Красным партизанам села Николина-Балка и их славному командиру Семену Михайловичу Буденному посвящает эту книгу автор.

„Различие обыкновенных умов от изящных состоит в том, что одни приемлют все, что до них доходит, и трудятся над чуждым изданием, другие, укрепив природные силы свои учением, устраняются от проложенных стезей и вдаются в неизвестные и непроложенные. Деятельность есть знаменующая их отличность, и в них то сродное человеку беспокойствие, становится явно. Беспокойствие, произведшее все что есть изящное и все уродливое касающееся обоюдно до пределов даже невозможного и непонятного возродившее вольность и рабство, веселие и муку, не щадящее ни дружбы, ни любви, терпящее хладнокровно скорбь и кончину, покорившее стихии, родившее мечтание и истину, ад, рай, сатану и бога“. Радищев. Житие Федора Вас. Ушакова.

„Человек не пресмыкаться должен по земле, а смотреть за ее пределы". Радищев

Гравюра Вендрамини с портрета работы художника Алексеева. Хранится в Саратовском музее им. Радищева

ДО ОТЪЕЗДА В ЛЕЙПЦИГСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Александр Николаевич Радищев родился 20 августа 1749 года в семье саратовского помещика Николая Афанасьевича Радищева. Имение отца Радищева находилось в селе Преображенском, в 12 верстах от г. Кузнецка.

Николай Афанасьевич принадлежал к той группе дворянства, которую князь Щербатов удачно назвал «дворянством среднего достатка». Дворянство этого типа, начиная со второй половины XVIII века, постепенно втягивалось в новые товарно-капиталистические отношения, тормозом на пути развития которых стояло крепостное право и монархия Романовых, как юридическое выражение этих отношений. Эта обуржуазивающаяся часть русского дворянству постепенно разорялась и потому вынуждена была искать выхода для разрешения новых хозяйственных задач, с одной стороны, в частичном освобождении крестьян от крепостной зависимости и в ограничении монархии «фундаментальным законом» (Радищев, Панины, Воронцовы, Фонвизин), с другой — в усилении крепостного нажима на крестьян, в развитии промышленно-предпринимательской деятельности дворянства на основе крепостного труда (кн. Щербатов).

Эта часть среднего дворянства выдвигала целый ряд либеральных, конституционно настроенных идеологов, которые, однако, в своих политических стремлениях не выходили за пределы дворянской точки зрения и дворянских интересов по всем главнейшим вопросам, а потому оппозиционность и либерализм их были весьма умеренные.

Настроениями этой части дворянства питался и Радищев, но в своем выступлении он стал на революционно-буржуазную точку зрения, от которой были чрезвычайно далеки его либеральные современники.

В первой четверти XIX века самыми яркими выразителями интересов этой части дворянства явились декабристы. В выступлении декабристов, в их политических идеалах и практических стремлениях, наконец в причинах их поражения, как в зеркале, отразились все сильные и слабые стороны этой группы дворянства.

Отец Радищева для своего времени был образованным человеком. Он знал латинский, немецкий, французский и польский языки, имел большую домашнюю библиотеку, занимался богословием, историей и много читал. Современники передают, что он настолько гуманно относился к своим крепостным крестьянам, что во время Пугачевского бунта они, в благодарность за это, не выдали своего барина пугачевцам, который и спасся благополучно в соседнем лесу вместе с детьми.

По словам П. А. Радищева, деревенские бабы, чтобы Придать барчатам вид крестьянских детей, «вымазали им руки и лица сажей».

Если такие факты действительно имели место, то из этого еще нельзя сделать заключения о наследственном и раннем свободолюбии Радищева, как это пытались делать некоторые исследователи. Для нас все это имеет второстепенный интерес. Важно заметить, что отец Радищева, как человек образованный, старался дать хорошее образование и своему сыну.

Русской грамоте Радищев научился к шести годам. Учил его дядька, Петр Мамонтов, по псалтырю и часослову.

Мамонтов, по прозванию Сума, рассказывал сказки Радищеву живо и увлекательно. В своей богатырской повести «Бова», написанной им после ссылки в селе Немцове, Радищев пишет, что он слыхал эту сказку от «старинного от дядьки моего, Сумы любезна». Начиная эту сказку, Радищев боится, что у него не хватит воображения, а потому призывает на помощь своего старого учителя.

Петр Сума, приди на помощь

И струею речи сладкой

Оживи мою ты повесть.

Сума, по свидетельству Радищева:

Человек был просвещенный.

Чесал волосы гребенкой,

В голове он не искался,

Он ходил в полукафтанье,

Борода, усы обриты

Табак нюхал и в картишки

Играть мастер

Словом, это был человек, как говорит Радищев, «нового покроя».

Другой учитель был француз, который обучал Радищева французскому языку. Впоследствии оказалось, что это был беглый солдат, мало образованный и любивший выпить. Естественно, что как от дядьки Сумы, так и от француза, Радищев получил весьма скудные сведения о «науках и искусствах». Он мог бойко читать по псалтырю и объясняться по-французски.

В усадьбе своего отца Радищев жил до девяти лет.

Вот все, что можно сказать о жизни Радищева в помещичьей усадьбе. Можно еще добавить, что отец Радищева имел до 2 000 душ крепостных и многочисленное семейство: 7 сыновей и 4 дочери. «Александр Николаевич, — пишет сын Радищева, Павел, — был старший и любимец своей матери, Феклы Степановны, женщины отличной кротостию нрава».

Из писем А. Радищева, написанных им после возвращения из ссылки, видно, что хозяйство отца Радищева стремительно разорялось и «барские каменные постройки даже в развалинах своих, — как он пишет, — ничего готического не представляли». По возвращении из ссылки Радищев нашел большую сумму долгов, а леса, пустоши и деревни, доставшиеся ему в наследство, — заложенными и проданными. Сам Радищев вынужден был жить в простой крестьянской избе, сквозь крышу которой, во время дождя, протекала вода.

Такая судьба постигла в то время не одно хозяйство отца Радищева. Большинство среднего дворянства разорялось. Дворянские гербы тускнели и, как говорит Фонвизин, были «бедностью унижены».

Экономическую эволюцию хозяйства помещиков Радищевых лучше всего можно охарактеризовать стихами Пушкина из «Родословной моего героя». Перефразируя начало, можно сказать, что Радищев…твердо ведал,

Что дед его великий муж, —

Имел двенадцать тысяч душ,

Из них отцу его досталась

Осьмая часть, и та сполна

Была давно заложена

И ежегодно продавалась;

А сам он жалованьем жил

И регистратором служил.

Таково расстояние между дедом Радищева (крупным помещиком) и внуком (чиновником сената).

Десяти лет Радищев был отправлен в Москву, к родственникам своей матери, Аргамаковым. М. Ф. Аргамаков состоял в должности куратора Московского университета. Он приглашал на дом профессоров университета и под их руководством, с одной стороны, и домашнего гувернера француза, с другой, — Радищев получил образование вместе с детьми Аргамакова.

Домашним учителем у Аргамакова был политический эмигрант (бывший советник Руанского парламента эпохи Людовика XIV). Он бежал в Россию от преследований правительства Людовика XV. Это был образованный человек и опытный политический деятель. В связи с этим некоторые биографы (Якушкин) склонны предполагать, что знакомство Радищева с французской просветительной философией начинается с этого времени. В нашем распоряжении нет никаких документов, свидетельствующих о свободолюбивом стремлении Радищева в это время, но, конечно, возможность таких влияний на молодого Радищева — не исключается. Политические эмигранты, бежавшие из Франции в Россию от преследований реакции, несомненно, способствовали пропаганде прогрессивно-освободительных идей среди русского дворянства.

Под влиянием эмигрантов-республиканцев, как известно, находился Герцен, а во времена Радищева — граф Павел Александрович Строганов, гувернером и руководителем которого был швейцарец Жильбер Ромм, — во времена Французской революции, в 1789 году, член Законодательного собрания, деятельный член Конвента и изобретатель революционного календаря.

В биографии Радищева важно, как говорит Плеханов, «обнаружить обстоятельства, вырвавшие его из-под влияния угнетателей и возбудившие в нем сочувствие к угнетенным». Вот почему мы сознательно придаем такое большое значение обстоятельствам этого рода. Но если к этому времени Радищев не был знаком с французской просветительной философией, то в семье Аргамаковых он получил основательное образование, чему способствовали обстоятельства, о которых мы говорили выше.

В 1762 году Радищев был определен в Пажеский корпус и готовился стать оруженосцем и телохранителем ее императорского величества. Здесь он прозанимался четыре года.

Пажеский корпус представлял собой в ту пору аристократическое военное учебное заведение, куда определяли «исключительно детей дворянских достоинств». Это были дети «столбовых» дворян, князей и графов.

В Пажеском корпусе занимались, главным образом, муштрой и военной выправкой. Кроме маршев и парадов, здесь изучали такие предметы, как генеалогию древних дворянских родов, геральдику, церемониалы и проч. Сверх всего этого питомцы корпуса должны были уметь сочинять «короткие и по вкусу придворному учрежденному комплименты». Учителей не хватало и француз Морамбет выносил всю программу корпуса на своих плечах. Сами же пажи проводили своё время не столько за книгами, сколько в дворцовых приемных.

Они были непременными спутниками на царских обедах, придворных балах и концертах; провожали и встречали императрицу. Естественно, что от них требовалась выправка, изящество, опрятность и благопристойность, — прежде всего.

Пажеский корпус, с его кастовой замкнутостью и военной дисциплиной, подавляющей всякую живую мысль, мог дать Радищеву одностороннее и скудное образование. Это была плохая почва для духовного роста молодого Радищева. К счастью для себя, он скоро вырвался из этой казармы на свежий воздух светского европейского образования.

За выдающиеся способности, проявленные Радищевым в Пажеском корпусе, он был выдвинут кандидатом для отправки в Лейпцигский университет.

Пребывание в Пажеском корпусе дало возможность Радищеву близко наблюдать и изучить придворные нравы и быт Екатерины и ее вельмож, которых он так талантливо будет разоблачать через двадцать три года в своей знаменитой книге «Путешествие из Петербурга в Москву».

