Хотя Трибуле и выпустили на свободу, но за ним установили тщательное наблюдение. Франциск I спасовал перед угрозой Жилет. Но своего шута он возненавидел еще больше.
Теперь в королевской душе теплилась страсть.
Он начинал сомневаться, что Жилет была его дочерью.
Прежде всего, какие были тому доказательства? Слово безумной женщины! Одно лишь слово, брошенное Маржантиной, так что даже невозможно было уточнить, о какой девушке идет речь. И король вызывал в памяти даты, совпадения. И если бы тщательно изученные даты и лица доказали ему, что Жилет – его дочь, он охотно бы убедился в обратном: Жилет не его дочь и не может ею быть.
Он желал Жилет! Она будет принадлежать ему! А прочее он позабудет.
Трибуле в таком состоянии королевского духа не грозили непосредственно ни тюремная камера, ни смертная казнь. Но король будет ждать удобного момента, чтобы жестоко отомстить своему шуту.
Этот момент настанет, когда Жилет станет его любовницей. Тогда ее угроза покончить с жизнью станет недейственной. Какое значение будет тогда иметь ее смерть?..
На следующее утро после той ночи, когда Жанна де Круазий ввела Трибуле в покои Жилет, шут сидел в своей комнате, размышляя о том, что надо сделать…
«Этот Манфред! – думал он. – Этого человека она любит! Надо познакомиться с ним».
В светлых глазах шута появилась радостная хитринка, но и беспокойство не покидало их.
«Как выйти отсюда? – продолжал он внутренний монолог. – Если бы речь шла только обо мне… это было бы нетрудно сделать, но ребенок?.. Как избавиться от шпионов?.. Как она сможет справиться с эмоциями, вызванными опасным бегством?.. Надо, чтобы все произошло естественно, без потрясений…»
Машинально он взял в руки виолу и заиграл простенькую мелодию, не прекращая размышлять о создавшемся положении.
Он досконально знал Лувр. Но Трибуле знал также, что за ним наблюдают.
Он мог свободно передвигаться, от него не требовали больше исполнения обязанностей шута, король никогда не звал его, чтобы сказать: «Мне скучно, шут, развесели меня».
Но куда бы ни направился Трибуле, он чувствовал взгляд, следящий за ним. Он убедился, что все выходы из дворца охраняются.
Как-то он, с безразличным видом, приблизился к главному входу, как делал это раньше, до той ужасной сцены, когда намеревался выйти из Лувра. К нему сразу же приблизился офицер стражи:
– Вернитесь, пожалуйста, месье!
Это обращение, «месье», показалось очень серьезным. И Трибуле по одному только слову смог судить о строгости приказов, отданных в отношении его персоны.
– А если я не выполню вашего приказа, офицер? – поинтересовался он.
– Я вынужден буду остановить вас силой.
– А если я не позволю себя остановить?
– Я проткну ваше тело шпагой.
– Чума вас побери, господин офицер! Ладно бы горб!.. А то сразу тело!.. Я очень люблю свое тело, каким бы уродливым оно ни было!
И Трибуле удалился, крайне комично изображая свой испуг, что вызвало громкий хохот офицера.
Вскоре он вышел из комнаты, держа в руках виолу. Он блуждал по Лувру, все дальше и дальше удаляясь от помещений, занятых королем, принцами и принцессами, целой толпой прислужников, придворных, офицеров, обер-егермейстеров, сокольничих – словом, всех тех, кто жил во дворце.
Он прошел через новые строения, возведенные по указанию Франциска I на месте снесенных зданий старого Лувра. Около тридцати рабочих трудились над установкой двух огромных кариатид… За работами весьма тщательно наблюдал какой-то смотритель, проявлявший при этом признаки беспокойства.
– Прекрасные куски камня, мэтр Жан Гужон, – сказал Трибуле. – Вы и в самом деле искусный мастер… А для чего предназначены эти кариатиды?
– Видите линию блоков, образующих балкон? Статуи должны держать балкон, – ответил скульптор, которого приятно тронул комплимент Трибуле.
– А какую же кариатиду высечет ваш искусный резец, мастер, для опоры французскому трону?
Жан Гужон, изумленный вопросом, ничего не ответил, только прогудел:
– Безумнее безумцев только те, кто их слушает!
Пройдя пространство, заполненное обломками штукатурки, строительного камня и каменной пылью, Трибуле достиг той части Лувра, которая подходила к Сене и оставалась пустынной.
