В тот самый момент, когда Рабле вышел из комнаты короля, в одном из соседних покоев происходила следующая немая сцена. Играла ее одна актриса, но оттого сцена не стала менее значительной.
Прежде всего необходимо дать краткое топографическое описание. Комната эта соединялась с королевскими покоями через пять-шесть огромных залов, где Франциск I устраивал пышные празднества, которыми король старался ослепить знаковых посетителей; впрочем, подобные пиршества были в его духе.
Живопись Тициана, Рафаэля, Перуджино украшала стены и потолки этих обширных парадных залов. Пройдя помещения, где теснились толпы придворных, гвардейцев, армейских офицеров, входивших и выходивших, или послов, томившихся в ожидании приема, – эти помещения, где блистали роскошь и сила господина Франции, можно было попасть в узкий поперечный коридор.
Там начинались личные покои короля.
Прежде всего шла передняя, куда имели доступ только члены королевской семьи; справа в переднюю выходили кабинет короля, слева находились два салона, за кабинетом располагалась спальная комната, а за нею начинались апартаменты дофина.
Стена перегораживала маленький коридор, о котором собираемся рассказать. Отметим, что покои дофина примыкали к королевским, но чтобы пройти из одних в другие, надо было сделать довольно длинный обход.
Для короля Лувр оканчивался глухой стеной его комнаты. Для дофина только начинался за этой стеной. Правда, комната, которую эта стена отделяла от королевского покоя, представляла собой подобие кабинета, или небольшого салона, который в свою очередь был отделен от покоя дофина другим коридором.
Именно в этом кабинете дофин Генрих частенько проводил время с той, кого он называл своей Эгерией [Эгерия – в древнеримской мифологии: прорицательница, нимфа ручья или священной рощи богини Дианы. Царь Рима Нума Помпилий утверждал, что получал от нимфы советы по вопросам религии и государственной политики. (Примеч. перев.)], или своей Мудростью, то есть с Дианой де Пуатье, своей дамой сердца. Сейчас мы проникнем в кабинет дофина в тот самый момент, когда Рабле предпринимал последнюю попытку спасти Этьена Доле.
Перед стеной в глубине кабинета сидела женщина.
Она отогнула край бархатной шпалеры и открыла круглое отверстие, забранное решеткой.
Женщина была в кабинете одна.
Освободив дыру, она приложила ухо к решетке.
Она услышала тихий разговор двух мужчин: Рабле и короля Франциска. В кабинете дофина было слышно всё, что говорилось в королевском покое.
Кто проделал эту дырку?
Весьма вероятно, что Диана де Пуатье, которая перед тем как стать любовницей Генриха, была любовницей самого Франциска.
Диана всегда поступала скорее по велению ума, чем по сердечному влечению. Свою необычайную красоту, сохранившуюся, по странному капризу природы, до самой смерти, она использовала как дипломатическое оружие, как средство удовлетворения своих амбиций – куда чаще, чем для любовных связей. Могла ли она пробить стену, чтобы получить возможность наблюдать за королем?
Весьма возможно.
Она одна знала этот способ подслушивания и сбора информации о Франциске I.
Мы уже сказали несколько слов о характере этой холодной и честолюбивой женщины. Дополним наше описание, добавив, что тайные мечты Дианы уносили ее в воображении к таким высотам, о которых никто и предположить не мог. Видимо, она рассчитывала взойти на королевский трон рядом с будущим королем Генрихом. Во всяком случае, ясно, что еще при жизни Франциска I она наращивала свое могущество и свой авторитет, готовясь к тому дню, когда дофин будет коронован.
Тогда как герцогиня д’Этамп была готова совершить преступление, чтобы продлить жизнь короля, без которого она превратилась бы в ничто, Диана, напротив, была готова хладнокровно обдумать необходимость устранения этого же самого монарха. Если бы он умер, дофин, ее любовник, занял бы престол. И тогда!.. На что только она не надеялась – она, имевшая столь ужасное влияние на не слишком умного Генриха.
Диана де Пуатье отнюдь не случайно оказалась в кабинете дофина в те минуты, когда король встречался с Рабле, и мы уже поведали об этом свидании.
В самом деле, едва ли надо уточнять после всего сказанного, что у Дианы были свои шпионы в приемной Франциска I. Каждое утро, во время церемонии одевания короля, она оказывалась в курсе всего, что делалось и говорилось интересного у короля, и она соответствующим образом распределяла свой день. Сегодняшним утром она узнала, что Франциск спешно послал за мэтром Рабле.
Диана вздрогнула и подумала:
«Король наверняка болен… Надо бы узнать, насколько это серьезно».
