На следующее утро после той ночи, когда произошла ужасная сцена между Франциском I и Мадлен Феррон, которую мы попытались описать, мэтр Рабле размышлял в своей столовой у пылающего очага.
«Несчастный Доле погиб. Скоро придет и моя очередь. Может быть, пришло время уехать из этой прекрасной страны Франции…»
Он поднялся и подошел к полуоткрытому окну.
– Хорошая страна, ей-богу! – с иронией в голосе заметил он. – Туманы, оголенные деревья, ветви которых трясутся и стучат под ветром. Уверен, что итальянское солнце не будет способствовать хроническому ревматизму… А то я так от него страдаю… Да и дышится здесь скверно…
Он закрыл окно и опять уселся у огня, подтащив к себе маленький столик, заваленный книгами.
– Бедный Доле! – прошептал он. – Решено!.. Еду!.. Когда? Э, черт возьми! Да как можно раньше… Хоть завтра!
В этот момент шум подъезжающей кареты заставил его вздрогнуть.
– Черт побери! – в сердцах выпалил он, откладывая гусиное перо, которое только что взял. – Неужели эта карета едет сюда?
Карета остановилась возле калитки… Рабле побледнел.
«Вот и всё! – подумал он. – Я слишком долго ждал… как Доле!»
В дверь постучали.
– Откройте, – сказал Рабле служанке безразличным голосом. – Откройте, моя милая, потому что то стучат от имени короля.
Служанка открыла дверь. В комнату вошел офицер.
– Мэтр Рабле, – сказал он, снимая шляпу, – я прибыл от имени его величества.
– Боже правый! – воскликнула служанка. – Да наш хозяин, оказывается, колдун! А я не хотела ему верить…
– Замолчи и убирайся к чертовой матери! – сказал Рабле. – Ты доведешь меня до виселицы, болтунья, со своими историями о колдовстве!.. Месье, я готов следовать за вами.
– Его величество будет доволен вашим согласием.
– Иду за вами.
Рабле накинул плащ и занял место в карете. Офицер поднялся за ним. Лошади рванули с места в галоп.
«Хорошенькое дельце! – подумал Рабле. – Меня арестовали… Выходит, я погиб».
Он забился в угол кареты и закрыл глаза, предаваясь отнюдь не утешительным размышлениям. Скучавший офицер напрасно пытался завязать разговор. Рабле отвечал раздраженным бурчанием. Наконец карета остановилась.
– Вот мы и в Лувре, – сказал офицер. – Проснитесь, мэтр.
– В Лувре! – вскрикнул ученый. – Вы уверены, что не в Бастилии или Консьержери? Или в Гран-Шатле?.. Да, ей-богу, это именно Лувр.
Но Рабле сразу же припомнил, что и в Лувре есть тюремные помещения. В эти каменные мешки сажают политических узников.
– О! – пробормотал он. – Значит, мой случай сложнее дела Доле!
Рабле провели по лестнице, по нескольким коридорам, и наконец, он остановился в приемной, заполненной придворными и гвардейцами. Все почтительно расступились, освобождая мэтру проход. Басиньяк, камердинер короля, заметил Рабле и поспешил навстречу.
– Идите, мэтр, идите скорее!
– Э! Что там еще случилось… черт побери!
Басиньяк не ответил и подтолкнул Рабле к кабинету короля. Он оказался перед Франциском I.
Прошлой ночью король вернулся в Лувр. Покинув Маладру, он вернулся в родную пристань никем не замеченный. Привыкший к подобным ночным экспедициям, король устраивал их так, чтобы никто не мог его увидеть: не потому что хотел спасти королевское достоинство… (он считал себя выше такого), а потому что пытался избежать вопросов герцогини д’Этамп, весьма ревнивой и подозрительной.
Итак, кроме интимных конфидентов короля, никто не знал секрета его амурных похождений. Вернувшись, Франциск посмотрел в зеркало и нашел себя очень бледным.
Постепенно он освобождался от суеверного страха…
«Нет, нет! – убеждал он себя. – Я имел дело не с призраком! Она была как никогда живой! А между тем, – содрогнулся король, – она несла в себе смерть!.. Как! Я отравлен! Значит, мой организм уже начал разрушаться, когда она произнесла свою чудовищную угрозу!..»
