то удивительно слаженное трудовое утро. Цех сборки и испытания моторов. Все стенды испытательной станции загружены. Сборщики моторов поработали на совесть и теперь… поспевай, нажимай только, испытатели! Горячий денек впереди! Занятый проверкой мотора, Козлов не заметил, как мимо него, держа в руках большой сложенный лист бумаги, прошел секретарь комсомольской организации цеха Коля Самохин.

— Василий! — окликнул инженера Самохин.

— А-а! — не сразу отозвался Козлов, отрывая взгляд от контрольных приборов.

— Не забыл, что сегодня бюро?

— Помню! — прокричал Козлов.

В реве и шуме моторов тонул, пропадал человеческий голос.

Самохин подошел к колонне посреди испытательной станции и прикрепил к ней лист бумаги. Вскоре раздался сигнал на обед, а еще через несколько минут, подойдя к рабочим, окружившим вывешенный Самохиным лист ватмана, Козлов узнал о полученной заводом телеграмме.

«Сверхсрочная. Правительственная. — Красивым, размашистым почерком было написано на листе бумаги. — Директору Челябинского тракторного завода имени Сталина. Во льдах реки Лены замерз караван судов жизненным грузом Якутии. Севморпуть организует экспедицию спасения и вывоз грузов тракторами «Сталинец». Нуждается технической помощи завода. Путь очень тяжелых условиях. 2000 километров. Молнируйте решение».

Ниже сообщалось, что дирекция и партийный комитет завода просят желающих участвовать в экспедиции подавать заявления сегодня же, ибо выезд отобранной группы людей намечен в ближайшие три дня.

Дальнейшие события, несмотря на то, что они вспоминались отчетливо, в деталях, были словно подернуты туманом. Происходило это, видимо, потому, что время утратило свой обычный размеренный ход и понеслось, понеслось, наполненное множеством дел, волнений и раздумий.

Козлов, словно в забытьи, проверял испытуемые моторы. В общем монотонном гуле цеха, среди десятка испытываемых на стендах двигателей чуткое, тренированное ухо инженера обычно различало работу не только каждого мотора, но даже отдельных его механизмов. В этот день инженеру приходилось напрягать всю свою волю, чтобы сосредоточиться, чтобы разобраться в дефекте, принять решение, которое в обычное время принималось легко и быстро.

«Экспедиция спасения нуждается в технической помощи. Путь в очень тяжелых условиях. Что же делать? Подать заявление? Отправиться в экспедицию, оставить завод и родных — или продолжать работать, испытывать моторы? Через две недели пойти в отпуск, поохотиться». И тут же ему становится невыносимо стыдно. «Да ведь ты же хороший специалист, ты больше других можешь помочь экспедиции. Что же, это по-советски разве будет, по-комсомольски, если ты испугаешься опасности, откажешься?» А потом — толстая пачка заявлений на широком, покрытым зеленым сукном письменном столе директора… Стыдно сейчас вспомнить свой удивленный возглас: «Неужели так много нашлось добровольцев?!»

Директор сказал: «Около двухсот человек».

Видно было, что он гордится своим коллективом, а на Козлова посматривает с иронией. «Действительно, что за нелепая спесь, что за бахвальство! Заранее вообразил себя героем, исключительной личностью! — думает Козлов. — Ну, ничего, век живи — век учись!»

…Отборочная комиссия у главного инженера. Были специалисты и получше. Но возраст, здоровье… Не рискнули их посылать. Вот когда впервые Козлов почувствовал, как хороши молодость и крепкое здоровье.

…Беседа с секретарем партийного комитета.

— Смотрите, Василий Сергеевич, мы доверяем вам большое, ответственное государственное дело. Не подведите экспедицию, не осрамите рабочих и инженеров нашего завода. Ведь никогда еще нашим челябинским тракторам не приходилось выдерживать такое большое и суровое испытание. За этим походом будет следить правительство, весь наш народ. Будут следить за ним друзья и враги за границей. Ведь если он пройдет успешно — это покажет, что наше отечественное тракторостроение — да, если хотите, вся наша молодая индустрия добилась высокого мастерства. Это будет прекрасная демонстрация нашей мощи, нашей технической культуры.

Короткая остановка поезда, тусклые огни, глухой шум за окнами вагона, и снова плавно, без рывка, все быстрей и быстрей мчится поезд, отбивая колесами: на вос-ток, на вос-ток, на вос-ток!

Папироса кажется неестественно маленькой в огромной руке Дудко. Будто вальцы катают проволоку — крутят папиросу, разминая табак, крепкие пальцы механика.

— Мне, по моему характеру, не трактористом — путешественником быть, — говорит он. — Страсть до чего люблю новое узнавать..

— Как иностранные туристы, что к нам на завод приезжали? — лениво спрашивает Складчиков. — В таких ботинках на слоновой подошве. На автомобилях. Дудочка-турист, представляю себе. Ходит и в блокнотик записывает, а сам зевает от скуки. И ботинки вот такие!

Складчиков показывает руками — какие. Выходит что-то около метра в длину.

— Не-ет! — словно отмахиваясь от назойливой мухи, говорит Дудко. — Мне так не нужно. Мне все подавай обстоятельно. Чтобы все знать, до тонкости. Где и как люди живут, чем занимаются, какие песни поют, на что в работе способны…

— Вот, знаете, — оживляется и доверительно, словно раскрывая тайну, говорит Дудко, — работаю я на заводе, все как будто в порядке. Дело идет хорошо, мною довольны, все как будто нормально, ан — нет: в груди, словно червячок какой-то маленький-маленький, может, с мизинчик величиной, — Дудко показал мизинец и быстро спрятал: червячок получился солидных размеров, — сидит и точит. Вот бы, думаю, в тех местах побывать, где наши тракторы службу несут. В Сибири, на Алтае, в Крыму, на Украине или Кавказе — везде! Может, думаю, там непорядок какой, затруднения. Техника-то новая, народ ее еще слабо знает. А я бы подмог с удовольствием. Очень хотелось проехать, а тут, как ни говори — судьба! — экспедиция подвернулась. Я ведь чего добровольцем вызвался? Одно дело — помочь людям нужно, а второе — очень мне попутешествовать, поглядеть наши края хочется. В общем, повезло человеку, — резюмирует Дудко. — Красота просто!

— Конечно, кому что, — строго замечает Складчиков. — Людям — несчастье, а Дудко — красота. Понимаешь?

Дудко недоверчиво смотрит на Складчикова, потом ловит скрытую усмешку в глазах товарища и успокаивается.

— Ладно тебе! — лениво говорит он. — Я же не про то совсем… Василий Сергеевич! Скажи, пожалуйста, какая она из себя, Якутия. Знаю, что морозы там лютые, а так, чтоб подробней…

— Я ведь и сам не очень-то много о ней знаю, — честно признается Козлов. — Даже стыдно. Вот только перед самым отъездом урвал я часок, побежал в библиотеку, прочел в энциклопедии раздел о Якутии, кое-что заметил себе…

И вот все трое глядят в небольшую записную книжку инженера, где вычерчены какие-то контуры с условными сокращенными названиями да идут такие же сокращенные поспешные записи.

Козлов водит карандашом по рисунку.