Ей было известно, что король абсолютно доверяет врачебным познаниям Рабле и это эгоистическое доверие не раз выручало ученого гораздо больше, чем сомнительная королевская дружба.
Она поспешила в таинственный кабинет, где расположилась возле зарешеченной дыры.
Когда Рабле прибыл и его ввели в королевские покои, она не упустила из сказанного ни слова.
Вечером, согласно данному Дианой распоряжению, ее известили, что Рабле снова ожидает приема, она поспешила занять прежнее место. Утренняя беседа, видимо, показалась ей настолько интересной, что она не хотела потерять ни слова из вечернего разговора… Она безразлично прослушала всё относящееся к Этьену Доле.
Но когда Рабле заговорил о лекарстве, способном – как он считал – остановить болезнь, она слегка задрожала.
«Неужели эта надежда рассеется?» – спросила она себя.
Разговор продолжался еще десять минут, может быть, чуть дольше, а Диана де Пуатье, глубоко задумавшись, все сидела на том же месте, очевидно, строя какие-то планы. Лицо ее было напряжено, а глаза уставились в одну точку
Наконец она вздохнула, встала, опустила бархатную шпалеру, скрывавшую решетку, и отправилась в свою комнату, ибо Диана де Пуатье в качестве первой почетной дамы дофина имела во дворце свою комнату. Хотя этикет не обязывал ее спать в ней, Диана проводила в своем покое большинство ночей.
Вернувшись к себе. Диана продолжила размышления, начатые еще в кабинете дофина. Может быть, она о чем-то спорила сама с собой, может быть, пыталась отогнать мысль, которая, будучи пространной вначале, вызревала в ее уме с ужасной ясностью… потому что несколько раз она была готова вызвать ударом молоточка слугу, но всякий раз опускала на стол маленькую золотую безделушку.
Наконец, выражение неумолимой решимости появилось на ее лице, оно быстро сменилось выражением той непробиваемой жесткости, которое было свойственно Диане. Она стукнула молотком. Возник молодой слуга.
– Выясните, находится ли сейчас в Лувре кавалер де Жарнак, – сказала она. – Если его нет, пусть немедленно пошлют за ним и пусть он сразу же идет ко мне.
Слуга исчез, молчаливо и быстро, потому что у этой женщины был талант заставлять служить себе и повиноваться с той же поспешностью, словно она была королевой.
Час спустя появился Жарнак.
Едва Ги де Шабо де Жарнак оказался подле Дианы де Пуатье, мадам начала беседу с ним.
А теперь вернемся к Франсуа Рабле… Расставшись с королем, он пошел в лабораторию, которую ему приготовили. Рабле убедил себя забыть свою боль и безнадежность, он укротил свое возмущение и попытался обрести спокойствие ученого, который готовится заняться решением трудной проблемы.
И только когда он полностью овладел собой, своим ясным разумом, он тихо проговорил:
– В своих руках я держу жизнь этого короля. Если я захочу и не найду спасительного средства, король умрет… Да! Но я же не убийца… Раз такое лекарство возможно, мой долг – найти его.
Итак, Рабле принялся за работу. Он был скрупулезен: делал записи, листал книги, дозировал порошки и жидкости… Около одиннадцати часов он услышал большой шум в Лувре, но, весь ушедший в свою работу, он не обратил на эти звуки особого внимания.
Он продолжал свои операции спокойно и не спеша, как скрупулезный лаборант, и на его лице невозможно было уловить даже следа каких-либо эмоций, бушевавших в его груди. В два часа ночи он добавил в горячую каминную золу эликсиры и порошки, которые он подготовил заранее. Результаты своих трудов он перелил в склянку объемом около полупинты [Пинта – по-видимому, речь идет о парижской пинте, средневековой мере жидкостей. Она равнялась примерно 930 мл, то есть флакон с лекарством содержал примерно 460 мл жидкости. (Примеч. перев.)]. Полученная жидкость была бурого цвета, с виду походившая на сироп. На бутылку он наклеил квадратик с надписью:
«Лекарство, приготовленное Франсуа Рабле, доктором, для Е.В. короля».
Бутылку эту Рабле поставил на видном месте посередине стола.