В Лувре находилось много врачей.
Но Франциск I не доверял ни одному из них.
Какое-то время он возбужденно ходил по кабинету, но в конце концов лег спать и забылся лихорадочным сном.
На рассвете он уже был на ногах и приказал срочно доставить во дворец мэтра Рабле.
«Если кто-то и может меня спасти, – подумал он, – то только он» [Известно, что автор «Повести об ужасной жизни…» был доктором медицины факультета Монпелье. Кроме того, известно, что он занимался весьма специфическими работами о … восточных болезнях, в том числе и той, которой заразился Франциск I. Рабле предполагал, что можно лечить больного, посадив его в разогретую печь, чтобы пациент сильно вспотел. (Примеч. автора.)].
– Сир! – объявился Рабле. – Вот я и прибыл по приказу Вашего Величества, хотя и удивлен честью, какую вы мне оказали, тем более что я вовсе не надеялся оказаться здесь…
– А чего же вы ожидали, мэтр?
– Я подумывал, что меня хотят присоединить к Этьену Доле, сир… Я вызываю такую же ненависть, как и мой несчастный друг, сир. Не удивительно, что я поверил: меня ждет такая же участь.
– О какой же это ненависти вы вздумали говорить?
– О ненависти иностранца, раздувающего среди нас ветер смерти. Месье де Лойола, без сомнения, человек почтенный, но чрезмерное усердие заносит его слишком далеко… Сир, не гневайтесь и позвольте мне говорить, потому что вы оказали мне честь, призвав меня… Честь, какой я давно не знавал.
Король почувствовал укор в его словах.
– Говорите, мой славный Рабле, – произнес он с той ласковостью в голосе, какая появлялась у него, когда собеседник был нужен ему, – говорите, не стесняйтесь
– Сир! – воскликнул Рабле, и в глазах его засветилась радость. – Если Ваше Величество говорит мне это от всего сердца, думаю, что мой бедный друг спасен…
– Значит, Доле ваш друг?
– Да, сир, – ответил философ с удивительной решительностью, – и я польщен этой дружбой почти так же, как королевским расположением…
– Мне кажется, мэтр, вы преувеличиваете!
– Нет, сир, потому что Ваше Величество разрешил мне говорить открыто. Итак, я сказал, что месье Лойола питает чрезвычайную ненависть к Этьену Доле. Чем вызвана эта ненависть? Тем, что Доле – ученый. Но, сир, справедливо ли наказывать человека только за то, что он слишком умен? В таком случае вашему величеству следовало бы опасаться!
Король улыбнулся комплименту, особенно ценному, потому что исходил он из уст Рабле.
– Нет никаких других претензий к Доле, – продолжал Рабле. – Что он сделал? У него нашли запрещенные книги? Библию, переведенную на французский язык? Но, сир, клянусь, что Доле не печатал этих книг, их ему тайно подложили из злобы и ненависти! Ах, сир! – продолжал Рабле, ободренный видимым расположением короля. – Ваше Величество слишком великодушен. Чтобы позволить совершиться такому преступлению. Пусть месье Лойола отправляется к себе на родину. Испания – страна мрачных философов и жестокой религии. Тогда как наша страна для нас – отчизна ясности, света. Мы не любим таких сложных и столь многозначных рассуждений. Никто во Франции не поймет, почему такая страшная беда обрушилась на Этьена Доле. Без него, сир, ваше правление потускнеет.
Рабле в эти минуты был прекрасен. Он отбросил маску язвительного веселья, столь привычную для него. Он знал, чем рискует, говоря с королем так открыто и смело, но глубокое дружеское чувство в Доле увлекало его.
– Успокойтесь, мэтр. Мы подумаем о сказанном вами…
– Сир, я вижу, что Ваше Величество взволнован. Догадываюсь, что он вынужден наказать Доле против своей воли и что испанский монах не внушает ему особой симпатии.
– А ведь это правда, черт побери!.. Эх, если бы он прибыл не по повелению римского папы…
– Сир! Спасите Доле!
– Ладно… там увидим.