В 1767 году Радищева готовят в царские телохранители, а в 1789 году он первый выступил с открытым призывом цареубийства и народной (крестьянской) революции. Но для того, чтобы в сознании юноши совершился такой скачок, Радищеву необходимо было покинуть Россию и прожить четыре года в Европе. К моменту отъезда Радищева за границу ему было 16 лет. Он получил уже кое-какое образование, знал три иностранных языка, был знаком с историей и философией. И кроме того, у него было неограниченное желание учиться. Заграничный период жизни Радищева является самым ярким и радостным временем всей его жизни. Широкие перспективы и розовые надежды молодости тогда еще не были омрачены грустной крепостнической действительностью. Это было время, когда, по выражению самого Радищева, «все страсти пробуждаются в первый раз и делают дни блаженными… когда и самая печаль, грусть и отчаяние скользили, так сказать, на юном сердце, не проницая начальную его твердость, когда нередко наиплачевнейший день оканчивался веселым исступлением». Всю свою жизнь Радищев с удовольствием и сожалением вспоминает время, проведенное за границей.

Общий вид Лейпцига XVIII век.

X. Ф. Геллерт 1715–1769 гг.

ЗАГРАНИЧНЫЙ ПЕРИОД

В 1766 г. Радищев, в числе двенадцати молодых дворян, детей крупных сановных особ, был отправлен в Лейпцигский университет «обучаться иностранным языкам, моральной философии, римской истории, а наипаче естественному и всенародному праву». Такой наказ дала Екатерина II в инструкции отъезжающим студентам.

Расширяющаяся внешняя торговля и общий рост производительных сил страны усиливали потребность в европейски образованных людях, знающих иностранные языки, международное право, хозяйство и политику. Будущие студенты и должны были выполнять роль крупных чиновников, международных и внутренних торговых департаментов и коллегий.

Подробности жизни русских студентов за границей: занятия в университете, умственные настроения, бытовою обстановку и взаимоотношения с начальст-вом, Радищев ярко описал в своей первой литературной работе «Житие Федора Васильевича Ушакова, которой мы и воспользуемся для описания этого пери ода в жизни Радищева.

Царское правительство строго следило за политически-нравственным состоянием студентов, посланных Лейпциг. С этой целью вместе со студентами были от правлены гофмейстер Бокум и отец Павел. Первый должен был выполнять роль светского наблюдателя, второй — роль духовного. Необходимо отметить, что и светская, и духовная власть в русской студенческой колонии за границей оказалась на редкость отталкивающей, как по своим нравственным качествам, так и по методам воспитания. Эти блюстители светского и религиозного порядка напоминали в миниатюре союз русского самодержавия с православной церковью. Те же методы воспитания при помощи палок, доноса и наушничества, то же взяточничество казнокрадство, та же невежественная грубость, ограниченность и самодурство.

Бокум был грубым и невежественным человеком, тому же пьяница и вор. Скаредничество его, воровство денег, ассигнованных на воспитание студентов, экономия за счет их желудков, не знало пределов. По выражению Радищева, он «рачил исключительно о своем кармане» и очень мало беспокоился о вверенных ем студентах. Такое «усердие» Бокума создавало отвратительную бытовую обстановку, вредно отражавшуюся на здоровье и занятиях молодежи. В своем донесении о русских студентах в Лейпциге кабинет-курьер Яковлев писал: «Алексей Кутузов и Александр Радищев занимают одну комнату… в которой всегда сыро так как воздух порядочно не может проходить. Одеяло у Радищева казенное и ветхое… Комнату моют в год два раза. Чистота в оных дурно наблюдается. Во всяком кушании масло горькое, тож и мясо, старое, крепкое, да случалось и протухлое. Радищев, — продолжает Яковлев, — находился всю бытность мою в Лейпциге болен и по отъезде еще не выздоровел. И за болезнею к столу ходить не может, а отпускалось ему кушанье на квартиру. Он в рассуждении его болезни за отпуском худого кушанья прямой претерпевает голод».

Лейпцигский университет XVIII век

За малейшее ослушание и противоречие со стороны студентов, Бокум бил их фухтелем, давал пощечины. В своих воспитательных мерах он дошел до того, что «изобрел, — как пишет Яковлев, — специальную клетку с остроконечными перекладинами, в которой ни сидеть, ни стоять прямо не можно». Сюда он хотел сажать дворян, а «чтоб хитрому вымыслу сему нечего не доставало, то похвалялся его высокоблагородие клетку сию и в оной заключенного, подняв на блоке, через определенное тому время повешенною на воздухе».

Бокум представлял собой тип самодура с унтер-офицерскими замашками. Он без конца хвастался своей богатырской силой и при всяком удобном случае совершал подвиги «достойные, как говорит Радищев, помещения в «Дон Кишотовых» странствованиях»» «Так, в доказательство своей силы, он позволял колотить себя своим лакеям, утверждая при этом, что ему «не больно», выпивал за один раз несколько бутылок воды и пива и выдерживал электрический ток высокого напряжения. Все это не могло не вызывать законного смеха и недовольства со стороны студентов.

Но если Бокум досаждал студентам с материально-бытовой стороны, то иеромонах Павел проявил не меньшее усердие в качестве духовного воспитателя.

Для поддержания в студентах основ христианской веры он два раза в день — утром и вечером — служил обедни; читал скучную христианскую мораль и «толковал слово божие». «Этот учитель риторики, по выражению Радищева, прошел все высшие классы богословия и философии, знал в совершенстве все риторические правила и фигуры, но совершенно не обладал даром красноречия… добродушие, доходившее до смешного, было первое его качество, ничем другим он не отличался».

При первом же знакомстве со студентами о. Павел «почел их богоотступниками». Но «если бы можно было определить, какое каждый из нас тогда имел понятие о боге и должном ему почитании, то бы описание показалось взятым из какого-нибудь путешествия… Иной, — говорит Радищев, — почитал бога не иначе, как палача, орудием кары вооруженного, и боялся думать о нем… Другому казался он окруженный толпою младенцев, азбучный учитель, которого дразнить ни во что вменяется… иной думал, что не только Дразнить его можно, но делать все ему на смех и вопреки его велениям. Все мы однакоже, — добавляет он, — воспитаны были в греческом исповедании», и отец Павел должен был строго следить за чистотой и непорочностью верования студентов. Исправление свое он начал с того, что во время богослужения заставил их петь молитвы хором. При первом же богослужении это коллективное пение превратилось в нестройный концерт, так как каждый пел по-своему,

«Иной высоко, иной тонко, иной звонко, иной кудряво»

И «меры отца Павла, — пишет Радищев, — устроенные На приучении нас ко благоговению, превратились постепенно в шутку и посмеялище». По удачному определению Радищева, «духовник более способствовал к возродившемуся в нас в то время непочтению к духовным вещам, нежели удобен был дать наставление в священном законе».

Таким образом начальство в глазах вольнолюбивой дворянской молодежи не пользовалось, да и не могло пользоваться, авторитетом. Столкновения и препирательства между ними начались в день отъезда из Петербурга в Лейпциг и не прекращались до возвращения в Россию.

«Первый случай к несогласию нашему, — пишет Радищев, — с нашим руководителем был сам по себе мало значительный». После хорошего обеда в день отъезда Бокум угостил их весьма тощим ужином, «состоящим в хлебе с маслом и старом мясе ломтями резаном. Между тем — продолжает он — мы все были воспитаны по-русскому обряду и привычке, хотя не сладко есть, но до насыщения». Таким образом «худая по большей части пища и великая неопрятность в приготовлении оной, произвели в нас справедливое негодование». Студенты заявили протест. Бокуму не понравилась эта «вольность мыслей и твердое изречение оных», и он решил отомстить.

Бокум усиленно обкрадывал студентов, наушничал, придирался ко всякой мелочи, применял телесные наказания и давал пощечины. Студенты в свою очередь не подчинялись его распоряжениям, смеялись над ним и отцом Павлом при всяком удобном случае, жаловались в своих письмах к родителям на плохое с ними обращение и в тайне замышляли план мщения за несправедливые обиды. Так длилось около двух лет.

Высшего напряжения конфликт достиг на втором году занятий, когда потребовалось вмешательство русского посла в Дрездене князя Белосельского.

Большая часть стипендии, ассигнованной на содержание студентов, попадала в руки Бокуму и они, как мы видели из донесения кабинет-курьера Яковлева, жили впроголодь, в грязных и нетопленных комнатах. Особенно нуждались те из студентов, которые не получали из дому денег. К их числу принадлежал Радищев и Иван Насакин. Студенты, которые имели домашние деньги, вынуждены были тратить их на покупку дров, пищи, книг и проч.

Один из студентов, Насакин, находясь в большой нужде, пришел к Бокуму просить помощи, так как «не в силах, — говорит Радищев, — было ему терпеть холод ради болезненного расположения его тела». Когда он пришел к Бокуму, тот играл на бильярде и на просьбу истопить его комнату, дал ему пощёчину. Незаслуженно обиженный Насакин возвратился к остальным студентам и со слезами на глазах рассказал им о случившемся.

Дальше терпеть было нельзя. Все единогласно решили отомстить Бокуму.

«И подобно как в обществе, — говорит Радищев, — где удручение начинает превышать пределы терпения и возникает отчаяние, так и в нашем обществе начиналися сходбища, частые советывания, предприятия и все, что при заговорах бывает, взаимные вспомоществования, обещания, неумеренность в изречениях; тут отважность была восхваляемая, а робость молчала… Презрение наше к начальнику нашему, — продолжает Радищев, — перешло в негодование»… Федор Васильевич Ушаков, самый старший из студентов, смелый и решительный, предлагал Насакину вызвать Бокума на дуэль и пистолетным выстрелом смыть нанесенный позор. «В общежитии, — говорил он, — если таковой случай произойдет, то оный не иначе может быть заглажен, как кровью».

Но большинство не согласилось на эту рыцарскую месть, так как имело дело с начальником. Они решили отомстить Бокуму руководствуясь естественным правом «защищения чести». «Мы в то время, — пишет Радищев, — начали слушать преподавание права естественного и остановились на разделе: «Вознаграждения за человеческие оскорбления». И руководствуясь древним законом — «око за око — зуб за зуб», решили, что студент Насакин, получивший незаслуженную пощечину от Бокума, должен отомстить ему тем же. Сказано — сделано. Когда Насакин пришел к Бокуму, между ними произошел следующий разговор:

«Насакин. Вы меня обидели и теперь я пришел требовать от Вас удовлетворения.

Бокум: За какую обиду и какое удовлетворение?

Насакин: Вы мне дали пощечину.