Там, в укромном уголке, находилась потайная дверца. Пройдя через нее, можно было оказаться на берегу реки, под вековыми тополями, устремлявшими свои шумящие вершины прямо к серому небу.
Под тополями из грубых досок была сколочена таверна, куда приходили выпить кружку вина матросы и перевозчики, паромщики и лодочники.
Если бы Трибуле покинул свое луврское заключение, он мог бы в эту минуту присутствовать на представлении, которое ему показалось бы странным.
Прежде всего он обратил бы внимание на то, что жалкая таверна была заполнена людьми с весьма подозрительными физиономиями, вооруженными очень длинными и острыми рапирами, – одним словом, людьми, выглядевшими как настоящие разбойники.
И, наконец, удивление Трибуле еще больше возросло бы, когда он увидел бы среди этих висельников с сияющими глазами и в разодранной одежде двух-трех кавалеров, раздающих бандитам деньги. Но если бы Трибуле, подстегиваемый любопытством, прислушался к разговорам этих дворян и последил бы за ними хоть немного, его изумлению не было бы предела. Вот о чем они говорили:
– А ты уверен, что он придет?
– Он приходил вчера и бродил здесь около часа, он приходил позавчера и за день до этого, вечером… Почему бы ему не прийти сегодня?
– Тогда нам надо предупредить господина главного прево…
– Ты говоришь глупости. Мы сами должны провести эту операцию, и, если бы я узнал, что месье де Монклар хочет в нее вмешаться, то запер бы главного прево в его собственном жилище.
Вот что мог бы увидеть и услышать Трибуле. Но его не было на берегу, и поэтому он ничего такого не видел и не слышал, потому что, запертый в Лувре, он тщательно наблюдал за калиткой, к которой, как мы знаем, он приблизился.
Перед ней прогуливался солдат. Вид у него был угрюмый и скучающий, какой бывает у всех служак, поставленных сторожить двери или часовых. Наш солдат был настоящим гигантом.
У него была рыжая окладистая борода, голубые глаза казались фаянсовыми, под низким лбом угрожающе смотрелось открытое, нежное, какое-то инфантильное лицо. Должно быть, он убивал, сам не сознавая этого.
Внезапно колосс остановился и пробурчал в свою густую бороду, обнаруживая сильный немецкий акцент:
– Господи Боже мой и Пресвятая Дева Мария вместе со всеми святыми! Что я там слышу!
А слышал достойный немец мелодию, наигрываемую на виоле.
Сначала на его лице проявилось удивление, граничащее с искренним изумлением… потом – восхищение… потом – некий экстаз. Немного подавшись вперед, со скрещенными руками, затаив дыхание, со слезами на глазах, служака слушал эту мелодию.
А мелодия доносилась очень тихо, словно издалека; она приносила гиганту аромат далекой родины, рисуя с потрясающим реализмом горы, в которых прошло его детство, деревянные домики с дымящими трубами, снежные вершины, теряющиеся в глубокой синеве небес, – весь чарующий пейзаж, в котором проходят мычащие стада и молоденькие светловолосые девчонки с косичками, сладчайшими голубыми глазами, в красных, очень коротких юбках…
– Ранц-де-ваш! [Ранц-де-ваш (Ranz des vaches) – «пастуший (коровий) наигрыш» был запрещен к исполнению в полках швейцарских гвардейцев под страхом смертной казни. Считалось, что эта мелодия вызывает такую тоску по родине, что становится причиной самоубийств и дезертирства, бывших настоящим бичом этих подразделений. (Примеч. автора.)] – пробормотал гигант.
Глаза его затуманились, и он мечтательно вздохнул.
– Ранц-де-ваш! Да, это ранц-де-ваш!
Внезапно мелодия прервалась и появился Трибуле.
– Ну, вы довольны, мой бравый Людвиг?
– Доволен, месье Трибуле! Хочу сказать, что я с радостью отдал бы свое годовое жалованье, лишь бы еще раз услышать этот мотив…
– Да, да! Вы хороший швейцарец. Это вас зовут Риги, не так ли?
– Нет, меня прозвали Юнгфрау [Юнгфрау – одна из самых высоких и самых красивых вершин в Швейцарских Альпах. Ее назвали в честь Пресвятой Девы Марии. Но возможен и грубоватый простонародный перевод «девушка». (Примеч. перев.)].
– Ага! – восторженно заметил Трибуле. – Значит, Юнгфрау, а не Риги!