– Сир, прошу вас, вспомните про помилование… Проявление милосердия – спонтанное движение сердца… Завтра, может быть, вы забудете о несчастном, изнывающем в глубоком каменном мешке только за то, что он не понравился посланцу иностранного суверена…
Рабле был необходим Франциску I.
Кроме того, мы должны сказать правду: король вовсе не питал ненависти к Доле и наконец он готов был при случае показать, что умеет вырваться из-под унизительной опеки Церкви.
Суммировав все эти обстоятельства, король слушал Рабле более чем благожелательно, чего не сделал бы в другое время.
– Посмотрим, мэтр, – сказал он. – Вы, выходцы из церковного сословия, знающие вероучение и упражняющиеся в изучении догм, вы должны лучше понимать этого человека… Что вы на это ответите?
– Клянусь своей головой, Доле – честная душа; у него гордый ум. Это один из людей, достойно оценивающих правление Вашего Величества.
– Хорошо! Да будет он свободным!
– Этот поступок, сир, останется в истории. Обещаю вам!
– Сегодня же я отдам приказ об освобождении Доле. В сущности, эта история с книгами очень темна… Не будем больше о ней говорить. Я дал вам слово, мэтр… А как залог моего обещания возьмите это…
И Франциск I на глазах изумленного Рабле снял с шеи золотую цепь. Король протянул ее ученому доктору. Тот низко поклонился, принимая королевский подарок, и сразу же надел на себя цепь. Эта цепь была очень ценнным украшением. Она состояла из четырех звеньев, каждое из которых было образовано четырьмя маленькими золотыми колечками [Описание этой цепи вполне точное. Автору довелось видеть фрагмент цепи длиной около 10 см, которая передавалась от отца к сыну в одном семействе из Анжу. (Примеч. автора.)]. То есть четыре цепи складывались в одну, большую.
Рабле поблагодарил короля и уже готовился проститься с ним, когда Франциск заговорил:
– А теперь, когда мы урегулировали дела Доле, не захотите ли вы, мэтр, заняться моими проблемами?
– Сир, я в вашем полном распоряжении. Если вы только что говорили о моем бедном друге, то это потому, что меня взволновали боль и возмущение… Простите меня, ваше величество.
– Надо быть добрым к вашим друзьям, – благодушно бросил король. – Могу я хоть ненадолго стать вашим другом?
– О, сир! Вы и представить себе не можете, как я всегда был предан вам.
– А настолько ли велика ваша преданность, чтобы она побудила вас остаться здесь?.. Мэтр Рабле, вам надо поселиться в Лувре… на некоторое время. Когда я поеду в Фонтенбло, вы последуете за мной. С вам будут обходиться по заслугам, мэтр, то есть как с принцем крови. Вам привезут ваши книги и бумаги. Вам значительно лучше будет работать именно здесь… Ну? Принимаете мое предложение?
– Всем пожертвую ради служения королю, – ответил Рабле.
А про себя он подумал: «Я угадал. Меня арестовали, хотя и помещают в золотую клетку, но от этого клетка не престает быть тюрьмой…»
А король продолжал:
– Дорогой Рабле, я болен.
– Больны, сир?! Ваше Величество изволит шутить!
– Нет! Клянусь Святой Девой! И никогда еще я не был так близок к смерти… ужасной смерти! Ах, мэтр, вы не можете понять, насколько угнетает это ужасное ощущение, что ты носишь в себе смерть! Смотришься в зеркало и видишь в нем со всеми ужасающими подробностями свою наиздоровейшую персону. Тогда говоришь себе: «Невозможно, чтобы это тело, полное соков и сил, скрывало разрушающие семена…» И в то же время знаешь, что ты осужден. Через месяц, через три или через несколько дней ужасная болезнь совершит свое черное дело. Внешность обманчива, она спадет как карнавальная маска, появятся язвы… и медленно, понемногу, минута за минутой, становится видно, как распространяется ужасная проказа, чувствуешь, как она всё больше и больше отвоевывает себе место, вплоть до того момента, когда умираешь проклятым, извиваясь в конвульсиях.
– Яд! – вскрикнул Рабле, с удивлением разглядывая короля, побледневшего, со вспотевшим лицом, дрожащего от ужаса перед той картиной, которую он только что обрисовал с таким поразительным красноречием.