— Вот она, Якутия! Это, товарищи, целая страна — да еще какая огромная! Только народу здесь маловато, места суровые. Значит, так: с севера тут моря — море Лаптевых и Восточно-Сибирское. Это моря Северного Ледовитого океана. Ну с востока около Якутии — Чукотка, Камчатка, потом Нижне-Амурская область, она тянется по берегу Охотского моря. Понимаете, Якутия только немного не доходит до другого океана — до Тихого. То есть, расстояние там порядочное, но по сибирским масштабам это немного. Теперь, смотрите, с запада — Таймыр…

— Интересно! — вдруг басит Дудко.

— Что интересно? — недовольно спрашивает Складчиков.

— А вот «Северный», «Ледовитый»… Слова-то какие…

— «Ледовитый»! Взять бы оттуда хорошую льдину да стукнуть тебя по голове, чтоб не мешал слушать, — словно невзначай замечает Складчиков.

— А мы подберемся к Якутии с юга, — продолжает Козлов. — Вот тут, примерно, станция Большой Невер. Оттуда мы пойдем на север по горам, через Становой хребет, к реке Лене.

— Через горы! — говорит Дудко. — Что же, там иначе никак нельзя?

— Нет, специально для твоего удовольствия через горы полезут… турист! — фыркает Складчиков, но и сам тревожится: — И что же, Василий Сергеевич, там дорога есть или как?

— Есть, надо полагать, — задумчиво говорит Козлов. — Да мы ведь и не все время будем идти через горы. Дальше там суходольная тайга с даурской лиственницей — это Алданское плоскогорье. Вообще про Якутию написано, что там сложный рельеф: и мощные горные хребты, и плоскогорья, и болотистые низменности.

— Н-да, веселые местечки! — вздыхает Дудко.

Все трое смотрят на маленький листок бумаги, исчерченный черными волнистыми линиями. Не верится, что скоро надо будет идти через горы, проходить тайгу, видеть даурскую лиственницу… Все это кажется сном — того гляди сон прервется, и они окажутся снова в Челябинске.

Козлов читает дальше.

— Большая часть Якутии покрыта лесом. Преобладает лиственница. К северу лес редеет, превращаясь в лесотундру. Подумайте, леса там около 270 миллионов гектаров! Сказочная цифра! Ну, теперь насчет рек. Их много. Прежде всего Лена и ее притоки Алдан и Вилюй — это громадные реки. Потом Анабар, Оленек, Яна, Индигирка, Алазея, Колыма. Все реки Якутии текут в моря Северного Ледовитого океана. Все это ничего, но климат там невеселый. Написано: «исключительно суровый, резко континентальный и сухой». Ну да, от Тихого океана ее загораживают горы, а от Ледовитого толку мало. Морозы прямо сверхъестественные. В городе Верхоянске находится «полюс холода» — самое холодное место на земном шаре. Средняя температура января там 50 градусов, а бывают морозы и до 70 градусов.

— Вот это да! — почти восхищенно замечает Складчиков. — Пожалуй, немного и чересчур. Главное, за Дудочку боюсь: голову он, например, высунет на мороз да неосторожно повернется как-нибудь, а голова-то… дзинь! и отлетит, как кочан капусты… Жалко все-таки…

— Но-но, — лениво грозит Дудко. — Шути, да не слишком. Забыл про гостинец, еще хочешь? Твое счастье, что Василий Сергеевич здесь.

— Что за гостинец? — спрашивает Козлов.

— Да было такое, — несколько сконфуженно отвечает Складчиков. — Что с ним, с медведем, сделаешь… Сгреб меня, дал тумака и отпустил, так я два дня потом шеи повернуть не мог.

Складчиков с искренним дружелюбием поглядывает на своего могучего товарища.

— То-то! — назидательно басит Дудко и, уже забыв про обиду, приглушенно и тревожно спрашивает: — Ну, а как же мы, Василий Сергеевич, если там такие невозможные холода стоят, в поход пойдем? Не мы лично — люди, а вот — машины! Ведь поморозим их сразу, а, Василий Сергеевич?

В купе воцаряется тишина. Слышно только, как выбивают четкую дробь колеса, как тяжело дышит Дудко, сосредоточенно рассматривая чертеж Козлова.

Мягко светит с потолка электрическая лампочка. Мчится поезд. Молчат друзья, думая об одном и том же.

— В том-то наша задача и заключается, чтоб отстоять машины. Что бы там ни было, а отстоять — не дать морозу их покалечить, — говорит Козлов.

Поздно. Гаснет свет в окнах вагонов. Спят пассажиры. И только в одном купе светло.

Здесь происходит ответственное техническое совещание. Здесь намечают ориентировочную программу действий полпреды огромного завода.

Стучат колеса.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вот уже проводник отдал билеты. Готовясь к выходу, товарищи начали собирать вещи. Невольное волнение овладело каждым.

— Я недавно зачеты сдавал по автомобильному делу, — говорил Складчиков. — Экзаменатор у нас строгий был, режет — жуткое дело. Сижу в коридоре, жду вызова, переживаю. Дрожит что-то у меня там внутри, и сердце, как говорят, на высших оборотах работает. Вот и теперь тоже считай, что экзамен предстоит, да не простой. Вряд ли в жизни еще такой сдавать придется.

— Да, на простом экзамене в худшем случае сам провалишься, — подтвердил Козлов, — а здесь…

Невдалеке от железной дороги показался поселок. «Должно быть, это и есть Невер», — решили товарищи.

Колеса вагона начали реже отбивать дробь, поезд заметно уменьшил скорость.

— Ну, товарищи, подъезжаем, — сказал Козлов. — Через несколько минут наше неясное положение прояснится. Все станет на свое место. Появятся дела, люди, заботы. А экзамен мы выдержим во что бы то ни стало. Так, товарищи, а?

— Так, обязательно выдержим! — ответили Дудко и Складчиков.

Заводские друзья крепко пожали друг другу руки.

— А теперь держитесь крепче, товарищи! — продолжал Козлов. — Заводской народ в помощь приехал — давайте уж держать марку.

Близ вагонов, внимательно всматриваясь в выходящих людей, стояло двое. Один — высокий, широкоплечий, смуглый; второй — совсем юноша, тонкий, стройный, улыбающийся.

Кроме трех челябинцев, никто не выходил с чемоданами на этой станции.

Встречавшие переглянулись и подошли к группе Козлова.

— Простите, пожалуйста, вы не из Челябинска? — спросил старший.

— Из Челябинска, — подтвердил Козлов.

— Инженер и механики?

— Да.

— Ну, так вас-то мы и ждем! — радостно воскликнул старший. — Я начальник экспедиции Абрамов. Мой спутник — Саша Белоусов, шофер. Давайте знакомиться. Абрамов говорил не спеша, улыбаясь, а сам внимательно присматривался к новым знакомым.

— В телеграмме немного напутано, и мы с Белоусовым уже второй раз вас встречать ездим. Первый раз зря прождали — никто с поезда не сошел. А сейчас увидели вас — усомнились немного. Саша Белоусов, тот мне сразу сказал: «Не наши. Наши солидные должны быть, а эти — молодежь». Так ведь, Саша?

— Эк вы, Евгений Ильич, — смутился шофер. — Пойдемте-ка лучше к машине.

В газике, сидя рядом с шофером, Абрамов расспрашивал гостей о поездке, интересовался Челябинском, в котором, как оказалось, он бывал в двадцать пятом году, спрашивал о заводе.

Машина быстро приближалась к поселку. Сопки и покрытые лесом горы со всех сторон подступали к деревянным, занесенным снегом домам, придавая панораме суровый, неприветливый вид.