Потом он опустился на стул и принялся размышлять, закрыв лицо руками. Какие мысли кружились в тот момент в его голове, под шишковатым лбом, казалось, излучавшим разум? Без сомнения, его ум постепенно восходил к заоблачным вершинам прощения грешников, последнего слова человеческой мудрости. Он простил тому, кого вовсе не хотел прощать. Он вознесся выше чувства дружбы, овладев страстями своей души, после чего, поразмышляв еще немного, взял перо и написал следующие строки:
«Сир,
Возле данного письма находится бутылка, содержащая снадобье, приготовленное мною для Вашего Величества. Я ухожу, сир, покидаю Лувр и, разумеется, Францию. Потому что мне невозможно видеть Вас, не задавая вопроса, почему Вы позволили убить Доле, зная, что он невиновен, а еще из-за того, что Вам будет невозможно дать мне справедливый ответ.
Я мог бы уйти, не занимаясь Вашим спасением. Для это мне надо было просто поступить точно так же, как Вы. Я не убил бы Вас, но позволил бы Вам умереть. Думаю, что мое человеческое право еще не дошло до такой точки. Разве могли Вы подумать, что Ваше королевское право не сможет вырвать невиновного из рук злодеев?
Вашему Величеству нужно пить чуточку снадобья, приготовленного мною, каждый день по три раза, а именно: утром, натощак, в полдень, за несколько секунд до того, как подадут мясное, и вечером, за два часа до ужина… Это предписание должно выполняться в течение девяти дней. Приготовленного количества жидкости достаточно для этого… Уверяю Ваше Величество: если Вы начиная с завтрашнего утра будете неуклонно следовать этим предписаниям, воздействие яда будет аннулировано, если только эта женщина сказала правду. В противном случае, то есть если болезнь не настигла короля, лекарство не окажет никакого вредного воздействия.
Было бы желательно, если бы в течение этих девяти дней Ваше Величество находился в своих покоях, в тепле, обильно потел… Это должно вывести поражающие субстанции… Вечером, в постели, Ваше Величество должен принять после микстуры отвар огуречной травы, чтобы обильнее вспотеть.
Чтобы справиться со слабостью, проистекающей от потения, Ваше Величество должен позаботиться о том, чтобы по окончании девяти дней включить в свой рацион повышенное количество мяса.
В течение девяти дней король должен отказываться от вина, меда, ипокраса и вообще от любого возбуждающего напитка, а также – мяса дичи.
Прощайте, сир. В печали покидаю я страну, где родился, с радостью – королевство, где возможны такие ужасные несправедливости».
Рабле внимательно перечитал это написанное твердым почерком послание, дабы удостовериться, не пропустил ли он чего. Потом надписал сверху:
«Его Величеству королю, в его собственный дворец Лувр».
Он приставил письмо к бутылке. Потом собрал несколько важных бумаг в пакет и поспешил к выходу. Колокол Сен-Жермен л’Оксеруа пробил два раза.
Примерно в то самое время, когда Рабле трудился над своим письмом, Диана де Пуатье сидела в роскошном кресле возле камина, закрыв глаза. Можно было подумать, что она спит.
Необычно тихо было в Лувре.
В этот вечер Диана отпустила своих камеристок, сказав, что она не ляжет спать, пока Его Величество и монсеньор дофин не вернутся из похода во Двор чудес.
Оставшись одна, она уютно устроилась возле камина, в котором разожгли большой огонь, потому что ночь была очень холодной, но в тот момент, когда мы проникли в ее покои, она не спала, хотя со стороны казалось, что ее сморил сон.
При свете восковых свеч, зажженных над камином, ее красота не приняла того характера непринужденности и расслабленности, который должен был бы принести ей отдых. Напротив, очертания рта казались более жесткими, а складка, пересекавшая ее красивый чистый лоб, свидетельствовала о напряженной работе мысли.
В дверь осторожно заскреблись. Диана быстро вскочила и пошла открывать дверь. Вошел Жарнак.
– Вам удалось увильнуть? – улыбнувшись, спросила Диана.
– Я выбрался из передряги после нескольких мастерских уколов, нанесенных мною в непосредственной близости от короля. Он видел мою отвагу. Если через час я смогу занять свое место подле короля, он будет уверен, что я не был этой ночью в Лувре и находился во Дворе Чудес.
Диана оставалась задумчивой.
– А эти бандиты? – спросила она наконец. – Они защищаются?
– Я был там только в начале схватки.
– Но, может быть, эта экспедиция оказалась опаснее, чем предполагалось?
– Опасной для кого? – спросил Жарнак, пристально глядя на Диану де Пуатье.
– Ну… для тех, кто атакует…
– Для… короля… например.
– Короля, дофина, вас лично…
– Мадам, если вы хотите спросить, что я об этом думаю, то я не верю, что король может быть убит или даже ранен в этом деле…
– Почему же? – воскликнула Диана, разоблачая себя.
Жарнак улыбнулся. Он понял, о чем подумала Диана.