– Да! Это потому что я родился в окрестностях Юнгфрау…
– И именно там вы хотели бы оказаться в эти минуты. Вместо того чтобы топтаться перед дверью, за которой ничего нет!
– Эту дверь я должен охранять, месье Трибуле… И особенно от вас! – проговорил немец, внезапно вспомнивший о своих служебных обязанностях.
– А скажите-ка мне, – продолжал Трибуле, – долго ли вам еще стоять на посту?
– Меня сменят через час. Я не хотел бы убить человека, так хорошо играющего Ранц-де-ваш.
«И этот тоже!» – подумал Трибуле. Вслух же он сказал:
– Видите, дорогой мой Людвиг, я не приближаюсь… у меня нет желания уходить… Король очень привязан ко мне, а я очень привязан к его величеству!
– В добрый час, месье Трибуле.
Трибуле замолчал, отошел на несколько шагов и начал настраивать свой инструмент. Потом еще раз зазвучал монотонный мотив горцев.
Людвиг слушал всем своим существом. Звук был нежнее и мощнее, чем прежде. Мелодия зачаровывала солдата. Закончив играть. Трибуле быстро подошел к гиганту.
– Людвиг, – спросил он очень тихо, – а как зовут ту, что ждет тебя там, в горах?
– Катрин… Но как вы узнали?..
– А если бы ты мог к ней добраться?
– О, это был бы рай земной!
– Ты бы женился на ней, так? Построил бы дом… свой деревянный дом на опушке чудесного хвойного леса, где так приятно пахнет смолой… Совсем недалеко от долины, где шумит и пенится водопад…
– Да вы же там были! – удивился Людвиг.
– Вокруг дома ты разобьешь сад… У тебя будет стадо; каждый вечер, под позванивание колокольчика на шее передней коровы оно будет возвращаться с пастбища, а в это время деревенский волынщик начнет наигрывать ранц… Ты войдешь в свой дом, и твоя Катрин обнимет тебя.
– Месье! Месье! Вы сведете меня с ума! – всхлипнул Людвиг.
– И всё это, Людвиг, может исполниться во время твоего следующего караула… Я принесу тебе тысячу шестиливровых экю… [Экю – старинная французская монета; чеканилась из золота и серебра. Во время событий романа чеканились золотые экю с изображением солнца над короной; весили они около 3,3 г и приравнивались по стоимости к одному фунту. Чеканились также более крупные монеты, стоимость которых приравнивалась к шести фунтам. (Примеч. перев.)]
– Тысячу шестиливровых экю! Этого хватит на то, чтобы построить дом, молочную ферму, купить мебель. Инструменты, пастбище!
– И Катрин! За тысячу прекрасных экю стоимостью по шесть парижских ливров! Счастье! Любовь!
– А вам всего лишь надо будет открыть мне калитку…
– Месье Трибуле…
– Тысяча шестиливровых экю!
– Пощадите!
Трибуле, не отвечая, заиграл ранц-де-ваш.
Когда последние ноты мелодии растворились в воздухе, гигант закрыл руками лицо и хриплым голосом произнес:
– Я буду на посту с одиннадцати вечера до двух ночи.
– Хорошо! Я буду здесь в полночь с шестью тысячами. Откроешь?
– Да!
Трибуле, переполненный радостью, исчез…
Он появлялся во многих местах, говорил с придворными о своей опале и уверял, что завтра же утром бросится к ногам короля и вымолит прощение. К девяти он уже был в своей комнате и готовился к ночи.
– В этом мешке деньги доброго Людвига… Плащ для девушки… Ночи стоят ужасно туманные… Прицепим на пояс мою добрую шпагу. Ну, дражайший месье Людвиг, откройте нам дверь… пожалуйста… Мы отправляемся в путешествие вот с этой мадемуазель… Это моя дочь…
Пробило десять часов, потом – одиннадцать…
«Внимание! – прошептал Трибуле. – Мадемуазель де Круазий выйдет искать меня… О, что за дрожь! Я трушу!.. Нет, я не дрожу, не хочу дрожать!»
В этот момент какой-то шум послышался в коридоре. Трибуле побледнел. Он открыл дверь и схватил руку женщины, бегущей с горящей свечой по коридору.
– Что случилось? – спросил Трибуле.
– Герцогиня де Фонтенбло исчезла из Лувра!
Трибуле выпустил женскую руку и упал бесформенной массой, как подкошенный. Глухой стон вырвался из его груди.