Машина качнулась, подпрыгнула, пробираясь через канаву, и остановилась.

— Приехали.

У домика, к которому Абрамов привел прибывших, толпились люди. Большинство — высокие, крепкие. Многие — с широкими, густыми бородами-лопатами.

— Евгению Ильичу! — здоровались они с Абрамовым, с любопытством оглядывая вновь прибывших.

— Здравствуйте, товарищи. Знакомьтесь. Инженер и механики из Челябинска. А это, — рекомендовал Абрамов собравшихся, — трактористы, плотники, кузнецы — в общем участники похода.

Словно испытывая прибывших, трактористы, здороваясь, крепко сжимали им руки. Некоторые после мощного пожатия Дудко, отойдя в сторону, потряхивали кистью руки и, раздвигая слипшиеся пальцы, добродушно и восхищенно крякали: «Мужик правильный, здоровый, чертяка!»

— Ребята ничего… инженер что-то больно молод, не наломал бы дров, — донеслась через приоткрытую дверь реплика одного из встречавших.

Абрамов услышал ее, поглядел на Козлова и рассмеялся.

— Вот видите, и эти словно сговорились с Белоусовым. Бороду бы вам да годков хоть с десяток добавить, тогда бы полностью ко двору пришлись. Ведь того и не знают, какую школу наша молодежь уже прошла, какой опыт имеет.

— Вам, кстати, если не секрет, по сколько лет исполнилось, товарищи?

Козлов улыбнулся.

— Какой же секрет? Мы не девицы. Самому старшему из нас, — Козлов указал на себя, — двадцать пять лет. Дудко и Складчикову — по 23.

— Так, так… — говорил Абрамов, — молодежь, а за каких-нибудь два с половиной года уже больше 50 тысяч тракторов выпустила. 50 тысяч! Ведь это… помните, Ленин говорил: если б мы могли дать деревне 100 тысяч тракторов, середняк сказал бы: «Я за коммунию». А ваш один завод уже дал стране 50 тысяч. Да каких тракторов! Ведь слава о «Сталинцах» везде гремит — выносливая, мощная, безотказная машина.

Абрамов с таким неподдельным восхищением посмотрел на заводских товарищей, что им даже стало не по себе. Дудко шумно вздохнул, Складчиков покрутил головой и, стараясь сохранить невозмутимый вид, начал шарить в карманах, словно что-то разыскивая.

— Будем надеяться, что ваши «Сталинцы» и нас не подведут в пути, а, Василий Сергеевич? — лукаво улыбнувшись, поинтересовался Абрамов.

— Будем надеяться! — неловко ответил инженер.

Абрамов испытующе смотрел на него. «Глупее трудно ответить!» — подумал Козлов.

— Затем мы и приехали сюда, — сказал он, — чтоб «Сталинцы» не подвели. Все, что сможем, — сделаем.

— Вот и хорошо! — одобрил Абрамов и только сейчас заметил, что приехавшие все еще не разделись и сидят на табуретках, неловко поглядывая на чернеющие возле валенок лужицы оттаявшего снега.

— Что ж это я! — спохватился начальник. — Соловья-то баснями не кормят. А я завел разговорчики. Ну и ну! Раздевайтесь, товарищи, и чувствуйте себя не в гостях, а дома. Баньку мы вам несколько позже истопим, а пока…

— Паша, — обратился он к девушке, наводившей порядок в комнате. — Поухаживай, пожалуйста, за заводскими. Не осрами уж Сибирь, пожалуйста… Дочь хозяина этого дома, с нами в поход просится. Не знаю, брать ли? Больно худенькая, еще, чего доброго, из шубы вывалится…

— Ладно уж вам, Евгений Ильич!

Маленькая, худенькая, с гладко зачесанными, стрижеными черными волосами, делающими ее похожей на мальчишку, Паша принялась проворно накрывать на стол.

Пока Козлов и его товарищи с аппетитом уничтожали поданную им еду, Абрамов кратко знакомил приехавших с состоянием дел:

— Судя по последним телеграммам, положение в Якутске становится все более тяжелым. Свободную продажу продуктов прекратили, выдают по сокращенной норме, да уже и эту норму собираются уменьшать. Еще хуже с горючим для электростанции. Оно на исходе, и вскоре якутской столице грозит тьма. Все необходимое — и продукты, и горючее — имеется на замерзших судах. Видимо, понемногу, весьма малыми дозами эти продукты и горючее вывозят на оленьих и собачьих упряжках, но город большой, его невозможно обеспечить таким способом… Теперь — о нашей экспедиции. Людьми и техническими средствами мы укомплектованы полностью. Заканчиваем подбор снаряжения и продовольствия. Трактористы почти все из Иркутской области, гусеничную машину знают, набраны в экспедицию по принципу добровольности…

— Простите, — перебил Козлов, которого сейчас больше всего интересовали машины, — тракторы вам дали новые или уже бывшие в работе?

— Новые. Их направляли в Иркутскую область, но переадресовали к нам. Правда… — несколько замялся Абрамов, — к одному из них мы уже успели приложить руку.

— То есть?! — встревожился Козлов.

— Тракторы мы получили около трех недель тому назад. Ну, попытались начать пробные, тренировочные-пробеги. И вот, на одной из машин из-за сильного загустения смазки порвали шестерни коробки скоростей.

— Машину исправили?

— Нет. Даже не пытались. И пробеги прекратили. Механиками в нашу экспедицию вызвались работники автомагистрали Невер-Алдан. Они там тоже механиками работают, но только по автомашинам. Автомобилисты они хорошие, но трактор, как оказалось, знают мало — для механиков во всяком случае явно недостаточно. Действовали нерешительно, без достаточной технической грамотности и уверенности. Присмотрелся я к ним и подумал: «Э-э, батеньки вы мои, так мы в дороге ни за понюшку табаку пропадем, нужно сюда настоящих специалистов вызывать». Ну, и запросил Москву. А дальше вы знаете… — засмеялся Абрамов.

— Да, дальше нам известно, — согласился Козлов.

— Я пока вас ждал, — продолжал Абрамов, — все, что смог здесь достать по эксплоатации тракторов, прочел. Вопросов много, а консультанта надежного нет. Тут был, правда, одно время Ивлиев — инженер, начальник автотранспорта магистрали Невер-Алдан, но и тот в командировку уехал. Скоро вернуться должен. Думал я самостоятельно разобраться во всех этих вопросах, сориентироваться, что к чему, старался, читал, но ясности все-таки нет. Тяжело, оказывается, на старости лет специальность менять. Я ведь геолог, а здесь тракторы, гусеничные машины, — контраст солидный, сами понимаете…

— Что же вас волнует? — спросил Козлов.

Начальник экспедиции все больше нравился ему.

— Вообще многое. Сразу не скажешь. Отдохнете, поговорим подробней, но в принципе — три вопроса: смазка — она уже успела напакостить нам; угроза размораживания машин в походе и, наконец, величина груза, который смогут потянуть машины.

— Как величина груза? — спросил Козлов. — А разве по пути на Алдан не ходили «Сталинцы»? Этот вопрос наверное решен уже на практике.