– Ну, – протянул он, – потому что король не может вмешиваться в подобные передряги. Уже и того много, что он появился там, хотя мне непонятно, что его там так интересует. Ясно одно: он не будет подставляться… Бандиты не тот враг, что достоин его шпаги…
– Вы правы, – пробормотала Диана. – У короля есть более могущественные враги, чем бандиты или солдаты Карла Испанского.
– О каких это врагах вы говорите, мадам?
– Старость… Болезнь…
– Король же в расцвете сил…
– Но ведь когда-нибудь он умрет, и это не понравится Богу…
– Вы станете королевой, мадам, – сказал Жарнак, – у вас будет больше власти, чем у мадам дофины…
– Хочу уточнить: при раздаче чинов и почестей?
Жарнак поклонился.
– А вы, мой дорогой граф, кем станете вы, если несчастье поразит королевство?
– Я, мадам? Я, вне всякого сомнения, останусь бедным дворянином, каковым и теперь являюсь. Кто я такой, чтобы выигрывать или терять при смерти короля?
– Следовательно, вы полагаете, что ваши друзья тогда позабудут о вас?
Жарнак хранил молчание. Диана де Пуатье поняла, что с подобным мужчиной нельзя говорить недомолвками.
– Итак, – повторила она, – вы полагаете, что ваши друзья вас забудут. Вы думаете, и я забуду… я, которой вы оказали самую сильную поддержку! А так как я больше, чем кто-либо, заинтересована в сохранении вашей поддержки, то постараюсь не забывать о вас! А первое мое действие, граф, сводится к тому, чтобы узнать у вас, чего вы, собственно говоря, хотите, чего вы пожелаете… И что вы на это ответите?
– О! В таком случае… если всё пойдет, как вы говорите, если событие, о котором вы говорили, произойдет и вы спросите, что удовлетворит меня, я вам отвечу, мадам, что ничего не желаю, но если моя шпага сегодня достойно послужит вам, она сможет не менее достойно служить и в том случае, когда к ней добавится чеканный золотой кинжал коннетабля.
– Высшая военная должность в королевстве! – вздрогнула Диана.
– Когда я вспоминаю об этом бедном ученом, которому вы требуете перерезать горло… И пусть дьявол заберет мою душу, если я знаю зачем!.. Я просто не могу, мадам, удержаться от жалости!..
– И чтобы успокоить это чувство, вы, дорогой мой Ги, что вам надобно? Одно только мое обещание? Я его уже дала. Можете на меня рассчитывать…
– Увы, мадам! Вижу, что мы не понимаем друг друга. Что вы от меня хотите? Войти в комнату мэтра Рабле и кольнуть его кинжалом, да так, чтобы этот доктор, как бы хорош он ни был, не смог бы больше никого вылечить. И вот я спешу со шпагой в руках… Но я, признаюсь, устрашен масштабом этого деяния… или, скорее, меня удерживает жалость! Угрызения совести, если хотите… Ах, если бы у меня было неопровержимое свидетельство!.. Письменное доказательство, например… Мол, я ударил доктора шпагой невольно. Сам того не желая. Вот тогда бы я мог успокоить свою совесть…
Диана слушала Жарнака, нахмурившись. Потом она подбежала к маленькому шкафчику, служившему ей секретером, и вернулась.
– Диктуйте, – коротко бросила она.
– Достаточно всего нескольких строчек, – скал Жарнак. – Что-то в этом роде: «По моему приказу граф Ги де Шабо де Жарнак заколол мэтра Франсуа Рабле, который, по имеющимися у меня доказательствам, организовал антигосударственный заговор. Будучи верноподданным слугой престола, месье де Жарнак оказал королевству ценную услугу, за которую он должен получить вознаграждение – должность коннетабля».
Диана де Пуатье без колебаний написала такую расписку.
Она поставила подпись и передала бумагу Жарнаку. Тот прочел ее, осторожно сложил и после этого тут же спрятал.
– Этой бумагой вы можете погубить меня, граф, – строго сказала Диана. – Я не могла бы дать вам более абсолютного свидетельства моего к вам доверия.
– Доверия, настолько хорошо размещенного, мадам, что я сам себя непременно погублю, если когда-нибудь придет в голову абсурдная, отвратительная мысль применить это оружие против вас. – И он серьезно добавил: – Но успокойтесь, мадам, я навечно предан вам. Если предосторожность, к которой я только что прибег, показалась мне необходимой, то это потому лишь, что я наметил слишком высокую цель… и я боялся, что в один прекрасный день вы не согласитесь предоставлять мне обещанную компенсацию. Хотя именно эту компенсацию я хочу и другой не желаю…
– Вы ее получите, граф… А теперь время пришло.