Бокум: Неправда, извольте итти вон.

Насакин: А если нет, так вот она и другая.

Говоря сие ударил Насакин Бокума и повторил удар».

«Боясь последствий этого скандала, они решили, — как пишет Радищев, — тайно оставить Лейпциг, пробраться в Голландию или Англию, а оттуда сыскать случай ехать в Ост-Индию или Америку».

Но Бокум предварил этот побег. По его заявлению студенты были арестованы. «Не довольствуясь, — пишет Радищев, — тем, что мы были арестованы, Бокум испросил от совета университета, чтобы над нами произвели суд. К допросам возили нас скрытным образом и судопроизводство было похоже на то, какое бывает в инквизициях или тайной канцелярии».

После вмешательства посла кн. Белосельского, студенты были освобождены из-под стражи и конфликт кончился более или менее благополучно для обеих сторон и хотя полного мира не наступило, и не могли наступить, но физические схватки между начальством и студентами, прекратились. Бокум по-прежнему пьянствовал и рачил о своем кармане, «а мы, — пишет Радищев, — жили и не видали его месяца по два, как бы ему не подвластны».

Пребывание Радищева за границей самым непосредственным образом способствовало его знакомству с учением французской материалистической философии, под знаком которой проходила вся последующая его литературно-общественная деятельность.

Это было время, когда идеи этой философии совершали свое победное шествие в борьбе со старым феодальным порядком. Париж был центром, откуда они широким потоком разливались по всей Европе. В 1778 году Вольтер находил, что «вся Франция, и даже Европа сделалась энциклопедистами, и что от С.-Петербурга и до Кадикса, от Ледовитого океана до Венеции революция против церкви — совершившийся факт».

Идеи философского материализма, на суд которого были призваны все старые понятия, традиции и верования, с молниеносной быстротой проникали в самые отдаленные уголки Европы, несмотря на густую цепь цензурно-полицейских запрещений и поповских заклинаний. Необычайно простые и понятные по своему содержанию, стройные по изложению, смелые и революционные в своих практических выводах, эти идеи везде находили горячих сторонников и смелых пропагандистов. Либеральные профессора, пузатые лавочники, буржуазные журналисты, писатели, студенты и ремесленники — все были захвачены подкупающей простотой этих идей и всячески старались направить их острие против феодально-аристократических привилегий в защиту политических и материальных интересов буржуазии.

Не избежали этого влияния и русские студенты, проходившие курс юридических наук в Лейпцигском университете.

Кроме официальной программы университета, где читали лекции либеральные профессора (Платнер, Галлерт и друг.) — по логике, естественному, генеральному, международному и политическому праву, истории и философии, большинство студентов (главным образов Радищев и Ушаков) усердно занималось на дому, читали материалистов (Гельвеция, Мабли, Монтескье и Руссо), брало у професоров на стороне дополнительные лекции и, как пишет Радищев — «подолгу беседовали с римлянами», восхищаясь республиканскими героями Плутарха и Квинта Курция.

Федор Васильевич Ушаков вместе с Радищевым «упражнялись, — как он пишет, — денно и нощно в чтении… солнце, восходя на освещение труда земнородных, нередко заставало нас беседующими с римлянами».

Что же привлекало русских студентов в древней истории Рима? «Не льстец Августов и не лизорук меценатов (Гораций) прельщали нас, но Цицерон, гремящий против Катилины, и колкий сатирик, не щадящий Нерона». В латинском языке им нравилась «сила выражений», а в истории — борьба республиканских героев с монархическими.

Знакомству с идеями французской просветительной философии содействовали и сами преподаватели. Значительно позже Радищев с восхищением вспоминал лекции профессора Геллерта (преподавал словесные науки) который говорил, что «призвание писателя заключается в том, чтобы пером своим служить истине и добродетели».

Петербургским наказом Екатерины и официальной программой университета не были предусмотрены такие авторы, как решительный демократ аббат Мабли и материалист Гельвеций, между тем как книги их жадно читались русскими студентами и, по выражению Радищева, они «в оных мыслить научалися».

Самый близкий товарищ Радищева по университету, Федор Васильевич Ушаков, в своих письмах, «касающихся до первой книги Гельвецкого сочинения о Разуме», так отзывается об этой книге: «Вы, — говорит он, — обращаясь к какому-то неизвестному другу, вселили в меня неутомимое рвение к исследованию всех полезных истин и отвращение непреоборимое ко всем системам, имеющим основание в необузданном воображении их творцов и омерзение к путанице высокопарных и звонких слов, коими прежде отягощал я ум свой… от Вас познал я удивления достойного сочинителя, коего книгу Вы благоволили прочесть со мною. После чего я три раза читал ее со всевозможным вниманием и для того только воздерживаюсь хвалить его, 'что я уверен, что хвалить такого мужа, как Гельвеций, должен только тот, кто сам заслужил уже похвалу… скажу только то, что удивляясь его проницательности, ясности и изящности его слога, я нередко сожалел о его краткости».

С книгой Гельвеция «О Разуме» познакомил студентов какой-то проезжий русский офицер. «По его совету, — пишет Радищев, — Федор Васильевич (Ушаков) и мы за ним читали сию книгу, читали со вниманием и в оной мыслить научалися».

Знакомству Радищева с идеями просветительной философии много содействовала его дружба с Ушаковым.

Федор Васильевич Ушаков был старше всех по возрасту и выделялся среди русских студентов, находившихся в Лейпциге, незаурядными умственными способностями, трезвостью мышления и стойкостью характера. По описанию Радищева это был живой, остроумный молодой человек, с душой, «свойственной к философским размышлениям». Это он был коноводом во всех студенческих историях, происходивших между ними и начальством, Его-то главным образом и невзлюбил Бокум за «твердость мыслей и смелое изречение оных».

Наперсник вельможи Теплова, имевшего доступ ко двору, Ушаков, благодаря придворным связям и личным способностям, быстро пошел вверх по иерархической лестнице чинов. И ко времени отъезда за границу он имел чин коллежского асессора и блестящую карьеру в будущем. Но его, как видно, мало удовлетворяла перспектива придворного баловня. При одном известии о командировке в Лейпцигский университет, он, не задумавшись, сменил блестящий мундир офицера Кирасирского полка на скромную куртку студента, а бюрократические дела департамента — на увлекательные научно-философские книги. Из начальника, имеющего в своем подчинении целую канцелярию, ради университета, он пошел под начальство глупого Бокума и глупого попа о. Павла. Для того, чтобы не задумываясь пожертвовать реальными привилегиями в настоящем ради гадательного будущего, — для этого нужно было обладать решительным характером и быть глубоко неудовлетворенным (духовно) окружающей обстановкой. Ушаков был именно таким человеком.

По приезде за границу Ушаков усердно и напряженно работал над пополнением своего образования. По свидетельству Радищева он буквально пожирал «бесчисленное количество книг», «весь отдался учению, от коего единственно ожидал себе отрады». Важно заметить, что чтение Ушакова было строго обдумано. «Сие чтение, — пишет Радищев, — располагал он всегда соответственно тому, что преподаваемо нам было в классах, соображая мнение по тому или другому вопросу авторов прочитанных книг со мнениями своих учителей, он (Ушаков) старался отыскать истину в среде различья оных».

Таким образом Ушаков рано задумался над выработкой самостоятельного мировоззрения и, как видно, критически начал относиться, как к прочитанным книгам, так и прослушанным в университете лекциям.

Кроме специальных лекций Ушаков занимался математикой, естествознанием и продолжал работать над книгой Гельвеция «О Разуме». Чрезмерное напряженке окончательно подорвало здоровье Ушакова. Он умер двадцати трех лет в полном расцвете творческих сил, оставив неоконченную работу о книге Гельвеция и массу выписок из философских книг, которые свидетельствуют о больших творческих планах Федора Васильевича.

Ушаков готовился к диссертационной работе, для чего избрал «наиважнейшие предметы до человека касающиеся в гражданском его отношении». «В сочинении своем — продолжает Радищев — Федор Васильевич хотел разыскать следующие задачи:

1. На чем основано право наказания.

2. Кому оное принадлежит.

3. Смертная казнь нужна и полезна ли в государстве».

Излагая доводы Ушакова против смертной казни Радищев пишет, что Федор Васильевич хотел доказать, что «при определении наказаний иной цели иметь не можно, как исправления преступника или действия примера для воздержания от будущего преступления… смертная казнь в обществе не только не нужна но и бесполезна».

Из этих коротких выписок видно, что в вопросах наказания преступников Ушаков следует учению материалистов XVIII века, утверждавших, что «люди по своей природе не злы, не добры» и что «человеческий характер зависит от физических и гражданских условий, в которых они воспитываются», что гражданские законы должны воспитывать человека в духе добродетели, просвещать и «нагибать разум людей ко благу» а не только наказывать, что необходимо прежде чем наказывать преступника, «уничтожить, причины, по рождающие зло» и т. д.

«Опричь малого сочинения «О Разуме», ничего более не найдено в бумагах Федора Васильевича. Выписка из многих книг, — продолжает Радищев, — хотя без связи свидетельствует, что он располагал свое чтение со вниманием. Кто может определить, — спрашивает он, — что с ним потеряло общество? Определить могу я, что потерял друга».

До самой своей смерти Ушаков не бросал учения и только полное истощение сил «отвлекло его от упражнения в науке».

За день до смерти он призывает врача и просит его сказать ему откровенно, есть еще надежда на выздоровление или нет. «Не думай, — говорил Ушаков врачу, видя что тот колеблется, — не мни, что, возвещая мне смерть, встревожишь меня безнадежно или дух мой приведешь в трепет. Умереть нам должно; днем ранее или днем позже, какая соразмерность с вечностью».

«До сего, — говорит Радищев, — человеколюбивый врач колебался в мыслях своих, откроет ли ему грозную тайну, зная, что утешение страждущего есть надежда. не покидающая человека до последнего издыхания».

Но видя упорное желание больного знать истину о своей болезни, сказал ему, что через сутки он умрет.

«Услыша приговор свой из уст врача, Федор Васильевич не встревожился ни мало», он взял руку врача и сказал: «Нелицемерный твой ответ почитаю истинным знаком твоей (ко мне) дружбы. Прости в последний раз и оставь меня».