— Летом ходили. Зимой нет. К тому же учтите, что автомагистраль кончается у Алдана, а потом еще много сот километров предстоит идти по бездорожью. А путь на Алдан тоже очень сложный. Почти весь он проходит в горах. Крутые подъемы и спуски. Резко пересеченная местность. Вот Ивлиев говорит, что наибольшая нагрузка на трактор 8—10 тонн. Больше, говорит, машины не потянут. Я прикинул: арифметика получается мало утешительная. В колонне семь тракторов, если каждый загрузить даже 10 тоннами, то всего поднимем 70 тонн. В том числе вес прицепов, горючесмазочные материалы, запчасти, провизия и имущество экспедиции. Почти ничего не остается для дополнительных грузов.

— Каких дополнительных? — удивился Козлов. — Зачем они нам? Ведь мы не должны везти ничего, кроме самого необходимого для экспедиции?

— Это, конечно, верно, — согласился Абрамов. — Но вообще… Вот, например, золотым приискам Алдана необходимы обсадные трубы и слитки легированного металла, которые на автомашинах не вывезти. Кроме того, нужно было бы взять металл для ремонта поврежденных льдами судов, а то суда не смогут двинуться в путь, когда начнется навигация. А ведь это вещи тяжелые. За что ни возьмись — все весит тонны!

Козлов молчал и раздумывал. Абрамов пытливо глядел на инженера.

— Неужели, товарищи, ваш «Сталинец» не сможет везти больше, чем 8—10 тонн? — воскликнул он наконец.

Впервые за время разговора лицо парторга и начальника экспедиции утратило улыбку радушного, гостеприимного хозяина, встречающего долгожданных гостей, стало серьезным, взволнованным.

— Видите ли, — замялся Козлов, — я не знаю профиля предстоящего пути. Познакомлюсь с ним, тогда отвечу точнее. Но вообще, на первый взгляд, 10 тонн — это немного. Весьма немного. На заводе, например, нам часто приходится одним трактором буксировать второй. Трактор весит примерно 11 тонн, и эти 11 тонн «Сталинец» тащит очень легко. Бывает, что у буксируемой машины не проворачиваются гусеницы. Такая машина волочится мертвым грузом, сдирает наружный покров земли, выворачивает камни. Нагрузка ведущего трактора тогда возрастает в полтора-два раза. Это значит, что он может тянуть уже не одиннадцать, а 17—22 тонны. Случалось одному трактору на 2-й и 3-й скорости тянуть в прицепе по две машины, да еще по сильной грязи. Это опять те же 22 тонны. Трактор мог бы и больше потащить, если б, скажем, его сделали вдвое тяжелей или повысили сцепление гусеницы с грунтом. Тяговые усилия и мощность машины позволяют тащить много груза, но сцепной вес… здесь многое зависит от профиля и состояния пути, а это мне пока неизвестно. В общем я этот вопрос, Евгений Ильич, тщательно изучу и доложу вам. Пока же боюсь говорить, не проверив, — но что-то мне кажется уж слишком малым тоннаж, предлагаемый товарищем, как его…

— Ивлиевым.

— Да-да, Ивлиевым. 8—10 тонн это мало.

— Ну, ладно, — посмотрев на часы, сказал Абрамов. — Для начала хватит. В общих чертах с обстановкой я вас познакомил, завтра вникнете глубже. А пока пойдемте, покажу вам наш лагерь, квартиры, где будете жить, и баньку, — ее, очевидно, уже готовят для вас.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Размах, с которым подготавливалась экспедиция, поражал Козлова и его товарищей. Казалось, что в поход берется даже лишнее, без чего можно было обойтись. Например, зачем этот ящик превосходного коньяка? К чему берданки и такое количество зарядов к ним? К чему плиточный шоколад? И зачем столько всяких продуктов? Что они, зимовать собираются, что ли?

— Коньяк — на случай болезни. Он укрепляет. И вообще не помешает, — улыбался Абрамов. — Захочется успешное окончание похода обмыть — пожалуйста, недалеко ходить, есть в запасе. Ружья и патроны — на случай охоты, или так сложится дело, что нужно будет по тайге бродить — дорогу искать, к примеру. А в тайге звери, в тайгу с голыми руками ходить не рекомендуется. А много продуктов — не беда. На морозе не испортятся. Останется что-нибудь — сдадим государству. Зато если, паче чаяния, в дороге что-нибудь случится — будем машинами заниматься, а не еду промышлять.

Величко — хозяйственник, выделенный специально для снаряжения экспедиции, казалось, всегда был в движении. Невысокий, толстенький, он забегал в комнату Абрамова, где помещалась временная канцелярия экспедиции, пристраивался к столу и, сосредоточенно щуря глаза, отмечал что-то на длинном мелко исписанном листе бумаги.

— Значит, так, — бормотал он, — медикаменты есть, канаты, проволока, лопаты, ломы… так, так… теперь из еды… ага, как будто бы все. Нет, нужно еще остренького подбросить! Сельдей бочонок, икры, консервов…

Он мучительно жмурился, что-то соображая, вскакивал и, бормоча на ходу, мчался доставать «остренькое».

Когда все продукты были в строгом порядке уложены в сани, Величко торжественно перечислил участникам похода приготовленные для них запасы и, довольный своей работой, спросил:

— Ну, как, ничего не забыл? Вспоминать плохим словом не будете?

— Всего достаточно, не будем! — успокаивали хозяйственника трактористы.

Только Дудко почесал затылок и, смущенно улыбаясь, забасил:

— Плохим словом вспоминать не придется, это точно. А вот хорошо бы пельмешек уральских взять.

Величко даже руками всплеснул:

— Господи! Хлопцы! Да что ж оно делается? Да как же я основное забыл? Уральцы да сибиряки в поход собрались, а я их любимое кушанье проморгал!

Люди смеялись:

— Вам простительно — украинец, а на Украине пельмени не в моде:

— Маланья! — кричал Величко (Маланья была временным поваром экспедиции). — Маланья, заготовляй пельмени! Да скоренько!

Уж кто-кто, а сибирячка Маланья понимала толк в пельменях! Пять мешков замороженных «свиных ушек» были тщательно уложены в сани поверх остального груза.

Да, снаряжались в путь основательно. Чего стоила хотя бы «полярная спецодежда»! Трактористы примеряли ее перед выездом. Поверх шелкового надевалось шерстяное белье, затем — стеганые ватные брюки и куртка. Поверх всего этого — оленья доха, подбитая внизу стриженым барашком. В этой дохе можно было спать на снегу — такая она была теплая. На ноги надевали сначала обычные, потом шерстяные носки, сверх этого натягивали меховые чулки ворсом внутрь и, наконец, валенки. На руки — шерстяные перчатки и меховые рукавицы.

Трактористы, кряхтя, облачились, затем поднялись на ноги и долго смеялись, глядя друг на друга. Все они стали какими-то широкими, мохнатыми, коренастыми. Каждый начал ходить вразвалку, неуклюжей медвежьей походкой.

— Мишка, на сахару, потанцуй! — бородатый тракторист держал перед закутанным в доху приятелем кусок сахара.

Тот и в самом деле начал танцовать. Нарочно косолапя, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он пританцовывал, подпрыгивал и вдруг с неожиданной ловкостью выхватил у приятеля кусок сахара и под дружный смех собравшихся принялся грызть рафинад крепкими белыми зубами.

Шли горячие дни подготовки к походу, и особенно много забот доставалось на долю Козлова и его товарищей. Им надо было подготовить материальную часть и проверить мастерство трактористов, выяснить их возможности.

Семь тракторов «Сталинец-60» отправлялись в поход, и каждый из них был осмотрен и испытан с такой тщательностью, с какой его и на заводе не проверяли.