– Я готов, мадам.
– Так идемте…
Диана вышла из комнаты, Жарнак поспешил за нею.
Она шла спокойно и уверенно; если бы кто-нибудь ей встретился, он был бы далек от предположения, что встреченная им женщина направилась совершить двойное убийство.
Диана остановилась перед нужной дверью.
– Это там, – едва слышно прошептала она. – Когда всё будет закончено, позовите меня. Я хочу сама взять то, что можно прихватить у Рабле.
Жарнак кивнул головой в знак согласия и постучал в дверь. Ему не ответили; тогда Диана сказала:
– Он наверняка спит. Стучите!
Жарнак с силой постучал в дверь и позвал:
– Мэтр Рабле…
В то же время он машинально нажал на ручку двери, повернул ее и, к своему немалому удивлению, обнаружил, что дверь открывается… В комнате горел свет.
Холодный пот выступил у Жарнака на лбу, и в ту же секунду графу пришла в голову мысль, что Рабле слышал его разговор с Дианой, что он позаботился о своей безопасности и вот-вот предстанет перед ним со словами:
– Почему вы хотите меня убить? Что я вам сделал?
Диана заметила нерешительность графа.
– Идите же, – прошептала она. – Чего вы ждете?
Жарнак выхватил из ножен свой клинок и вошел в комнату.
– Здесь никого нет! – послышался его голос.
Диана побледнела и решительно вошла в комнату.
Если Рабле в комнате нет, ее план рушится. Рабле увидит короля и передаст ему спасительное лекарство. Франциск I будет жить. Это означает, что дофин останется дофином, вместо того чтобы занять королевский трон. Это означает, что она сама останется любовницей человека без власти, вместо того чтобы стать королевой, по меньшей мере – тайной королевой!
Она огляделась, и, ясное дело, если бы Рабле появился в этот момент, она удавила бы его собственными руками… Но вот взгляд ее упал на стол. Она увидела письмо, приставленное к бутылке, и подскочила к столу. С бьющимся сердцем она прочитала надпись на этикетке:
«Лекарство, подготовленное Франсуа Рабле, доктором, для Его Величества короля».
Она прочитала имя адресата письма и приглушенно вскрикнула от радости.
Схватив письмо и сосуд, она бегом вернулась в свою комнату.
Там она простилась с последовавшим за нею Жарнаком.
Оставшись одна, Диана решительно вскрыла письмо и мигом прочитала его. Потом перечла его еще раз, слово за словом, словно для того чтобы лучше убедиться, что ей это не снится…
Тогда ее лицо, только что перепуганное и взволнованное, приняло выражение спокойного достоинства, которым всегда отличалась Диана.
Она села с письмом в руках в свое обычное кресло.
В этот момент ею, без сомнения, владела та великая месть, которая должна быть у той, кто хочет возвыситься.
Она подумала, что убьет короля гораздо надежнее, чем клинком или пулей из аркебузы, и ни король, ни кто-либо другой в целом мире не сможет ей бросить в лицо:
– Убийца!
Никто? Она вздрогнула, подумав о бумаге, подписанной ею и отданной Жарнаку.
Но она быстро успокоилась, возможно, уверив себя, что если уж она сможет убить короля, то тем более ей несложно будет устранить Жарнака!
Потом она потянулась к очагу и бросила туда письмо Рабле. Пергамент скрутился, зашипел и вскоре обратился в пепел.
Потом Диана вылила в золу содержимое бутылки, энергично помешала золу, чтобы быстрее произошло поглощение жидкости.
Затем она своими аристократическими пальцами протерла бутылку, и никогда еще ни одна деревенская кухарка не исполняла лучше эту несложную операцию. Она тщательно соскребла этикетку, которую Рабле наклеил на стекло. В конце концов Диана открыла окно, размахнулась и бросила подальше в ночь бутылку, только что хранившую в себе жизнь короля.
Она прислушалась… Через несколько мгновений послышался звон разбившегося в мелкие осколки стекла.
Покончив с этими делами, Диана, спокойная и безмятежная, закрыла окно и снова заняла свое место у камина.
Таким образом, Франциск I был осужден!
LV. Привидение
После ухода Франциска I и троих его спутников Рагастен вернулся в дом.
– Надо немедленно бежать отсюда, – сказал он Спадакаппе. – Через полчаса появятся более полусотни стражников и окружат дом.
– И я так думаю, монсеньор, – хладнокровно ответил Спадакаппа. – Но куда идти?
– Да!.. Куда?