Простившись с товарищами, он позвал к себе Радищева, отдал ему свои бумаги и просил «употребить их как ему захочется». «Прости теперь последний раз; помни, что я тебя любил, помни, что нужно в жизни иметь правила, дабы быть блаженным, и что должно быть тверду в мыслях, дабы умирать бестрепетно».

Перед самой кончиной Ушаков просил товарищей дать ему яду, но те не согласились. Он умер от «антонова огня»… «Из миллионов единый исторгнутый не приметен в обращении миров», — говорит Радищев.

Эта чисто стоическая твердость духа перед лицом и смерти и последние поучения Ушакова произвели сильное впечатление на молодого Радищева. Позже он часто повторяет слова Ушакова: «Надо быть твердого убеждения в мыслях, чтобы умирать бестрепетно». Последующая жизнь показала, что из одиннадцати русских студентов, один Радищев оказался достойным и последовательным учеником Ушакова, с таким чувством и горячей любовью написавший очерк о жизни и смерти одного из лучших русских людей второй половины XVIII века.

Кончилось золотое время юношеских надежд, увлечений и розовых перспектив. Европейски образованным человеком Радищев, вместе с другими русскими студентами возвращался на родину, где и должен был приступить к практической деятельности на пользу отечества..

«На окончательном экзамене, — пишет сын Радищева Павел, — он не старался блеснуть знаниями». И только одни его учителя знали «что он знал более, чем другие». Кроме глубокого знания международного законодательства и права, которое он усердно изучал в Лейпциге, он усиленно занимался химией, биологией и особенно философией.

Владея в совершенстве пятью иностранными языками, Радищев был хорошо знаком со всей мировой литературой по философии. Все классические авторы; греческие, латинские, итальянские, немецкие, французские и английские — были ему известны, равно как и все русские. Обо всем этом свидетельствуют не только его современники, но и литературное наследство писателя.

По возвращении в Россию этот всесторонне развитой и образованный человек, полный юношеского энтузиазма, должен был исполнять должность протоколиста Сената: переписывать жалкие мысли урядников благочиния, этих — по выражению Радищева — «гонителей истины, разума и всего великого и изящного на земле».

Не о скучной работе переписчика мечтал Радищев, занимаясь в Лейпциге. Он готовил себя к большой политической деятельности и искренне желал отдать все свои силы и знания на пользу родине в духе истинной добродетели.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В РОССИИ

За время четырехлетнего пребывания его в Лейпциге он плохо был знаком с настоящим состоянием дел на родине. Когда он уезжал в Лейпциг, Екатерина II справляла «медовый месяц» либерализма. Шум, поднятый в связи с созывом Комиссии для сочинения нового уложения, переписка с французскими философами (Вольтер, Д’Аламбер), приглашение в Петербург Дидро, губернские реформы, учреждение суда совести и формальная отмена пытки, разговоры о веротерпимости, отмена слова «раб» — все это дало повод русским и иностранным писателям принять эту волчицу в овечьей шкуре за истинное воплощение «разума на престоле», за образец просвещенной монархии, к утверждению которой были направлены усилия большинства материалистов-просветителей.

В русской и иностранной печати заговорили о наступлении новой эры. «Заря благоденствия рода человеческого занялась на севере. Владыки вселенные, законодатели народов, спешите к полуночной Семирамиде и, преклонив колена, поучайтесь». — Так писал западный писатель Грим по поводу так называемого либерализма Екатерины.

Еще с большей наивностью приняли этот либерализм русские писатели.

Поэт Державин в задушевных и восторженных выражениях славил «великие дела великого царствования». В своем стихотворении «Фелица» он писал по адресу Екатерины II:

Слух идет о твоих поступках,

Что ты не мало не горда,

Любезна и в делах, и в шутках,

Приятна в дружбе и тверда….

Еще же говорят не ложно,

Что будто завсегда возможно

Тебе и правду говорить.

Неслыханное также дело,

Достойное тебя одной,

Что будто ты народу смело

И всем, и въявь и под рукой,

И знать и мыслить позволяешь,

И о тебе не запрещаешь,

И быль и небыль говорить.

«Век Екатерины — говорит Фонвизин — ознаменовав дарованием россиянам свободно мыслить и изъясняться». Один из героев Фонвизина, Стародум, так оценивает доекатерининские времена ужаса: «Я сам — говорит он — жил большей частью тогда, когда каждый, слушав двоих так беседующих, как я говорил с Правдиным, бежал прочь от них трепеща, чтобы не сделали его свидетелем вольных рассуждений о дворе и дурных вельможах. А что касается — продолжает Фонвизин устами Стародума — о критике дурных нравов на улице, то и думать нечего». Но это в прошлом.

А теперь «Екатерина продолжает он — расторгла сии узы. Она, отвергая пути к просвещению, сняла с рук писателей оковы и позволила везде заводить вольные типографии, дабы умы имели повсюду способы выдавать в свет свои творения».

«Теперь, — воскликнул он в восторге, — писатели могут возвысить громкий голос свой против злоупотреблений и предрассудков, вредящих отечеству, так что человек с дарованием может в своей комнате, с пером в руках, быть полезным советодателем государю, а иногда спасителем сограждан своих и отечества».

Это общее преклонение и восхищение «перед разумом на престоле» разделял и Радищев, четыре года находившийся за. пределами родины — в Лейпциге^[1].

Только незнанием истинного положения дел можно объяснить первое восхищение Радищева царствованием Екатерины и те патриотические чувства, которые он переживал тогда вместе с другими студентами.

«Вспомни нетерпение наше видеть себя паки на месте нашего рождения, вспомни о восторге нашем, когда мы узрели межу, Россию от Курляндии отделяющую. Если кто бесстрастный ничего иного в восторге не видит, как неумеренность или иногда дурачество, для того не хочу я марать бумаги. Но если кто понимая, что есть исступление, скажет, что не было тогда в нас такового, кто не мог бы пожертвовать и жизнью для пользы отечества » (Разрядка наша). Налицо таким образом искренние и неподдельные патриотические чувства.

Гельвеций 1715–1771 гг.

Ж. Ж. Руссо 1712–1778 гг.

Но, по свидетельству самого Радищева, разочарование в родине и отечественных порядках наступило слишком быстро. «Признаюсь, и ты, мой любезный друг, в том же признаешься, что последовавшее по возвращении нашем на родину жар сей в нас гораздо умерило». Самодержавно-крепостническая действительность со всеми злыми последствиями вылилась ушатом холодной воды на разгоряченные головы юных патриотов.

При более внимательном и критическом рассмотрении оказалось громадное противоречие между либеральной фразой и истинным положением дел в стране. «Мягкосердие» на престоле писало разумные законы, а «лютость» чиновников и помещиков над крестьянами превзошла все возможные пределы «прежних времен». Под шумок либеральных фраз одна за другой узаконялись льготы дворянству и купечеству за счет невероятной эксплоатации крестьянства, которое буквально было отдано на разграбление помещикам, откупщикам и земским начальникам. Формально было отменено название «раб», и вместе с тем около миллиона казенных крестьян Екатерина раздарила своим любовникам, закрепостив Украину и польские провинции. Также формально была уничтожена пытка, проповедывалось просвещение, а искренний поборник просвещения, издатель Новиков, был посажен в Шлиссельбургскую крепость, писатель Княжнин умер под розгами. Вся внешняя и частично внутренняя торговля России находилась в руках иностранцев, на содержании которых находились сенаторы и министры. Провинциальные чиновники по три месяца не получали содержания, а взятки «строго были запрещены», но «от канцлера до последнего протоколиста все крало и было продажно». Напыщенная рекламность, казенное благополучие и невероятная пышность двора зиждились на разорении и вымирании крестьянства. На эту политику крестьянство ответило пугачевским восстанием, охватившем большую часть территории России и явившимся кульминационным пунктом в развитии классовых противоречий между дворянством и крестьянством. Такая социально-экономическая обстановка в стране противоречила даже самым умеренным принципам естественного права и гражданской добродетели. Эти противоречия между словом и делом, чудовищная социальная несправедливость не могли укрыться от зоркого и критического взгляда Радищева. Все это значительно умерило его «патриотический жар».

Мировоззрение и темперамент Радищева совершенно исключали равнодушное отношение его к действительности и спокойную работу в качестве чиновника правительствующего сената. По описанию самого Радищева характерные черты людей суть следующие: «одни приемлют, —говорит он, — все, что до них доходит, и трудятся над чужим изданием, другие, укрепив природные силы свои учением отстраняются от проложенных стезей и вдаются в неизвестные и непроложенные. Деятельность есть знаменующая отличность и в них то сродное человеку беспокойство становится ясно. Беспокойство, произведшее все, что есть изящного и все уродливое, касающее обоюдного до пределов невозможного и не понятного. возродившее вольность и рабство, веселие и муку, не щадящее ни дружбы, ни любви, терпящее хладнокровно скорбь и кончину, породившее стихию, мечтания и истину, ад, рай, сатану и бога»(Разрядка наша).

С какой же стороны проявил себя человек, для которого благородная и возвышенная деятельность является характерной особенностью?

Человеку, проучившемуся четыре года за границей, усвоившему принципы естественного права разума и добродетели, приходилось работать в обстановке, которая на каждом шагу противоречила самым умеренным принципам этого права, в окружении тупых и ограниченных взяточников и карьеристов из приказных. Все эти люди не только не равны были ему, как он пишет, «в познаниях, но и душевными качествами иногда ниже скотов почесться могут; гнушаться их будешь и ненавидеть, но ежедневно с ними обращаться должен». Работая в качестве чиновника, Радищев видел вокруг себя «согбенные разумы и души, и самую мерзость».

Для таких людей «в делах житейских важно не образование, ум и знание дела (как он думал), а расчет и уловка». Благоразумие, а иногда «один расторопный поступок, — говорят они, — в отношении начальника далее возводят стяжающего почести, нежели все добродетели и дарования совокупно». Вот как описывает Радищев практическую философию чиновников. «Они думают и нередко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцем до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все, что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение просьбы их зависит, но ко всем его приближенным, как то к секретарю его, к секретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят»^[2]. Это был проложенный и обычный путь, по которому двигалась служилая дворянская молодежь вверх по иерархической лестнице чинов. Радищев не мог пойти по этому пути. Он глубоко презирал лесть, пресмыкательство и высоко ценил мужество, самостоятельность и человеческое достоинство. «Старайтесь, говорит крестецкий дворянин, один из героев «Путешествия», детям, уходящим на службу, — во всех ваших деяниях паче всего заслужить собственное свое почтение; дабы обращая в уединении взоры свои во внутрь себя, не только не могли бы вы раскаиваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением. Следуя сему правилу удаляйтесь, елико то возможно, даже вида раболепствования… и так, — заключает он, — да не преступит нога ваша порога, отделяющего раболепство от исполнения должности. Не посещай николи передней знатного боярина, разве (только) по долгу звания твоего».