С утра до поздней ночи не прекращались работы у машин, а когда все расходились, Козлов начинал экспериментировать… Упорно и настойчиво он подбирал состав смазки, пригодный для жестоких якутских морозов.

Козлов заливал банки маслами различных составов и на ночь оставлял их во дворе. Утром, обходя машины, сторож экспедиции останавливался у этих наполненных черно-коричневым составом банок и, медленно шевеля губами, читал непонятные надписи: «автол», «газойль», «нигрол с автолом»…

— А дальше цифры какие-то… — качал головой сторож. — Бьется наш инженер…

Да, тут было над чем побиться! Инструкции по смазке явно годились только для умеренного климата.

К утру одни масла́ застывали так, что их впору было рубить топором, другие превращались в густой студень. Но были и такие составы, которые постепенно приближались к нужному состоянию: вот, кажется, еще немного изменить соотношение составных частей, и все будет в порядке. Но и тут нельзя было перегибать палку. Слишком жидкий состав терял смазочные свойства, утрачивал нужную вязкость. При такой смазке тракторы слишком быстро износятся, выйдут из строя.

Наконец удалось подобрать примерно подходящий состав смазки. Тракторы начали выводить в пробег.

Медленно, словно разминая мускулы перед ответственным и тяжелым маршем, наполняя поселок мощным ревом моторов, двигались «Сталинцы».

Чутко прислушивались инженер и механики к работе машин, внимательно изучали их малейшие капризы и не менее внимательно проверяли умение трактористов вести машины.

Привыкнув к широким и ровным просторам Сибири, многие трактористы терялись на крутых подъемах и спусках, неумело регулировали газ, несвоевременно переключали скорости, глушили моторы.

— Не беда, — успокаивали механики, — научитесь.

Вначале выходили на одних тракторах, потом поезд удлинялся, за крюком каждого «Сталинца» тянулись, виляя во все стороны, два пустых прицепа; еще позже прицепы начали загружать бочками с горючим.

С каждым пробегом все больше отрабатывалось мастерство водителей, и с каждым пробегом увеличивался груз саней.

Абрамов, выезжая с Козловым в пробег, с радостью отмечал, что ивлиевская цифра — 10 тонн, перекрыта. На пологих подъемах, трудолюбиво пофыркивая, тракторы свободно везли по 15 тонн груза. Но когда начинался более крутой путь, машины буксовали, и нужно было впрягать второй трактор, чтобы сдвинуть груз с места.

— Ну вот, кажется, и определились с весом, — обратился Абрамов к Козлову, — 15 тонн, видимо, многовато, но если взять тонн 14 — думаю, это как раз то, что под силу тракторам.

— 14 тонн на трактор? Около 100 тонн на все машины? Это достаточно, вы считаете? — поинтересовался Козлов.

— Не полностью, но пробив наметок Ивлиева это — лишние 30 тонн. Цифра не маленькая.

Козлов о чем-то думал, нахмурив брови.

— Вы что, не согласны со мной? — спросил наконец Абрамов. — Сомневаетесь, что 14 тонн поднимем, или считаете вес слишком малым?

— Второе… — после некоторой паузы ответил Козлов. — Понимаете, Евгений Ильич, для такого трактора, как наш «Сталинец»…

«Влюблен в свою машину», — заметил про себя Абрамов, ласково оглядывая инженера.

— Для нашей машины 14 тонн это все-таки мало, даже при тяжелом профиле пути.

— Но ведь при 15 тоннах трактор буксует, — мягко заметил Абрамов.

— Буксует, — согласился Козлов. — Здесь нужно что-то придумать. Что — сейчас трудно сказать, но чувствую, что можно и нужно. Знаете что, Евгений Ильич, давайте вернемся к этому вопросу позже.

— Давайте, — согласился Абрамов.

* * *

В этот пробег Козлов решил отойти подальше от базы и на тяжелом участке пути проверить работу машин.

Со вчерашнего дня мороз заметно усилился. Ртутный столбик термометра отошел от обычной для последних дней метки в 30 градусов, перевалил за 35 и, кажется, собирался опускаться еще ниже.

Трактористы закутались в дохи и теперь сидели на машинах широкие и важные, слегка покачиваясь в такт движению тракторов.

Козлов окинул взглядом колонну и почувствовал какое-то глухое беспокойство. На этот раз его, инженера-механика, беспокоили не машины, а люди — верней, некоторые из них.

Целиком отдавшись подготовке машин к походу, решая сложные технические вопросы, Козлов до недавнего времени не замечал ничего выходящего за рамки техники, расчетов, экспериментов. А между тем в жизни экспедиции были не только технические, но и иные, не менее важные для судьбы похода вопросы, — и с ними-то не все обстояло благополучно.

Вчера, на собрании партийно-комсомольской группы (в нее, кроме коммуниста Абрамова, входили Козлов, Складчиков и тракторист первой машины Соколов), парторг говорил о людях, о их настроениях, о дисциплине. Да, Абрамов был прав: обстановка в экспедиции создалась довольно сложная. Сейчас бы надо укреплять коллектив, готовить людей к преодолению трудностей, лишений, опасностей. А тут, как нарочно, все складывается. Сначала двухнедельное, томительное безделье в ожидании инженера и механиков — нелегкая вещь для людей, рвущихся к делу. А теперь тоже неладно. Из Якутска летят тревожные телеграммы, Абрамов проводит беседы о срочности и важности похода, а в путь мы не двигаемся. Ведь трактористам-то кажется, наверное, что все в порядке: и машины проверены, и люди обучены, и сроки давно истекли, — а мы все топчемся на месте. «Надо бы поговорить с людьми, объяснить им положение», — с тревогой думает Козлов, зорко вглядываясь в хмурые лица трактористов.

А ведь все еще нельзя двигаться! Абрамов, конечно, правильно говорит: «Когда нужно энергично действовать — бездействие пагубно». Но ведь он сам лучше всех знает: все время обнаруживаются какие-то дефекты, их надо устранять, они могут погубить весь поход — и так со дня на день и оттягивается выход.

Вот недавно рабочие здешних автомастерских подметили серьезный недостаток в конструкции саней: ширина между полозьями саней была больше, чем ширина между гусеницами трактора. Ведь сани сделаны горожанами — иркутскими мастерами. Вот горожане и не сообразили, что экспедиция пойдет по бездорожью, по глубокому снегу и что тяжело груженные сани должны идти по проложенной трактором, утрамбованной и выравненной им колее. Иначе они будут грузнуть в снежной целине, самостоятельно пробивая себе путь. Тогда неизмеримо увеличится нагрузка и без того перегруженных машин. Пришлось 14 саней переделывать, — и ведь на эту работу ушло несколько дней. А были и другие случаи в этом роде. Да и сейчас еще далеко не все вопросы решены.

И пока что самое главное — что делать с охлаждением машин?

Ведь в Якутии машинам придется работать при очень низкой температуре — иногда, может быть, при 70 градусах ниже нуля. А вода и при меньшем морозе на лету превращается в лед. Как только остановятся машины — вода замерзнет и может порвать радиаторы, вывести из строя всю колонну. Конечно, можно бы сливать воду во время остановок, но тогда вопрос: где же потом ее достанешь? Ведь для семи тракторов нужно около 50 ведер воды. А якутские реки почти все промерзают до дна. Растопить снег? Но пока добудешь из снега такую массу воды, смазка в машинах замерзнет. Вот и попробуй выйти в путь с такой нерешенной проблемой. В середине пути станешь — и погубишь все дело. И потом — как же все-таки взять побольше грузов? Это же дело чести — помочь Якутии. А до сих пор Козлов, как ни старался, не мог найти средство, чтоб увеличить тяговые усилия машины.