За отелем, который нанял шевалье, велось наблюдение. Тому имелись веские доказательства. Он не знал никого в Париже, у кого бы можно было попросить убежище.
Рагастен и Спадакаппа находились в коридоре, который вел в комнату, куда входил Франциск I. В середине этого коридора начиналась лестница на верхний этаж.
– Я хорошо знаю, – продолжал Рагастен, – что было бы неприятно и небезопасно расположиться в гостинице, но это все-таки лучше, чем оставаться здесь.
– И все-таки надо остаться здесь, – внезапно раздался чей-то голос. Рагастен и Спадакаппа вздрогнули и одновременно посмотрели наверх, откуда послышался голос. Там они заметили молодого кавалера, закутанного в плащ. Лицо он прятал под черной бархатной полумаской. Он стоял на самой верхней ступеньке лестницы.
– Кто вы? – угрожающим голосом спросил Рагастен. – Отвечайте немедленно. Речь идет о вашей жизни!
Одновременно он удержал Спадакаппу, готового взобраться по лестнице.
– Я вовсе не дорожу жизнью, – сказал таинственный кавалер, – хотя… моя цель еще не достигнута. Перед тем как умереть, мне надо еще кое-что сделать. Но не считайте меня своим врагом, а через несколько мгновений вы, возможно, даже назовете меня своим другом…
Сказав эти слова, кавалер снял плащ и снял маску.
– Шевалье, – сказал он, – вы меня не узнаете?
– Вы, мадам! – удивился Рагастен, узнав хозяйку снимаемого им дома.
Это и в самом деле была Мадлен Феррон. Она спустилась.
– Всё объяснимо, не так ли? – улыбнулась она.
– Простите, мадам… Но то, как вы появились в этом доме незамеченной, необъяснимо.
– У меня есть дубликаты ото всех ключей, – не смущаясь, сказала Мадлен. – Я поклялась больше не возвращаться сюда и, кажется, сказала вам об этом, но прошлой ночью произошло одно серьезное событие, после которого я захотела увидеть нечто, что, как я полагала, уже не может случиться в этом доме. Не пытайтесь меня понять… Я пришла в четыре часа утра. Я привыкла не шуметь, если только сама этого не захочу. Я смогла добраться до комнаты наверху, не причинив вам ни малейшего беспокойства… И вот я перед вами!
– Мадам, – сказал тогда Рагастен, – мы теряем драгоценное время.
– Да, я вмешалась в тот момент, когда вы говорили о необходимости срочно найти какое-нибудь убежище… Это было бы плохим решением!.. Вы не провели бы там и двенадцати часов, как главный прево узнал бы об этом убежище.
– Вы можете предположить что-нибудь лучшее?
– Да. Идемте!
Рагастен без колебаний пошел за странной женщиной.
Она открыла дверь и спустилась по лестнице в подвал. Спадакаппа нес свечу, уже использовавшуюся при встрече с королем.
Мадлен Феррон вошла в довольно просторное помещение и остановилась. Вдоль стены этого помещения были расставлены винные бочки. По углам в реечных стеллажах хранились бутыли.
– Но ведь ясно, – сказал Рагастен, – что этот подвал не избежит осмотра.
Мадлен улыбнулась.
Она подошла к одной из бочек и с силой нажала затычку. Раздался легкий щелчок, крышка бочки открылась, словно дверца. Внутри оказался круглый лаз, напоминавший шланг, в который можно было забраться, согнувшись.
Мадлен проникла туда, вслед за ней – Рагастен и Спадакаппа. Потом они пробрались во второй подвал, о существовании которого невозможно было и предположить.
Это помещение было довольно обширным, застеленным паркетом и выглядело весьма уютной комнатой. Там находились кровать, кресла, стол, свечи… Воздух вентилировался через систему труб, терявшихся на крыше дома.
– Вы верите, что вас придут искать здесь? – опять улыбнулась Мадлен.
– Вы правы, мадам, и я безмерно благодарен моей неизвестной благодетельнице. Мы будем здесь в полной безопасности.
– Я устроила и обставила этот подвал и сама придумала пружинную бочку.
– Не буду вас расспрашивать, мадам; между тем признаюсь, что сказанное вами в высшей степени возбудило мое любопытство.
– Всё очень просто. Этот дом подарен мне… тем, кто был мне очень дорог.
– И это от него все эти предосторожности, это убежище?
– Нет! От другого… Он, может быть, имел право на меня, но я ему изменила в тот день, когда мне подарили дом.
Рагастен поклонился, поняв, что здесь скрыта мрачная история любви и ненависти, в которую хозяйка не хотела углубляться.