Радищев служил честно, но никогда не прислуживался. Он ненавидел карьеристов, крючкотворцев и взяточников и первый в истории русской литературы правдиво и метко описал нравственные качества и психологию чиновников, этих, По выражению Ленина «Иудушек, которые пользуются своими крепостническими симпатиями и связями для надувания рабочих и крестьян… и представляют из себя самую реакционную отечественную бюрократию, которая de facto и правит государством Российским».

Радищев жил и работал в «чиновничьей монархии».

Но самое замечательное в этой характеристике, как правильно отметил Плеханов, то, что Радищев нравы русской бюрократии рассматривает как неизбежный результат существующего политического строя. «Призер самовластья государя — говорит Радищев — не имеющего закона на последования ниже в расположениях своих других правил, кроме своей воли или прихотей, понуждает каждого начальника мыслить, что пользуясь уделом власти беспредельной, он такой же властитель частно, как тот в общем. И сие столь справедливо, что нередко правилом приемлется, что противоречие власти начальника «А» есть оскорбление верховной власти». «Иначе и быть не может по сродному человеку стремлению к самовластью и Гельвециево о сем мнение ежечасно подтверждается». Вывод таков, что дурные примеры деспотизма и самовластья царя заразительны и что «каков поп, таков и приход».

«Блаженны, — говорит он в «Путешествии», — в единовластных правлениях вельможи, блаженны украшенные чинами и лентами. Вся природа им повинуется».

Но что же делать дальше? Терпеливо ли сносить деспотизм и тиранию начальства? Приспособлять ли идеалы естественного права и добродетели к самодержавно-крепостническим порядкам и, не обращая внимания на окружающие несправедливости, продвигаться вверх по иерархической лестнице чинов и рангов?

Или выступить на борьбу за правду и истинную добродетель?

«Что благороднее — сносить ли гром и стрелы Враждующей судьбы или восстать

На море бед и кончить жизнь борьбою?»

Что было «благороднее»? Об этом у Радищева не было двух мнений. Теория естественного права на этот счет не оставляла никаких сомнений: «понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, — говорит он, — то исполнения ее ничем не долженствует быть препинаемо. Не бреги обычаев и нравов, не бреги закона гражданского и священного, столь святые в обществе вещи, если исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай никогда нарушения добродетели прикрывать робостью благоразумия» и твердо решил «восстать на море бед и кончить жизнь борьбою».

Но прежде чем бросить открытый вызов врагу, ему предстояло еще пройти длительный искус в качестве царского чиновника и рядового литературного работника.

После службы в сенате в 1774 году Радищев работает обер-аудитором^[3] при штабе графа Брюсса. Но прослужив год, в 1775 году вышел в отставку в чине секунд-майора. В том же году, через своего лейпцигского товарища Рубановского знакомится с семьей его старшего брата, на дочери которого, Анне Рубановской, он и женился в 1775 году. Рубановские долго противились этому браку, надеясь на брак с кем-нибудь из близких ко двору, — сообщает сын Радищева Павел, — но любовные взаимоотношения зашли так далеко, что родители вынуждены были согласиться на брак с бедным и малоизвестным чиновником.

Все это время Радищев занимается литературной работой, причем «до женитьбы, — пишет он, — я более упражнялся в чтении книг, до словесных наук касающихся… Родяся с чувствительным сердцем, опыты своего письма обращал я на нежные предметы… но неудачно. Когда же я женился, то все любовное вранье оставил и наслаждался действительным блаженством, не занимаяся ничем более, как домашними делами». Два года после женитьбы Радищев нигде не работает. Он переживает первые годы семейного счастья, посещает английский клуб и занимается литературными переводами.

Свою литературную деятельность Радищев начал переводами с французского на русский.

В 1772 г. в Петербурге по инициативе Екатерины II организуется вольное переводческое общество, куда и был приглашен работать Радищев. Это было задолго о Великой французской революции. Тогда еще не видно было окончательных плодов французских материалистов и по выражению масона А. М. Кутузова монархи веселились сочинениями Вольтера, Гельвеция и им подобных… ласками награждали их, не ведая, что по русской пословице согревали змею в своей пазухе, теперь (март 1792 г.) видят следствие слов, но не имеют уже почти средств к истреблению попущенного ими».

Под влиянием Пугачевского восстания и Французской революции средство для истребления «упущенного зла» Екатерина нашла очень быстро, — как только разразилась революция 1789 года. Этими средствами являлись: общее гонение на материалистов, цензурные запрещения, изъятие «крамольных» книг из публичных библиотек, сжигание и репрессивные преследования последователей материалистической философии. Выражением этой боязни «французской заразы явилось распоряжение правительства, запрещающее читать публично весьма умеренный наказ Екатерины о сочинении нового уложения. Но это случилось значительно позже, а в начале царствования Екатерины сочинения Вольтера, Гельвеция и Руссо были настольной книгой многих венценосных особ и вельмож, претендовавших на звание просвещенных людей. Княгиня Е. Р. Воронцова-Дашкова, президент Академии Наук, книгу Гельвеция «О духе» прочла два раза. Князь Д. Н. Голицын, русский посланник в Париже, напечатал в Гааге книгу Гельвеция и посвятил ее Екатерине. Сама Екатерина ведет переписку с Вольтером и Руссо, приглашает Дидро в Петербург, покупает у него библиотеку и «покровительствует» философии. Словом, родовитая знать увлекалась учением материалистов, переводила их на русский язык и до поры до времени восхищалась «Вольтеровыми насмешками и Руссовыми опровержениями».

Отрывки из энциклопедии материалистов я сочинения Вольтера, Гельвеция, Гольбаха, Д'Аламбера издавались не только в Петербурге, но даже в Тамбове. Болотов в своих записках (т. III) с ужасом рассказывает о князе Сергее Вас. Гагарине (действительном тайном советнике и шталмейстере 1782 года) «…я нашел его читающего французскую, известного безбожника Гельвеция книгу, не только удивился, но и содрогнулся узнав, что и старик сей, по примеру многих заражен до глупости вольтерианством и находясь при дверях самого гроба, не переставал обожать Вольтера, сего Гельвеция и других подобных им извергов и развратителей человеческого рода».

Как понимали учение французских материалистов и просветителей русские вольтерианцы? По весьма понятным причинам «обожание» это было весьма умеренным и не выходило за пределы дворянских интересов. Болотов и князь Щербатов тоже были европейски образованными людьми и имели свое представление о «естественном праве» и «добродетели», однако это не мешало одному с ужасом отвернуться «от безбожников и развратителей рода человеческого» и применять средневековые пытки над крепостными в качестве управляющего имениями князей Бобринских, а другому (Щербатову), печатно опровергать «химеру французских гвилософов о равенстве» и доказывать, что «естественное право — это право одним дворянам владеть всеми естественными богатствами и крестьянами». У большинства русских вольтерианцев и «поклонников просвещения» крепостная практика великолепно уживалась с теорией «естественного права», а чтение памфлетов против тирании и рабства сменялось наказаниями на конюшне розгами своих крепостных.

После Пугачевского восстания даже наиболее последовательные из либералов (Фонвизин и др.) подобно Кутузову убедились, что они «действительно согревали змею на своей груди» и с ужасом отвернулись «от французской заразы».

Так Фонвизин, во время первого своего заграничного путешествия следующим образом отзывался о французских философах, учением которых он увлекался в молодости: «корыстолюбие несказанно заразило все состояния, не исключая и философов нынешнего века… Даламберты и Дидероты, в своем роде такие же шарлатаны, каких я видел всякий день на бульваре. Все они народ обманывают за деньги и разница между шарлатаном и философом только та, что последний к сребролюбию присовокупляет еще безмерное тщеславие… Вот каковы те люди, — говорит он в заключение, — из которых Европа многих почитает великими и которые можно оказать всей Европе повернули голову».

Таким образом, французская революция наглядно показала русским вольтерианцам и либеральным барам, какие нежелательные для них выводы делает французская буржуазия из «Вольтеровских насмешек» и «Руссовых опровержений». Разнюхав классовый смысл учения материалистов, они перестали «греметь» в печати против деспотизма и бросились в объятья монархии.

Тем легче и быстрее удалось правительству истребить «упущенное зло».

Но среди этой непривлекательной галлереи вольтерианцев-крепостников мы находим светлую и мужественную личность Радищева, последовательного и неутомимого пропагандиста идей просветительной философии в России, начавшего свою литературную деятельность переводами Мабли.

В учении Мабли Радищева привлекал необычайный политический радикализм французского: аббата. Этот представитель левого крыла французской просветительной философии являлся большим авторитетом для Радищева во все время его деятельности и, как говорит М. Н. Покровский, — «монархомахия Радищева и ведет свое начало от Мабли». Уже к этому времени Радищев почувствовал настоятельную потребность высказать свои политические взгляды и убеждения. Так, переводя слово «Despotisme» выражением! «самодержавство», он говорит, что «самодержавство есть наипротивнейшее человеческому существу состояние. Мы не можем дать над собой неограниченной власти, поскольку закон, как извет общей воли, не имеет другого права наказывать преступников опричь права собственной сохранности. Если мы живем под властью законов, то это не значит, что мы оное долженствуем делать неотменно, мы находим в этом выгоды. Если мы уделяем закону часть наших прав и нашей природной власти, то делаем это для того, чтобы оная употребляема была в нашу пользу: о сем мы делаем с обществом Безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашей обязанности. Не правосудие государя дает народу, его судии, тоже и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества»

Это примечание является самым ранним проявлением политических идей Радищева, высказанных им в печати. Уже здесь он излагает идеи естественного права «Договорного отношения между государем и народом», смело и определенно выявляя свое отрицательное отношение к самодержавию, как к системе. В этот промежуток времени Радищев вел философскую переписку со своим лейпцигским товарищем, известным масоном Кутузовым, приглашавшем его в тот период в масонское общество мартинистов. Радищев не согласился.