Вот поэтому Абрамов на свою ответственность и задерживает выход экспедиции.

— Уж лучше выйти попозже да дело сделать, чем поспешить и завязнуть в пути, — говорит он, — только помните, товарищи: каждый день задержки — это наша вина. Делайте все, что возможно, чтоб ускорить выход. И на людях эта задержка плохо сказывается. Конечно, большинство понимает, почему мы медлим. Но есть и такие разговоры — до меня они доходили: мол, начальство мешкает потому, что боится похода, а значит, дело дрянь, толку из этого не будет. Да им еще поддакивают некоторые паникеры из местного населения — есть тут такие — не верят, что мы пройдем зимой да с таким грузом… Словом, вы понимаете, у страха глаза велики, а тут действительно есть чего испугаться. И вот наименее сознательные трактористы не выдержали, стали киснуть, а теперь уж и пить начинают с тоски. Я, понятно, с каждым беседовал, объяснял обстановку, напоминал о дисциплине. Они слушают и как будто даже соглашаются, а результатов не видно. Разве что пьют не так открыто, прячутся. Знаете, так недолго и весь коллектив разложить. Дурной пример заразителен, особенно в такой обстановке.

Решили провести в ближайшие дни собрание всего состава экспедиции «для серьезного разговора», как выразился Складчиков.

А пока… пока Козлов чутко и настороженно вслушивался в работу моторов, привычным ухом ловя фальшивые ноты, и впервые не то с недоумением, не то с некоторым беспокойством поглядывал на трактористов. О чем они думают? Можно ли на них надеяться в трудном и опасном пути?

Звеня надетыми на шины цепями, промчались по дороге в Алдан автомашины.

Козлов посмотрел им вслед.

— Хорошо им: скорость большая, грузоподъемность малая, красота! Вот бы нам тоже к гусеницам цепи приладить. И груз бы могли большой взять, и машины не буксовали бы.

Он сам усмехнулся этой мысли. «Цепи на гусеницы — анекдот просто…» И внезапно насторожился. Новая, до сих пор неясная, идея неожиданно вырисовалась, оформилась, стала почти осязаемой. Цепи нельзя, но специальные шпоры на гусеницы ведь можно приладить. Сделать шипы острые, как на подошве спортивных беговых туфель, только пореже, крупней и другой формы. Козлов даже ощутил зуд в пальцах — так захотелось скорей вернуться на базу, взять карандаш, набросать эскиз.

Как только мысль вернулась в привычное русло, к техническим вопросам, сразу стало спокойней и легче на душе. Поручив механикам самостоятельно руководить пробегом, Козлов быстро, почти бегом возвратился на базу.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В просторной комнате Абрамова, где рядышком с его кроватью помещался колченогий стол временного счетовода экспедиции Голубева, где вдоль стен лежали тщательно перевязанные, надписанные свертки с наиболее ценным снаряжением, было очень тесно и людно.

Абрамов сидел за столом счетовода и молча курил трубку. По его строгому лицу, утратившему обычное приветливое выражение, люди догадывались, что начальник собрал их не просто для того, чтоб провести очередную политинформацию или поговорить об очередных задачах по подготовке к походу. Видно, что-то другое хотел сказать начальник — и, должно быть, необычное и не совсем приятное Поэтому все держались настороженно, говорили вполголоса. Комната наполнялась людьми, стало тесно и жарко. В воздухе повис сизый табачный дым.

Абрамов сидел молча, курил трубку и лишь иногда поглядывал на лежавшие перед ним на столе часы.

— Вот оперативность! Стриженая девка косы не заплетет, а наши орлы уже соберутся, — улыбаясь, сказал Белоусов.

Он один, казалось, не понимал серьезности момента, или не хотел поддаваться общему тревожному настроению. Кто-то засмеялся. Кто-то и сам попытался пошутить, но шутка не удалась. Большинство зашикало, осадило их. «Ладно мол, языком хлестать. Нашли время».

Последним, с десятиминутным опозданием, в комнату ввалился тракторист Евдокимов.

— Здравствуйте, честная компания! — нисколько не смущаясь своим опозданием, сказал он.

Затем Евдокимов бросил на пол, поверх общей кучи одежды свою телогрейку и, не твердо ступая, направился к свободному месту. Некоторые заулыбались ехидно и многозначительно, кое-кто даже крякнул и многозначительно пощелкал себя по горлу. Но большинство трактористов хмуро и укоризненно смотрело на опоздавшего.

Только Абрамов, казалось, ничего не замечал.

Отложив трубку в сторону, опершись обеими руками-о стол, глядя куда-то мимо собравшихся, он начал:

— Сегодня у нас необычное собрание, товарищи! Скоро начнется поход. Нам предстоят большие испытания, и большая ответственность лежит на нас с вами. В таком походе, как наш, будет много трудностей, и нужно прямо сказать — можно подвести экспедицию и можно подвести себя. Очевидно, вначале не все ясно представляли, какая это сложная и рискованная экспедиция. Но прошло уже около месяца. За это время вы лучше разобрались в обстановке. Обдумали и выяснили многое. Увидели, должно быть, что трудностей очень много, больше, чем вы предполагали. Может быть, перестали верить в успех дела. Все возможно. Я сейчас никого ни в чем не хочу убеждать. С каждым из вас я неоднократно говорил обо всем этом. Сегодня мне нужно твердо знать: кто идет в поход и кто нет. Желающие вернуться домой немедленно будут освобождены, получат причитающуюся им зарплату, полный расчет и уедут. Как это ни тяжело, будем готовить иной, более надежный состав. Состав, который будет ясно понимать и твердо выполнять большую государственную, благородную задачу, поставленную перед нами Родиной. Который не подведет, будет дисциплинирован, надежен. Итак, — после некоторой паузы продолжал Абрамов, — кто чувствует себя нетвердо, кто передумал, пусть не стесняется и честно заявит о своем уходе. Лучше уйти самому и не подводить других. А то в походе так не уйдешь. В походе мы сами с позором выгоним всякого, кто будет мешать делу, — выгоним, как бы нам ни было тяжело.

Абрамов всегда говорил не спеша. Теперь он произносил слова даже несколько замедленно, но все чувствовали за внешне спокойным тоном начальника затаенное напряжение. Люди сидели так тихо, что слышно было, как шелестели кусочки табака, падая на газетный лист из трубки, которую набивал Абрамов.

— Пожалуйста, — предложил Абрамов садясь, — я слушаю.

Люди продолжали молчать, и это затянувшееся молчание еще более подчеркивало напряженность момента.

Козлов сидел рядом с Дудко и Складчиковым, всматривался в обожженные морозом и еще более разрумянившиеся от жары и волнения лица трактористов и думал:

«Неужели сейчас кто-нибудь подымется и скажет: «Отказываюсь!». Я бы на его месте сгорел со стыда…»

Наконец, едва не опрокинув табуретку, поднялся коренастый, круглолицый Евдокимов:

— Прошу прощения, как говорят, и так далее, и тому подобное. Может быть, вы, Евгений Ильич, поскольку я немного, как говорят, не совсем трезвый пришел, во мне сумлеваетесь, то напрасно. Потому что Евдошка пьет, а свое дело знает. Взрослому человеку не выпить никак невозможно, тем более, когда угощают. А что касается дела, то не извольте беспокоиться, — долго будет меня помнить. Потому что не лей грязь на чистое дело. И точка! — Евдокимов рубанул рукой в воздухе и замолк.