Мадлен опустила голову, видимо, предаваясь мучительным воспоминаниям. Но очень скоро она опомнилась и добавила:
– Тогда я не думала, что это убежище сможет когда-нибудь использоваться по-другому. Как бы там ни было, я счастлива предложить его вам! Только, – добавила она, – я тоже буду вынуждена просить у вас убежища на всё время, пока будет продолжаться этот опасный визит…
– Мы же у вас в гостях, мадам, – ответил Рагастен, – и мы пользуемся вашим гостеприимством.
Сказав это, Рагастен подал знак Спадакаппе оставаться подле неизвестной и выбрался из подвала. Через десять минут он вернулся в сопровождении Беатриче и Жилет.
Беатриче приблизилась к Мадлен.
– Мадам, – сказала она своим музыкальным голосом, который делал ее такой трогательной, – шевалье, мой муж, открыл мне, скольким мы вам обязаны. Хотите стать моей подругой? Позвольте обнять вас в знак дружбы…
При этих словах неизвестная сильно побледнела и отпрянула почти с ужасом.
– Простите меня, мадам, – ответила Мадлен сдавленным голосом, – я недостойна предложенной мне дружбы. Нет… Недостойна… Ни о чем не спрашивайте меня, прошу вас… Считайте меня своей скромной служанкой… Но будьте уверены, я никогда не забуду ваш нежный голос… Никогда!
– Бедная женщина! – прошептала Беатриче. – Как она должна страдать!
Мадлен не слышала этих слов. Она была занята: закрывала вход в подвал. Впрочем, операция эта была довольно простой и состояла в нажатии на пружину, размещенную внутри бочки. Пружина распрямлялась и закрывала вход в подвал.
После чего Мадлен вернулась в большое помещение и уселась в сторонке, закрыв лицо ладонями, словно желая отгородиться от остального общества. А прочие персонажи, собравшиеся в подвале, тоже хранили молчание. Побледневшая Жилет держалась не менее стойко.
Рагастен на всякий случай положил рядом с собой два заряженных Спадакаппой пистолета. Так они просидели минут двадцать.
– Пришли! – сказала Мадлен Феррон. – Теперь крайне необходимо, чтобы каждый из нас ничего не говорил и не двигался. Погасите огонь. Достаточно ничтожной полоски света, чтобы раскрыть наше убежище. Рагастен погасил восковую свечу.
В подвале воцарился полный мрак.
Став у лаза в подвал, Рагастен, со шпагой в руке и пистолетом, ждал…
Послышался стук отворяемой входной двери; шум шагов разносился по всему дому. Это позволяло Рагастену понять происходившее за стенами подвала. Потом голоса приблизились. Незваные гости спустились в подвал… Последовали еще несколько секунд томительного ожидания, во время которых Беатриче и Жилет держались за руки…
Мало-помалу шумы ослабевали.
Швейцарцы оставили подвал.
– Мы спасены, – спокойно сказала Мадлен.
В самом деле, шум продолжался еще несколько минут в других частях дома, постепенно угасая. Вскоре в доме воцарилась тишина. Королевские солдаты ушли.
– Не двигайтесь, – сказала Мадлен Феррон.
Она выскользнула наружу, поднялась по лестнице и быстрым шагом пересекла дом; через окна она оглядела окрестности. После этого вернулась в подвал.
– Больше никого нет, – гордо и весело объявила она. – Теперь ступайте за мной. Надеюсь, вы не думаете оставаться в этом доме? Поверьте, тот человек, что приходил сегодня вечером, проникся к вам такой ненавистью, какую не успокоит самая жестокая месть.
– Вы говорите о короле? – удивился Рагастен.
– Да, – ответила она, пытаясь сохранить твердость в голосе, – я говорю о короле…
– Разве этот дом не стал сейчас самым надежным убежищем, потому что предполагается, что здесь никого нет?
– Да, предполагают, что вас больше нет, но одновременно предполагают, что вчера здесь находилась другая персона. Она должна обязательно вернуться… И король может завтра опять прийти сюда.
– Мадам, я слушаю вас и не понимаю… Но вы с такой симпатией относитесь к нам, что я, без колебаний, последую вашему совету.
– Ну тогда идемте… Я приведу вас в более надежное убежище.
– Еще одно слово, мадам… Позвольте мне спросить вас о причинах, которые побуждают вас проявлять к нам такой интерес…
– Я вам сказала об этом при нашей первой встрече… Для меня достаточно, что вас ненавидит король Франции; поэтому я захотела вас спасти.