Написанную им историю Российского Сената, он сжег до опубликования. Писал, как говорит он сам — «стихи на нежные предметы», но чистым музам не подвезло. Радищев забросил «любовное вранье» и уничтожил все написанное.

Окружающая обстановка толкала его к журнально-публицистической деятельности, а нужда и необходимость зарабатывать кусок хлеба, гнала его в мир чиновников, которых он ненавидел всеми фибрами своей души.

В 1777 году Радищев был определен на вакантную асессорскую должность в Коммерц-коллегию, где и проработал около двух лет.

В Коммерц-коллегии он близко сошелся и подружился с Александром Романовичем Воронцовым, председателем Коллегии.

Дружба Радищева с А. Р. Воронцовым носила политический характер. Воронцов все время находился в оппозиции ко двору Екатерины II. Это был известный англоман и либерал, мечтавший об ограничении монархии «фундаментальными законами» и частичном освобождении крестьян (наделение их недвижимой собственностью и законная защита имущественных прав крестьян). Воронцов выражал чаяния той части среднего дворянства, которое было захвачено процессом капиталистического развития, начинало заниматься промышленной деятельностью, втягивалось в товарно-рыночные отношения и постепенно обуржуазивалось. Толкаемое новыми экономическими задачами, оно мечтало о конституционной монархии на манер Англии после «славной революции», когда «король царствует, но не управляет». Из среды этой части дворянства, как мы уже отмечали, вышли декабристы; ее же интересы до некоторой степени выражал и Радищев в своем выступлении.

Но Воронцов и другие англоманы безусловно не разделяли полностью политических идеалов Радищева в отношении самодержавия и крепостного права. Этой части двор листва совершенно чужд политический радикализм и решительность Радищева. Он сам удачно назвал их «сочувственниками», «мнения коих о многих вещах различествуют с моими». Таким «сочувственником» и был А. Р. Воронцов, принявший горячее участие в дальнейшей судьбе Радищева. Таков был и Кутузов, известный масон и товарищ Радищева по Лейпцигскому университету и другие.

Для всей служебной деятельности Радищева характерна неподкупная честность и добросовестность в исполнении служебных обязанностей. Работая в Коммерц-коллегии, он в течение года занимается внимательным чтением журналов и определений Коллегии. В своем покаянном письме к экзекутору Шешковскому во время судебного следствия, Радищев пишет: «Когда я был определен в Коммерц-коллегию, то за долг почел приобрести знания, до торговой части карающиеся. Возобновил чтение истории коммерции: изучал российское законоположение о торговле».

«Он, — как говорили о нем чиновники, — старался вникнуть в существо дел и постигнуть законы течения оных».

Во время службы Радищева в таможне управляющему Далю было поручено составить тарифный устав. Не обладая ни знанием языков, ни специальным образованием, Даль не мог выполнить этой работы и поручил ее Радищеву. Последний для этой цели на сороковом году жизни выучил английский язык и изучил его настолько хорошо, что мог в подлинниках читать Мильтона и Шекспира. Награды (за составление устава) получил Даль, хотя вся работа досталась на долю Радищева, но «он, — говорит сын Радищева, — был как Аристид, и не искал богатства».

О неподкупности и честности Радищева-чиновника свидетельствует и целый ряд других фактов. Так, сын его Павел в своих воспоминаниях об отце пишет: «Во время пребывания Радищева в Илимском остроге, местные чиновники осаждали квартиру Радищева и все время домогались. подарков, говоря: «Ну-ка, починай кубышку». Ибо все эти господа — пишет он — каждого меряя на свой аршин, воображали, что Радищев сослан за взятки, — а он вот какой взяточник — продолжает Павел Радищев, — в бытность его директором. С.-Петербургской таможни попался русский купец с контрабандой. Она состояла из дорогих материй, парчи и т. п. Он является в кабинет Радищева, просит, чтобы пропустили его товар и подает ему большой пакет с ассигнациями. Его велели вытолкать. На другой или третий день приезжает жена этого купца к г-же Радищевой, бывшей в постели после родов, и по обычаю кладет ей золотой под подушку «на зубок». Поговорив о своем деле, она отправляется, но вскоре заметили, что в углу другой комнаты оставлен большой кулек, набитый дорогими материями, на порядочную сумму. Сейчас сажают человека верхом с кульком, велят догнать купчиху и бросить ей кулек на дрожки. Однакож купец нашел протекцию у кн. Потемкина и выхлопотал, чтобы ему возвратили товар».

Мы уже знаем, что для Радищева «вершиной человеческих деяний является добродетель». «Добродетели, — говорит он, бывают частные или общественные». «Побуждения наши к общественным добродетелям начало свое имеют в человеколюбивой твердости души». «Упражняйся в частных добродетелях, дабы мог удостоиться исполнения общественных».

Случай для проявления «человеколюбивой твердости души» не замедлил представиться. «В начале службы Радищева в Коммерц-коллегии, — пишет Якушкин, — рассматривалось дело пеньковых браковщиков, несправедливо обвинявшихся в упущениях по должности. Президент и вице-президент (Беклемишев), все члены Коллегии признали обвинение справедливым. Только младший член Коллегии — Радищев — не присоединился к общему приговору. Он подал особое мнение, совершенно не согласное с вполне определенным решением президента. Беклемишев долго уговаривал Радищева отказаться от своего мнения, но Радищев стоял на своем и твердо заявил, что он лучше готов подвергнуться гонению и оставить В службу, чем согласится допустить несправедливый приговор. Когда дело было доложено Воронцову, тот сначала рассердился, полагая, что несогласие с общим мнением вызвано какими-нибудь корыстолюбивыми целями, но все-таки внимательно прочел мнение Радищева, а потом захотел лично видеть и выслушать доводы младшего асессора. После разговора с Радищевым президент изменил свой взгляд и браковщики были оправданы.

К немалому удивлению перепуганных чиновников победа осталась за младшим членом Коллегии. Браковщики были оправданы, а президент Коллегии Воронцов обратил внимание на умного, смелого и талантливого члена Коллегии, который, по выражению чиновников, — «прямодушием своим приобрел совершенную его (Воронцова) доверенность и за оказанное упорство награжден чином надворного советника».

Но «общественной добродетели», стонущей в цепях рабства и тирании, от этой частной победы было не легче. Для Радищева это было только частное упраж-нение для широкого литературного выступления на борьбу с общественным злом. Необходимость такого выступления он чувствовал, так как очень скоро убедился, что «малые и частные неустройства в обществе, связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить поверхность воды». Своим литературным выступлением (изданием книги «Путешествие из Петербурга в Москву»), Радищев и хотел всколыхнуть это море социальных несправедливостей и «частных неустройств». Это выступление он рассматривал, как выполнение «гражданского долга» и «общественной добродетели» перед родиной.

В 1780 году, по рекомендации А. Р. Воронцова, Радищев поступает в петербургскую таможню, где и работает до самой ссылки в Сибирь, т. е. до 1789 года, сначала помощником управляющего, а затем и управляющим.

Во время службы Радищева в таможне (в 1783 году) умерла первая его жена Анна Васильевна Рубановская, оставив его вдовцом на 32 году жизни с четырьмя маленькими детьми. Старшему сыну Василию было семь лет. Второму Николаю — шесть лет, дочери Екатерине шел третий год, а младшему сыну Павлу второй год.

В эпитафии, предназначенной для памятника жены, он излил свою горечь и тоску по поводу дорогой утраты, при этом он высказал сомнительную надежду на встречу со своей женой после смерти.

О если только то не ложно,

Что мы по смерти будем жить,

Коль будем жить, то чувствовать нам должно,

Коль будем чувствовать, нельзя и не любить.

Надеждой сей себя питая,

И дни в тоске препровождая,

Я смерти жду, как брачна дня:

Умру и горести забуду;

В объятиях твоих я паки счастлив буду,

Но если ж то мечта, что сердцу льстит, маня,

И ненавистный рок отьял тебя навеки —

Тогда ограды нет, да льются слезны реки.

Тронись, любезная, стенаниями друга!

Се предстоит тебе в объятьях твоих чад.

Не можешь коль прейти свирепых смерти врат,

Явись хотя в мечте, утеши тем супруга…

Эпитафию эту не разрешили выбить на памятнике покойной, вследствие выраженного в ней некоего сомнения относительно бессмертия души.

Какие же впечатления выносит Радищев за период десятилетней работы в таможне, как выглядит русская торговля и таможенные нравы в изображении Радищева?

Все письма к графу Воронцову, написанные в этот период, переполнены бесчисленными экономическими сведениями: цены на русское сырье и иностранные товары, вопросы экспорта и импорта переплетаются с описанием плутней русских и иностранных купцов, махинациями таможенных чиновников, философскими моральными рассуждениями.

«Цены на русские товары — говорит Радищев — Доселе худы», «амбары переполнены бочками с медом, сахаром и крупой». «Весь двор был наполнен товарами, выгруженными с иностранных кораблей… После обеда пошел превеликий дождь… купцы — продолжает он — спасая свои прибытки, бегают в слезах… призывают на помощь бога или его клянущих. Но не находят в молитве искупления. Причины такой тесноты — великое количество бочек сахара, выкупить который недостает на бирже денег, чему низкий курс русского рубля является не малой причиною».

Плутни купцов и взятки таможенных чиновников обычное явление. «Между разными покушениями — говорит он — недоплачивать, чтобы не сказать красть пошлину, способ прятать дорогие вещи и малопошлинные или беспошлинные товары — самый распространенный». Купцам удается таким образом надувать казну тем более легко, что зрение чиновников «прикрыто взятками». Печальнее всего то, что взятки берут не только мелкие чиновники, но и крупные. Разница только в сумме н приемах, а суть одна и та же. «Самые те, — говорит он, — которые от худой молвы ограждают себя чванством и пышностью, с удовольствием видят, когда поверенному их обмануть удастся имея на всякий случай то убежище (совести), что не он то сделал, а его поверенный. И число сих людей гораздо больше, нежели обыкновенно думают»

Важно заметить, что и здесь, в мире таможенных взяточников, Радищев приходит к выводам, что причину «сего зла» надо искать повыше таможенных надсмотрщиков… Все следы ведут к правительственным сферам, к министрам и сенаторам, которые нарушают государственные узаконения. «И не только не всегда поступают по правилам добродетели, но не соблюдают оной и наружности».