Все удивленно смотрели на тракториста.

— Да чего его, пьяного, слушать! — раздались голоса. — Ты молчи лучше или выйди!

— Нет, простите, Евгений Ильич. Вы мне скажите, вправе я дать ему в морду, если он меня запугать желает: замерзнете, погибнете, не дойдете.

— Кто? Кто это? — посыпались вопросы.

— Нет, не вправе! — холодно сказал Абрамов и добавил: — Вас, товарищ Евдокимов, я прошу сейчас выйти. Зайдете ко мне для разговора, когда будете в трезвом состоянии.

Тракторист обалдело уставился на начальника экспедиции, хотел возразить, но смолк. Глаза начальника смотрели спокойно и твердо, и было видно, что никакие уговоры теперь не помогут.

— Пусть бы, Евгений Ильич, он сказал, кто это ему говорил, — раздался быстрый говорок Саши Белоусова.

— Ни к чему это. Разговоров вокруг нашей экспедиции в поселке ведется много. Самых разнообразных. Какое значение может иметь чья-то глупая болтовня для нас — людей, которым доверено большое и ответственное государственное дело?

Евдокимов нехотя оделся и вышел.

— Итак, я жду, — напомнил Абрамов.

В комнате снова наступила томительная тишина. Из разговоров с механиками, из отрывочных реплик трактористов во время пробных пробегов, особенно когда что-либо не ладилось, из выкриков подвыпивших в выходной день, соскучившихся по родному дому людей Козлов знал, что некоторые трактористы были бы не прочь вернуться восвояси. Их и сейчас можно было отличить. Они сидели молча, потупив налившиеся краской лица.

Не выдержав гнетущей тяжести молчания, поднялся худощавый, средних лет тракторист Терентьев и, заправляя за пояс рубаху, запинаясь от волнения, начал:

— Я извиняюсь, товарищи. Как раньше перед попом исповедывался — все, как есть, начистоту выкладывал, — так теперь перед вами сейчас.

— Не надо попов! — крикнул кто-то.

— Пусть не надо, — согласился Терентьев. — Для примера сказано. Так вот, это правильно: ходят всякие слухи, разговоры. Они, конечно, говорят, а мы, как ни говори, тоже люди живые — слушаем. Ну раз, ну два послушаешь, ничего, а третий раз и подумаешь: «А, может, и правда?». Никому свою жизнь загублять интересу нету. Правильно я говорю? — задал он общий вопрос.

— Ты не спрашивай! Взял слово — говори. Мол, хочу уезжать и вся недолга — чего там рассусоливать! — крикнул Вобликов.

Терентьев гневно повернулся на крик и смерил Вобликова уничтожающим взглядом.

— Ты, Вобла — пеньковый бог, помолчи! — вспылил он.

Во время учебного тренировочного пробега Вобликов, пытаясь объехать стоявшую на дороге машину, наскочил на пень и только после больших мытарств снял с него свой трактор. Вот этот злополучный пенек и припомнил теперь Терентьев. Кто-то засмеялся, ощутимо спало напряжение, стало легче дышать.

— Так вот я, товарищи, да и не один я… Сейчас нужно всю, какая ни есть, правду говорить… вон и Павел, и Степан, да и Петр Самарин…

— Меня не тронь! — рявкнул Самарин.

— Ладно, извиняюсь, — отмахнулся Терентьев, — так вот, думали мы: хорошо бы домой податься. Однако теперь — я за себя, конечно, скажу… вот заявляю перед всем честным народом: не уеду домой. Я ведь себя всю жизнь, если сейчас экспедицию брошу, распоследним человеком считать буду. Как это так получается? Мир идет, а я в кусты? Не из того теста лепленный, что ли?

— А никто и не хотел возвращаться, — недовольно протянул Лапшин, но по его сконфуженному лицу было видно, что это неправда.

— Ну, ладно, не хотел — не надо, — согласился Терентьев, молча постоял немного, потом махнул рукой и сказал: — Все!

— Я вам, товарищ начальник экспедиции, вот что скажу, — словно подброшенный пружиною, вскочил тракторист Самарин, — а вы хотите слушайте, хотите нет: у меня натура горячая. На всякие такие разговоры плевать надо. И потом — разное говорят. Кто верит, что дойдем, а кто не верит. Ну, только совсем не в разговорах дело. Тут в другом корень. Я, например, похода не боюсь, и вообще ничего не боюсь — мне хоть чорта дай, я с ним в козла играть сяду. Но только не тяните, просим мы вас! Терпежу нет на месте торчать. Хватит! Ежели дело срочное да нужное, да люди в бедствии — так чего стоять? Хватит расчетами заниматься… Ехать надо!

Козлов почувствовал, что краснеет. Самарин не называл его фамилии, но большинству было понятно, на кого намекает тракторист.

А Самарин, словно желая предупредить возражение, яростно бросил:

— Поговорку: семь раз отмерь, один отрежь — это мы слыхали. Поговорка верная — ничего не скажешь, но однако докудова же мерить и сколько раз уже отмерено? Может, уже со счета сбились?

Самарин сел.

— Кто еще будет говорить? — спросил Абрамов.

Все некоторое время молчали, затем почти одновременно несколько человек крикнуло:

— Чего долго разговаривать, все сказано. Ответа пока не слышим…

Абрамов поднялся:

— На все ваши вопросы я отвечу. Но сначала ответьте на основной вопрос, по которому созвано наше собрание: кто из вас в силу каких-либо соображений — сейчас безразлично каких — считает нужным оставить экспедицию и вернуться домой?

— Никто! Нету таких! — зашумели голоса.

— Вопрос очень серьезный, — продолжал Абрамов. — Я прошу каждого подняться и ясно сказать: «остаюсь» или «ухожу». А потом я отвечу на вопросы. Пожалуйста, Василий Сергеевич, вы крайний слева, высказывайтесь!

— Остаюсь! — поднялся и ответил Козлов.

— Остаемся, — ответили Складчиков и Дудко.

Один за другим поднимались сидевшие в комнате, и в торжественной тишине каждый, словно клятву, произносил только одно слово: — «Остаюсь!»

Дружеская улыбка снова осветила лицо Абрамова.

— Ну вот, это дело! — обводя всех прояснившимся взглядом, сказал он. — А то я, откровенно говоря, немного усомнился в некоторых из вас. А если сомневаешься в людях, как можно с ними работать, — тем более браться за такое ответственное дело, — правда, товарищи?

— Правда! Конечно, само собой! — поддержали его трактористы.

— Теперь — что касается выхода в путь. Товарищи, дело наше срочное, и все это знают. Но если мы выйдем в путь, не рассчитав все до самых мелочей, то можем застрять в середине пути. И тогда что получится? И правительственное задание сорвем, и людям не поможем в беде, и себя опозорим. Задача наша сложная, товарищи, и почетная. Мы первые прокладываем тракторный путь в Якутии. Все вопросы надо решать самим. Вот мы и решаем их общими усилиями. Вспомните хотя бы, как было с санями? Ведь это какая помеха была бы в пути! А смазка? Разве легко было подобрать такую смазку, которая не слишком сильно застывает на морозе? А вот инженер Козлов это сделал. А испытание машин, а снаряжение экспедиции, а грузы? Да ведь и сами вы, я думаю, чувствуете, что за это время и машины лучше узнали и технику вождения усовершенствовали. Так в чем же дело, товарищи? Мы ведь не дети: скучно — хочу ехать, вынь да положь. Сердце у всех у нас болит за это дело, но легкомыслия тут допускать нельзя. Все, что мы сделали, было необходимо. Вот на днях соберем техническое совещание, решим окончательно некоторые важнейшие технические вопросы — и в путь. Дорога будет дальняя и трудная. Готовьтесь к ней, товарищи!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Через день в той же комнате Абрамова происходило одно из последних технических совещаний. В качестве консультанта был приглашен и вернувшийся из командировки Ивлиев. Толстый, краснощекий, самоуверенный, он сидел, развалясь на единственном в комнате стуле, покровительственно и добродушно вставляя свои замечания в разговор приглашенных на совещание людей.

— Итак, — начал совещание Абрамов, — сегодня мы должны обсудить несколько вопросов. Первый из них о грузе — максимальном грузе, который смогут потянуть машины во время похода, и о сроке, в который должен быть завершен переход. Насчет веса данные у нас несколько противоречивые: консультируя меня в этом вопросе, товарищ Ивлиев рекомендовал брать не более 8—10 тонн на трактор. Результаты пробных пробегов с грузом говорят, что возможно иметь на крюку минимум 14—15 тонн. По расчетам Василия Сергеевича, следует грузить сани 18—20 тоннами.

— Сколько?! — переспросил Ивлиев, и брови у него резко взметнулись вверх.

— Восемнадцать-двадцать, — опережая Абрамова, быстро ответил Козлов.

Ивлиев громко рассмеялся, снисходительно покачивая головой.

— Молодой человек, — обращаясь к Козлову, покровительственно заговорил он, — я знаю этот путь. Трактор «Сталинец» — они у меня были в свое время, — так вот этот, трактор больше 10 тонн по такой дороге везти не может. Мы для надежности возили по 8 тонн. Да и то не в такое время. И не по такой дороге. Вам предстоит идти в самые тяжелые, самые суровые месяцы: январь, февраль и, очевидно, часть марта…

Абрамов мягко сказал:

— Учтите: этот молодой человек по техническому опыту и знаниям — знает больше многих стариков. Он собирал и испытывал еще первые опытные «Сталинцы», а теперь уже свыше 50 тысяч этих машин сошло с конвейера завода.

Ивлиев понимающе улыбнулся.

— Конечно, конечно… Я не оспариваю знаний товарища Козлова, но согласитесь, что здесь не завод, не конвейер. Речь идет об эксплоатации этого трактора в наших условиях, условиях Якутии, в нашем суровом климате, на нашей тяжелой местности… а это все хорошо знакомо мне и почти неизвестно Василию Сергеевичу. Поэтому я считаю своей прямой обязанностью — ясно высказать свое мнение, предостеречь от опрометчивых поступков, которые могут пагубно отразиться на исходе экспедиции.

— Пожалуйста, продолжайте, — проговорил Абрамов.

— Вы говорите — 20 тонн. Ну, как не смеяться? Я вам приведу такой пример: вон у меня на грузовом дворе, стоят два трансформатора. Они крайне необходимы Алданским золотым приискам. Крайне! Развитие золотодобычи Алдана зависит от этих трансформаторов. Прошло уже три года, понимаете, — три года, как их привезли сюда, а они все лежат на станции. Под дождем, под снегом, в морозы. Говорят, что они скоро испортятся. А я как ни старался, не мог их вывезти. Каждый из этих трансформаторов весит 12 тонн. Прошу обратить внимание: не 20, не 15, а всего 12. Но провезти через горы эти 12 тонн невозможно.

— Вы одним трактором пытались вывезти этот трансформатор? — поинтересовался Козлов, несколько, оскорбленный пренебрежительным и высокомерным тоном Ивлиева.

— Конечно, одним, — усмехнулся Ивлиев. — Не посылать же два трактора для двенадцати тонн, если по вашему же утверждению одна машина может везти в полтора раза больше.

— Видите ли… — Козлов старался говорить спокойно, пытаясь обуздать нараставшее раздражение, — вообще 12 тонн — не проблема для нашего «Сталинца», но на каких-то отдельных, может быть, редко встречающихся участках пути нужно было бы подключить вторую машину. Вы этого не делали. В нашей экспедиции 7 тракторов — значит, есть резерв. Я это учитываю.

— Все равно ничего не получится, — упрямо возразил Ивлиев. — Насчет одного трактора я пошутил. Посылали и по две машины, но безрезультатно.

— Что они: не смогли вытянуть эти 12 тонн или не дошли по какой-либо иной причине? — спросил Козлов и, не выдержав, с иронией попросил: — Только вы уж, пожалуйста, не шутите, отвечайте, как было.

Ивлиев покраснел.

— Не помню, — процедил он, — кажется, что-то в моторе сломалось.

— Товарищ начальник экспедиции, — поднялся Складчиков. — Я не знаю мнения Василия Сергеевича на этот счет, но берусь вести трактор, у которого в числе 18 тонн груза будет двенадцатитонный трансформатор.

— Бахвальство недопустимо в таком важном вопросе, как наш! — крикнул Ивлиев.

— А я вывезу второй, — прогудел Дудко и добавил: — И очень даже просто — можете не сомневаться. Раз Дудко говорит…

— Подожди, Иван Григорьевич, — перебил его Козлов. — Никто из механиков не будет вести трактор. Вы механики и отвечаете за судьбу всех тракторов колонны. Но я согласен со Складчиковым и Дудко: трансформаторы можно вывезти, и мы их вывезем. Это нам по пути, и это нам под силу. Не пропадать же трансформаторам, в которых так нуждаются прииски Алдана. Я считаю, что мы должны идти с предельным напряжением машин и людей. 80—100 километров в ходовые сутки, 25—30 дней пути — вот как мы должны двигаться!

— Ну, что за ерунда… — все более раздражался Ивлиев. — Вы будете идти самое меньшее два месяца. Это в лучшем случае. Если все будет в порядке, если вы дойдете…

Последние слова, видимо, нечаянно вырвались у Ивлиева, и он, чувствуя, что сказал лишнее, смолк на полуслове.

Абрамов вычистил трубку, снова набил ее.

— Мы дойдем, обязательно дойдем, — сказал он, обращаясь к Ивлиеву. — Это необходимо, так нам поручило правительство. Насчет сроков я пока не знаю, кто из вас более прав, но я за тридцать дней. Нас ждут люди, находящиеся в бедствии, и на нас смотрит Родина. Без этого всего путь, быть может, и продолжался бы два месяца. Сейчас вся наша воля, мысль, дело, усилия должны обеспечить срок в 25—30 дней.

— Все это очень красиво, — Ивлиев развел руками. — Но снег — это снег, а морозы — это морозы. Вы разморозите машины.

В комнате наступило молчание. Это был один из самых веских аргументов, камень преткновения, который уже столько времени старались обойти Козлов со своими механиками. Они разрабатывали десятки вариантов и остановились на чрезвычайно смелом, рискованном, но единственно возможном. Только он позволял пройти 2000 километров без остановок на заправку водой, без опасности заморозить тракторы.