– Да, мэтр, яд! Самый гнусный из ядов, потому что он не прощает зараженного и не убивает сразу, превращая убийство в чудовищную агонию. Этот яд делает губы ярко-красными… Этот яд бесчеловечная Венера посылает в смертельном поцелуе.
– Черт возьми, сир! Вот метафора, за которую мой друг Клеман Маро заплатил бы по экю за букву! – не удержался от громкой оценки Рабле.
Король, который, как известно, претендовал на литературный талант, улыбнулся, сколь бы ни велика была его печаль.
– Но, – продолжал Рабле, – ваше величество уверен в том, в чем он только что признался?.. Я не вижу никаких симптомов, никаких признаков, которые позволили бы предположить наличие болезни…
– Вот это-то и есть самое ужасное, мой мэтр! Никто в мире в данный момент, кроме самого человека, не предполагает, что я поражен этой заразой… И тем не менее я об этом знаю!
– Давно вы заразились, сир?
– Да прошлой ночью.
– Невозможно! Вы можете успокоиться. Болезнь, о которой Ваше Величество говорил, может проявиться через относительно продолжительный промежуток времени, который необходим, чтобы незаметная работа яда стала непобедимой… Сир, продолжая блистательную метафору, какую вы употребили [Известно, что Рабле в своих сочинениях вообще относится с пренебрежением к любым метафорам и называет собаку напрямик собакой, а для болезни, о которой идет речь, употребляет ее просторечное название. (Примеч. автора.)], скажу вам, что надо не менее двенадцати дней, чтобы почувствовать первую горечь поцелуя подлой Венеры…
Король печально тряхнул головой. Он некоторое время молча шагал по своему кабинету, потом обернулся к Рабле:
– Мэтр, я открою вам важную тайну.
– Сир, – сказал Рабле, – я скорее целитель, чем исповедник, вы же это знаете, между тем в данных обстоятельствах я не забуду, что стану и тем, и другим.
– Это мне нравится, потому что получится, что я обращаюсь сразу к обоим… Однако, мэтр, предположите, что у одной молодой красивой женщины есть очень веский повод ненавидеть меня… Эта женщина устроила так, что я встретился с ней; она злоупотребила моим восхищением ею. Она в течение трех дней отталкивала меня, а потом отдалась… Вы следите за моим рассказом?
– Очень внимательно слушаю, сир, и верю, что понимаю суть дела. Эта женщина в момент вашего торжества призналась вам, что носит в себе семя смертельного яда. Не так ли, сир?
– Почти так… Кроме одной подробности… Эта женщина не призналась, а торжествующе объявила! Она сказала мне, что нарочно заразилась, чтобы впоследствии заразить меня!
– Это ужасно, сир!
– И тем не менее это – истинная правда. Она не лгала… Я почувствовал, я понял, что ее ненависть пересилила любовь к жизни и уважение к своей красоте. Она умирает… но при этом увлечет в могилу и меня!
– Какая жестокость, – проговорил потрясенный философ.
– Так вот, мэтр, я спрашиваю вас: при современном состоянии науки возможно ли спасение?.. Спасите меня, Рабле! Мне еще так много надо сделать!.. Умереть!.. Умереть, не взяв реванша у императора Карла!.. Умереть, когда моя голова полна планами, когда я еще смогу удивить мир!.. Спасите меня, Рабле. Дайте мне жизнь, и моя королевская признательность затмит величину умышленного злодеяния этой женщины, затмит всё, что самые могущественные монархи когда-либо могли себе вообразить… Можешь ли ты спасти меня?
– Сир, – уверенно сказал Рабле, – ответить на этот вопрос в данный момент невозможно, но я попытаюсь сделать все, что в силах нашей науки. Признаюсь, что у меня был момент плохого настроения, когда Ваше Величество попросил меня остаться при нем. Теперь, если он мне не даст приказ, я сам попрошу его об этом. Я не покину вас, сир. Мы вдвоем посмотрим смерти в глаза и вместе одержим над нею победу.
У короля в глазах появились веселые искорки, и он тихо промолвил:
– Я спасен!