Так например: князь Гагарин получает арендную плату за амбары, а пеньку девать некуда «товар кладут на Голодае, оставляй платежное место впусте… Таким образом к убытку от худой цены на пеньку, — говорит он — прибавляется убыток от ненужного платежа амбарных денег Гагарину».

А вот еще факт, доказывающий, что «закон остается. не в силе». Согласно новому распоряжению, владельцы морских судов содержать таковые бесплатно, в гавани права не имеют, а между тем они это делают.

В Выборге идет спор между городским магистратом и таможней об исполнении ныне сего узаконения». Опять нити взяток ведут в магистрат. «В обширной Российской империи, — говорит он, — где тысячи обитают кочующего народа, где с удовольствием читают Локка, Деламберта, Монтескье и Рейналя, где жил и погребен Эйлер, понятия об общих положениях не могут быть одинаковы».

Такова природа таможенных чиновников, магистратов и управителей. Но, если — по выражению Радищева — среди чиновников, и «управителей», как исключение найдутся два-три честных человека, то купцы все бег исключения плуты и мошенники.

В самом деле: «Купец, — говорит он — всегда ищет своего прибытка; и из ста тысяч один может быть найдется, который бы наистрожайше соблюдал законы честности» (Разрядка наша).

Таким образом для практического проявления восторженных идеалов, любви к истине, честности, законности и добродетели (от которых не отказывается идеалист Радищев) не оставалось никакого места в мире торговли, которая и основана (по своей природе) на плутнях и обмане. Радищев не понимает (да и не мог понять) социальной природы торговли, и все время ратует за «честную торговлю».

Работая в Коммерц-коллегии и таможне, он близко мог наблюдать печальную экономическую действительность крепостной России второй половины XVIII века. С одной стороны, необыкновенная роскошь двора, взяточничество и казнокрадство вельмож и министров, находящихся на содержании иностранных купцов, с другой — материальное и духовное порабощение крестьянства. «С одной стороны почти всесилие, с другой — немощь беззащитная». Дворцы вельмож надменно смотрят на «хижины унижения и нищеты» крестьян. Внешняя и внутренняя торговля России того времени на 80 % находилась в руках иностранцев.

Сатирический журнал Новикова «Трутень» так высмеивал характер тогдашней торговли: «На сих днях прибыли в здешний порт корабли (из Руана и Марселя). На них следующие привезены нужные нам товары: шпаги французские разных сортов; табакерки черепаховые, бумажные, сургучные; кружева, блонды, бахромки, манжеты, ленты, чулки, пряжки, запонки… А из Петербургского порта на те корабли грузить будут разные домашние наши безделицы, как-то: пеньку, железо, нефть, сало, свечи, полотны и хлеб». Такие объявления помещал Новиков в своем журнале. Фактическое состояние дела подтвердило, что в этом не было ничего преувеличенного.

В обмен на драгоценное русское сырье: пшеницу, лен, сало, пушнину и лес. Россия ввозила «аглицкое» сукно, вино, кофе, французские булавки, парики и шпаги. «Товары, — как говорит Радищев, — роскошь питающие, предназначенные для удовлетворения утонченных вкусов придворной аристократии. К тому же «баланс» — говорит он — от этой торговли был не в нашу пользу».

Все это не могло не раздражать Радищева, как человека, исповедующего утопические взгляды «честности и справедливости», с одной стороны, и, как раннего идеолога нарождающейся промышленной буржуазии — с другой.

Уже значительно позже, находясь в Сибири, он писал Воронцову, что «в России множество недостает мануфактур, роскошь питающих, нет ни сахару, ни кофе, ни вина и не умеют еще варить хорошего пива и долго еще будут нам платить сими товарами за наши произведения». В этом же письме он рекомендует применять в отношении торговли покровительственную политику, имеющую целью развитие отечественной промышленности и создание внутреннего национального рынка. «Запрещение иностранных мануфактурных произведений — говорит он, неминуемо родит мануфактуры дома, а без того внутренние рукоделия могут придти в запустение».

Под сложным влиянием такой действительности Радищев все больше и больше убеждался в том, что все это социальное зло является неизбежным результатом существующего самодержавно-крепостнического строя. Для борьбы с ним Радищев и начал готовиться и тем усерднее, чем больше охлаждался его патриотический жар, вынесенный из Лейпцига.

Если, в служебной практике Радищеву, благодаря необыкновенной «твердости человеколюбивой души» и настойчивости удавалось защищать невинных пеньковых браковщиков, то одному из его героев, судье Крестьянкину, даже эта «частная добродетель» не удалась.

Не будучи защищены от зверства жестокосердного помещика «гражданскими законами», доведенные до последней степени терпения издевательствами и тиранией крепостника, крестьяне убили своего барина. Они

руководствовались при этом — говорит Радищев — «естественным правом защиты своего имущества и собственной безопасности». Судья не находил «достаточно убедительных причин к обвинению преступников).. Для него «невинность крестьян была математическая точность». Но оправдать крестьян оказалось совершенно невозможно. Мягкосердие и убеждение в невинности крестьян, побудило судью «обратиться к закону», «дабы в нем найти подпору своей нерешимости». Но вместо «человеколюбия» он нашел в законе «жестокость», «несоразмерность наказания преступлению» извлекла у него «слезы», и он с ужасом убедился, что «закон судит о деяниях, не касаясь причин оные производивших». И даже больше того: за свою попытку оправдать «невинных крестьян», судья навлек на себя гнев начальства и сослуживцев. Они назвали его «поощрителем убийства» и подозревали в низком происхождении. Тогда он пришел к такому выводу: «не нашел способов — говорит Крестьянкин — спасти невинных убийц, в сердце моем оправданных, я не хотел быть ни сообщником их казни, ни даже свидетелем оной, подал прошение об отставке и теперь еду оплакивать горькую судьбу крестьянского состояния» 47.

Итак, Радищев окончательно убедился, что ложкой «мягкооердия и частной добродетели» не возможно вычерпать моря социального зла, его окружавшего. Чем больше он убеждался в той истине, что служить это не только «быть свидетелем, но и участником казни» крестьян, тем энергичнее готовился выступить на борьбу с самодержавием и крепостничеством, как системой. Он хотел окончательно разбить цепи рабства, разрушить троны и алтари и на основах широкой демократии основать народную республику на принципах естественного права «совершенного законодательства», абсолютного разума и вечной справедливости. Таков конечный предел его политических идеалов.

Выполнение его представлялось Радищеву актом общественной добродетели.

Какими же средствами и методами можно было вести борьбу? Социально-экономическая обстановка, группировка классовых сил и общественного сознания

России второй половины XVIII века исключали массовую и сознательную борьбу. Оставался путь литературного выступления с горячим призывом с одной стороны к «сильным мира сего», — царю и помещикам, с другой — к самому «угнетенному человечеству», от которого (в силу целого ряда обстоятельств) Радищев был бесконечно далеко. Ода «Вольность» и «Путешествие» являются ярким выражением литературного бунта писателя-одиночки, не связанного с массами.

ПЕРО ПУБЛИЦИСТА НА СЛУЖБЕ ГРАЖДАНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ

«Под игом власти сей рожденный, Нося оковы позлащеннй, Нам вольность первый прорицал». Радищев.

В течение восемнадцати лет Радищев скрывал бунтарские порывы и чувства под скромным костюмом чиновника. Не удовлетворенный окружающей его действительностью и практической работой, не находя достойного применения своим богатым духовным силам и возможностям, он все больше и больше уходил в литературно-публицистическую работу. За восемнадцать лет своей службы он пережил четыре должности. В течение всего этого времени он ни на минуту не переставал критически относиться к окружающей действительности и постепенно накапливал взрывчатый материал для книги «Путешествие из Петербурга

в Москву». Уже задолго до издания книги, он сотрудничает в журнале Новикова «Беседующий гражданин» и Крылова «Почта духов», переводит книгу аббата Мабли, ведет философскую переписку со своим лейпцигским товарищем Кутузовым, пишет историю сената^[4], «Житие Федора Васильевича Ушакова» и письмо к другу, жительствующему в Тобольске». Во всех этих работах Радищев выступает с резкой и принципиальной критикой темных сторон окружающей жизни и намечает тот круг идей, который с необычайной силой развернет в оде «Вольность» и «Путешествии». «Путешествие из Петербурга в Москву» явилось кульминационным завершением всей предшествующей литературно-публицистической деятельности Радищева. Вместе с тем — это душераздирающий крик человека, доведенного до последней степени отчаяния, и не видящего выхода из своего положения. Здесь Радищев искренне и смело высказал свои политические идеалы, бескорыстную любовь к угнетенным и ненависть к угнетателям. Но прежде чем дать политическую оценку оде «Вольность» и «Путешествию», мы остановимся на характеристике первых самостоятельных произведений Радищева, выпущенных им в свет до издания «Путешествия».

Первой большой законченной работой Радищева надо считать «Житие Федора Васильевича Ушакова», с содержанием которой мы в основном познакомились в главе «Заграничный период».

Здесь нам стоит только отметить, что даже в этой ранней работе, Радищев вполне определенно развивает свои политические взгляды.

Частные случай тирании Бокума над студентами он заключает таким общим рассуждением: «Человек, — говорит он, — много может сносить неприятностей, удручений и оскорблений. Доказательством сему служат все единоначальства: глад, жажда, скорбь, темницы, узы и самая смерть — мало его трогают. Не доводи его токмо до крайности. Но сего те притеснители частные и общие, по счастью человечества, не разумеют».

Радищев благословляет это неведение, так как «чем хуже, тем лучше». «Из мучительства, — говорит он, — рождается вольность».

«Не ведают мучители, и даждь господи в неведении своем пребудут ослеплены навсегда».

Он симпатизирует политическому устройству Англии после «славной революции». Англичан он называет «гордыми островитянами, кои некогда прельщенные наихитрейшим из властителей (Кромвелем), царю своему жизнь отъяти покусился судебным порядком; и для благосостояния общественного изгнали своего наследного царя, избрав на управление постороннего; кои при наивеличайшей развратности нравов, возмеряя вся на весах корысти, и ныне нередко за величайшую честь себе вменяют противоборствовати державнейшей власти».

Солидаризируясь с Гельвецием в оценке деспотизма, Радищев следующим образом характеризует деятельность царей, которым потомство «в ласкательстве своем приписывает при их жизни титул «великих» (Юлий Цезарь, Людовик XIV и др.).