Она произнесла эти слова с выражением неугасимой ненависти. Рагастен оставался задумчивым. Ему вдруг представилось, что это, скорее всего, та женщина, которую приходил искать король. Возможно, именно король подарил ей дом.
Но другие мысли заняли его, и Рагастен перестал думать о заботах своей спасительницы.
– Мы готовы идти за вами, – сказал он.
– Идемте, и поскорее.
Она сразу же завернулась в плащ, закрыла лицо бархатной полумаской и вышла из дома.
Жилет и Беатриче накинули свои капюшоны. Рагастен и Спадакаппа вооружились кинжалами и пистолетами и тоже вышли. Идти надо было пешком. Жилет к этому привыкла. Что же касается Беатриче, то она была достаточно храброй, чтобы не испугаться ночного Парижа, хотя наступил как раз тот момент, когда начинают выходить из своих нор грабители.
Переход совершался в следующем порядке: открывала шествие Мадлен Феррон, она шла одна, в соответствии со своим собственным пожеланием; за ней следовали Беатриче и Жилет под охраной Рагастена; Спадакаппа с обнаженной рапирой в руке замыкал шествие. Улицы города уже погрузились в темноту; только вдали изредка появлялись фигуры горожан, которых сопровождали хорошо вооруженные слуги с фонарями.
Именно в это время, в час гашения городских огней, жителям, которым надо было зачем-нибудь выйти на улицу, приходилось организовывать настоящие военные экспедиции.
Так они дошли до улицы Сен-Дени, одной из крупных артерий Парижа. Она была несколько более оживленной, чем обычно, а именно, несколько кабачков еще не успели закрыться, и порой компании молодых господ или студентов, раздирая горло, орали песни, проходя по улицам…
Время от времени встречались патрули ночной стражи – точно молчаливые тени в кирасах и с алебардами или мушкетами на плече. Мадлен Феррон остановилась перед большим белым зданием, комфортабельным, с остроконечной крышей и окнами, выходящими на улицу. Крышу венчали скрипевшие на ветру флюгеры.
Издали доносились унылые выкрики ночного сторожа. Мадлен открыла калитку, позволявшую войти на территорию усадьбы.
Это было одно из владений Феррона. Он здесь никогда не жил. В момент своей ужасной кончины он только обустраивал дом как господский особняк.
Мадлен вошла в просторный вестибюль, откуда начиналась очень красивая широкая каменная лестница с железными перилами в кованых завитках.
Мадлен поднялась по лестнице.
Второй этаж занимали великолепные многокомнатные покои, уже обставленные мебелью.
Мадлен шла по комнатам.
– Здесь, – обратилась она к своим спутникам, – никто не будет вас искать. Хозяин этого дома умер.
И хотя она произнесла эти слова с видимым спокойствием, Рагастен, казалось, понял, какая ужасная драма скрыта в таких простых словах.
– Мадам, – взволнованно сказал Рагастен, – я хотел бы предложить вам больше, чем обычную благодарность… Могу я для вас что-нибудь сделать?
Мадлен покачала головой, искорки торжества сверкнули в ее глазах:
– Всё, что я могла бы сделать для себя, я уже сделала, – ответила она. – А значит, месье, оставьте этот напрасный труд. Живите здесь, словно у себя дома, как вам понравится… Больше того, – добавила она, улыбнувшись, – ни у кого нет ключей от этого дома, даже у меня…
При этом она по-мужски поприветствовала своих спутников и, прежде чем Рагастен и Беатриче очнулись от удивления, исчезла…
– Странная женщина! – сказал шевалье.
– Она много страдала, да и сейчас еще страдает… Много я дала бы, чтобы разделить ее печаль и попытаться ее утешить…
– Не будем больше думать о ней… Устраивайтесь, милая, как сможете… Вместе с этим ребенком. Нам со Спадакаппой надо ненадолго выйти.
Беатриче вздрогнула.
– Вы идете во Двор Чудес? – побледнев, спросила она.
– Так надо. У меня есть два часа, чтобы увидеть этого молодого человека, который носит имя нашего сына.
Жилет скрестила руки:
– О! Спасите его! – взмолилась она.
– Постараюсь, дитя мое… Ну, прощайте! Per bacco [Черт возьми! (ит.)], как говаривал наш покойный враг Борджиа, мы ведь еще и не через такое прошли!
Беатриче едва сдержала свои чувства. Рагастен, со своей стороны, тоже не захотел казаться взволнованным. Он крепко обнял женщину, потом обнял Жилет и вышел решительным шагом в сопровождении Спадакаппы.
В это самое время было чуть больше десяти часов вечера…
* * *
Дальнейшие события описаны в романе «ДВОР ЧУДЕС».