«Не боятся правители народов прослыть грабителями, налагая на сограждан своих отяготительные подати, — прослыть убийцами своих собратий и разбойниками в отношении тех, которых неприятелями именуют, вчиная войну и предавая смерти тысячи воинов». В этой работе он подвергает критике «отечественную бюрократию» и затрагивает философские вопросы: словом, работа эта написана по мотивам политическим.

Следующей работой Радищева была: небольшая брошюра «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего». Брошюра эта была написана Радищевым еще в 1782 году и появилась в печати через семь лет (в 1789 г.).

В своем замечании на это «Письмо» Екатерина II пишет: «Сие произведение такожде господина Радищева^[5] и видно из подчеркиваемых мест, что давно мысль его готовилась ко взятому пути, а французская революция^[6] ** его решила себя определить в России первым подвизателем».

В этой работе, в противоположность апологетам самодержавия (Державин, Карамзин и др.), всячески превозносящим военные подвиги и внутренние реформы Петра, Радищев обращает внимание на темные стороны этой деятельности^[7].

«Стоявшие в строю полки — пишет он — ударили поход, отдавая честь с, преклоненными знаменами, шли мимо подавшего им первый пример слепого повиновения воинской подчиненности, показывая учредителю (Петру I) плоды его трудов».

Военные реформы Петра, о которых так много писали придворные историографы, под пером Радищева звучат ядовитой иронией.

Радищев признает все-таки, что имя «великий», не в пример другим царям, Петр носит заслуженно, так как своими реформами он «первый дал стремление столь обширной громаде, которая (до этого) яко первенственное вещество была в бездействии», но тем не менее «Петр не отличался различными учреждениями, к народной пользе относящимися». Кроме того, победитель Карла XII истребил последние признаки вольности «своего отечества». Конечный вывод такой: «мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество, утверждая вольность частную», (т. е. освобождая крестьян.—М. Ж.), но, — продолжает Радищев, — если имеем примеры, что цари оставляли сан свой, дабы жить в покое, то происходило это не от великодушия, а от сытости своего сана, но нет и до окончания мира примера может быть не будет, чтобы царь упустил… добровольно что-либо из своей власти, сидя на престоле».

Слова, относящиеся к характеристике «великодушия» царей, которые никогда не уступали и не уступят добровольно власти, для нас особенно ценны, т. к. вывод о необходимости насильственного свержения власти (ода «Вольность») с логической неизбежностью вытекает из этой теоретической предпосылки Радищева.

Таким образом уже задолго до издания оды «Вольность» и «Путешествия» политическое мировоззрение Радищева формировалось в определенном направлении. Французская революция 1789 года, как правильно заметила Екатерина II, послужила толчком, заставившим Радищева поднять «литературный бунт» в Петербурге изданием оды «Вольность» и «Путешествия из Петербурга в Москву».

Аббат Рейналь

«Путешествие» Радищев начал писать в тот самый год, когда за добросовестную службу он из рук самой императрицы получил орден св. Владимира^[8], а выпустил его в свет в 1789 году — в год Великой французской революции.

Субъективно Радищев считает, что поводом к написанию «Путешествия» явилось чтение им книги Рейналя «История об Индиях», которую он приобрел во время службы в таможне в «числе других книг до торгу касающихся». «Сию то книгу — говорит он в письме к Шешковскому — могу я почитать началом нынешнему бедственному моему состоянию. Я начал ее читать в 1780 или 1781 году. Слог его мне понравился. Я высокопарный его штиль почитал красноречием… я захотел подражать его слогу…» С этого времени он начал работать над «Путешествием». Смерть жены (1783) «погрузила — говорит Радищев — меня в печаль и уныние и на время отвлекла разум мой от всякого упражнения». Но в 1785 году он продолжил работу и начал писать «Повесть о проданных с публичного торгу». «В следующий год (1786), читая Гердера, я начал писать о цензуре». Вся книга была готова в «исходе 1788 года, в цензуре была в 1789 году, а начата печатью в начале января 1790 году».

Когда книга была готова, Радищев хотел издать ее в университетской типографии Новикова. Рукопись «Путешествия» попала на просмотр реакционному: ссору Брянцеву, который вымарал половину текста. Из нее были изгнаны самые сильные и острые политические места. Издавать книгу обезвреженной не было смысла; необходимо было сохранить политическую остроту произведения. Воспользовавшись правом иметь домашнюю типографию^[9], Радищев приобрел печатный станок и при помощи крепостной прислуги и чиновников из таможни, отпечатал ее в количестве 650 экземпляров.

Павел Александрович Радищев, в своих воспоминаниях об отце, так передает эпизод с напечатанием «Путешествия. «Радищев — говорит он — напечатал свою книгу в своем доме, в собственной типографии, и хотя цензура (Андрей Брянцев), вымарала множество страниц, более половины книги, он ее напечатал вполне и в таком виде по порядку подал обер-полицемейстеру Рылееву. Этот, по совершенному своему невежеству, допустил ее к продаже».

Насколько сильно было желание у Радищева сохранить содержание книги в целости, видно из следующего. После того как обер-полицеймейстер Н. И. Рылеев, не читая рукописи, наложил резолюцию: «печатать дозволяется с разрешения управы благочиния», он включил в некоторые главы самые сильные политические места.

На допросе у Шешковского сам Радищев показал, что «напечатаны без цензуры… суть следующие места от стр. 42 до 48-й… от стр. 86 до 98-й. От стр. 105 до 112… все прибавлено, если не ошибаюсь, от 148 до 153 также все прибавлено. В повествованиях о цензуре, знаю, что прибавлено о новейших в ней положениях, но точно — что — не упомню.

Переменен конец стр. 418, а стр. 419 почти вся. Таким образом было прибавлено 33 новых страницы, не считая поправок и «малых речений».

В начале 1790 года книга поступила в продажу сравнительно в небольшом количестве экземпляров. На предварительном следствии Радищев показал, что «отдал в продажу купцу Зотову 20 экземпляров, потом еще пять… один экземпляр подарил г-ну Козодавлеву, ему же один для г-на Державина, прапорщику Дарагину — один; ротмистру Олсуфьеву — один; иностранцу Вицману — один». Один экземпляр Радищев отослал в Берлин своему товарищу Кутузову. Остальные экземпляры книги и все «принадлежащие к ней макулатуры, черные листы и поправки» были Радищевым сожжены, после того, как Зотов был взят под стражу.

Экземпляры, отданные в продажу купцу Зотову, быстро разошлись. «Купец Зотов, — говорит Радищев, видя, что книга скоро продается, стал у меня еще просить, но я отговаривался, ибо я слышал в городе, что она худо принимается».

Потребность на книгу была чрезвычайно большая. В своих указаниях Зотов несколько раз упоминает, что «сию книгу многие стали спрашивать».

Аббат Мабли 1709–1785 гг.

Граф А. Р. Воронцов 1745–1805 гг.

Петр Богданович, узнав о выходе книги, послал своего человека к Зотову, но у него уже не было «Путешествия». Тогда он посылал человека в дом Радищева, но и там «ее не получил».

Аруа Массон в своих воспоминаниях о России пишет, что «петербургские купцы платили по 25 рублей, чтобы иметь книгу Радищева на час и тайком прочитывать.

В начале мая месяца 1790 года книга поступила в продажу: в июне Зотов был взят под стражу, 30 июня пополудню «коллежский советник и кавалер ордена святого Владимира» — Радищев был арестован и доставлен обер-коменданту города Петербурга А. Г. Чернышеву.

Из того, что Радищев не выставил своего имени и фамилии на «Путешествии» и просил Зотова «не сказывать у кого он взял сию книгу» — видно, что он чувствовал всю опасность, связанную с выпуском «явно бунтовской книги». Сын Радищева Павел сообщает, что «отец упал в обморок, когда узнал, что его везут в крепость в распоряжение Шешковского».

Закованный в кандалы Радищев был посажен в крепость. Началась комедия судебного следствия, прошедшая четыре стадии и длившаяся два с половиной месяца.

Эти два с половиной месяца являются самой мрачной страницей жизни Радищева. Но прежде чем разобрать судебный процесс, остановимся коротко на содержании «Путешествия» и оды «Вольность».

Ода «Вольность» была написана Радищевым раньше, чем «Путешествие», но отдельно не издавалась, а с небольшими сокращениями была включена им в одну из глав Путешествия» («Тверь»), «по случаю будто бы стихотворчества», говорит Екатерина своих пометках.

«По силе пафоса, по страстности вложенного в оду темперамента, по резкости ударов, направленных сразу против политического и церковного гнета, — ода «Вольность» является в полном смысле слова революционной, и представляет собой самое раннее проявление этого рода литературы в России».

Написанная под непосредственным влиянием французской революции 1789 года и более отдаленных исторических событий (английской революции 1648— 64 годов и американского освободительного движения 1776 года), «она — говорит Семенников — ясно отражает на себе страстное проявление того «духа вольности», который веял в Европе в последнюю четверть века» и ознаменовался, скажем мы от себя, Великой Революцией — во Франции, эпохой «бури и натиска» в Германии, «литературным бунтом» Радищева в России.

В оде «Вольность» политический радикализм писателя проявился с особенной силой. Это кульминационный пункт в развитии политического самосознания Радищева, после которого оно уже не поднималось на такую высоту. По характеристике Екатерины эта ода «совершенно явно бунтовского и криминального намерения», «в ней Кромвелев пример приведен с похвалою и царям грозится плахою» и неудивительно, что в течение более чем столетия Радищевская ода казалась опасной для власти. Даже в начале царствования последнего Николая она могла быть напечатана только с большими цензурными сокращениями.

Ода «Вольность» необычайно содержательна и социально целеустремлена. В ней Радищев смело излагает систему теоретических взглядов и практических требований.

Для борьбы с царем ом рекомендовал революционный метод Кромвеля. Будущее общественное устройство рисовалось ему в виде союза свободных федеративных республик на началах широкой демократии.

В противоположность официальному мнению Екатерины. выраженному в наказе, о том, что большое пространство Российской империи предполагает самодержавное правление, и что всякое другое «было б вредно и разорительно для России», Радищев считает, что

«… чем далее источник власти —

Слабее членов тем союз,

Между собой все чужды части

Всех тяжесть ощущает уз…

Новое государственное устройство появляется в результате разгрома централизованной полицейско-бюрократической монархии: