Не смотря на то, что гребенцы были искони русскіе люди, но плоти и духу, они, войдя въ сосѣдство и дружбу съ горскими народами, позаимствовали, отъ нихъ многими обычаями, особенно пригодными въ воинскомъ быту. Кабардинцы давали тогда моду въ горахъ: имъ подражали черкесы, старалось подражать грубые и бѣдные чеченцы. Одежда кабардинца состояла изъ; верхняго зипуна съ открытой грудиной и бешмета, обшитаго галунами; деревянные патронташи, или хазыри, обдѣланные въ кость, иногда въ серебро, смотря по достаткамъ, носились прежде на поясѣ, потомъ ужъ перешли на грудь. Праздничная шапка была круглая, съ узкимъ мѣховымъ околышкомъ и суконнымъ верхомъ, также обшитымъ галунами; будничная же шапка -- высокая изъ чернаго бараньяго мѣха. Защитой отъ дождя и снѣга служилъ башлыкъ; бурка замѣняла кабардинцамъ плащъ, служила постелью, одѣяломъ и шатрою. Какъ плащъ, она прикрываетъ все снаряженіе всадника и въ то же время предохраняетъ его отъ сабельныхъ ударовъ; при горячимъ отступленіи, когда нужно спрыгнуть съ кручи, ее набрасываютъ на глаза коню. "Сѣделечко черкасское" даже упоминается въ казацкихъ пѣсняхъ, какъ самая желанная и цѣнная добыча. Богатые князья и уорки покрывали себя доспѣхами московскаго издѣлія; кольчуги, шишаки, стальные поручни -- все это было не по карману казакамъ, но одежду я все прочее снаряженіе, равно выправку, ухватки лихого наѣздничества они скоро перевала отъ рыцарей Кабарды. Въ свою очередь, гребенцы стало примѣромъ подражанія и зависти для другихъ позднѣйшихъ поселенцевъ Кавказской Линіи. Какъ черноморцы прославились своимъ пластунствомъ, въ такую-же славу вошла лихость и удаль линейцевъ. На нихъ пріѣзжали взглянуть лучшіе наѣздники изъ англичанъ и венгерцевъ. Они переносились съ быстротою молніи, летали со стремнинъ и переплывали бѣшеные потоки, крались какъ кошки въ глубокихъ ущельяхъ или дремучихъ лѣсахъ, исчезали въ травѣ пли подъ бугромъ, лежа неподвижно со своимъ вѣрнымъ конемъ.
Что касается жилья, гребенцы ставили свои дома по-русски, прочло, окружая ихъ общей оградой или городкомъ съ вышками. Зато внутреннее убранство во многомъ было сходно съ кабардинскимъ: въ одномъ углу висѣло на стѣнѣ оружіе, разные доспѣхи; въ другомъ стояла постель, а на самомъ видномъ мѣстѣ, на полочкахъ, блестѣла нарядно разставленная домашняя посуда; въ красномъ углу, какъ водится, висѣлъ кіотъ съ образами. Если случались въ гостяхъ у казака кабардинцы или кумыки, образная пелена поднималась вверхъ, скрывая такимъ образомъ святыню. Вмѣсто телѣги гребенцы стали употреблять двухколесную арбу и ѣздить на быкахъ; конь же остался для сѣдла. Легкій кабардинскій плугъ и самый способъ обработки земли, гдѣ пашутъ мелко, также цѣликомъ перешелъ къ казакамъ. Кромѣ земледѣлія, трудолюбивые гребенцы издавна занимаются разведеніемъ винограда, шелковичныхъ червей и марены, -что идетъ на краску.-- "Гдѣ виноградная лоза, говорятъ на Терекѣ, тамъ и женская краса, тамъ и мужская храбрость и веселая бесѣдушка за чапурой родительска вина". Гребенцы сбывали свои вино въ Терки, а марену продавали наѣзжимъ персидскимъ купцамъ. И рыбкой они пользовались: въ Терекѣ водилась лосось, въ родѣ нашей семги, рыба очень вкусная. Такъ какъ на правомъ берегу издавна рыбачили чеченцы и кумыки, то этотъ промыселъ не считался особенно доходнымъ.
Въ домашнемъ быту терскихъ и гребенскихъ казаковъ всѣ работы исполняла женщина, съ придачей въ помощь ей работника, ногайца или чеченца. Казакъ же зналъ только служебные наряды да походы, зналъ однѣ побѣжки, то на тревогу около своихъ городковъ, то на подмогу какому-нибудь кабардинскому князю, затѣвавшему усобицу; еще по душѣ ему была ночные наѣзды подъ ногайскіе табуны, а въ пну пору молодецкіе поиски на Синее море. Тутъ ужъ терцы давали урядъ. Во времена затишья казаки ходили въ "гульбу", т. е. травить звѣря или стрѣлять птицъ. Около гребенскихъ городковъ, въ лѣсахъ, водились дикіе кабаны, козы, кошки; тамъ, перелетали съ вѣтки на вѣтку терскіе фазаны, плодились журавли съ двумя хохликами и разная другая мелкая птица. Съ особенной охотой казаки ходили по наряду въ кабардинскія горы бить оленей и "штейнбоковъ", по-нашему горныхъ козловъ, которыхъ нарочито доставляли къ царскому столу. Оставаясь дома, казакъ въ досужее время ладилъ плетень, чистилъ ружье, вязалъ уздечку. Всѣмъ остальнымъ дѣломъ, включая и заботу о конѣ, заправляла казачка. Она сѣдлала коня, подводила его мужу, по возвращеніи съ похода она же первая съ низкимъ поклономъ его встрѣчала, водила коня по двору и снимала сѣдло; но горе казаку, если его саквы оказывались пусты.
Какъ повелось у другихъ казаковъ, войсковой кругъ рѣшалъ всѣ дѣла, касающіяся войска. Онъ же судилъ виновныхъ. Въ этомъ случаѣ казаки слѣдовали мудрому правилу черноморцевъ, которые говорили про виноватаго: "Берите его, да бийте швидче (скорѣе), а то відброщется (отоврется)!" Однажды на Дону посадили въ воду московскаго воеводу Карамышева, за то, что онъ не скинулъ шапку при чтеніи царской грамоты, а стоялъ "закуся бороду". Ежегодно войско избирало вольными голосами свою старшину, или начальство: войсковаго атамана, которому вручалась насѣка, или цалица, оправленная въ серебро; войсковаго есаула, наблюдавшаго за порядкомъ въ войскѣ, за исполненіемъ постановленій войсковаго круга; войсковаго хорунжаго, который хранилъ знамя и выносилъ его въ кругъ предъ лицомъ атамана, или же бралъ на свое попеченіе во время походовъ. Войсковой писарь, или впослѣдствіи дьякъ, въ ту давнюю пору, когда мало занимались отпиской, былъ не великій человѣкъ. Гораздо больше значилъ, чѣмъ всѣ упомянутыя лица, совѣтъ почтенныхъ казаковъ, отличенныхъ по своему уму, заслугамъ войску или сабельнымъ рубцамъ. Совершенно такое же устройство имѣлъ каждый отдѣльный Городокъ и станичный кругъ судилъ своего казака тѣмъ же завѣщеннымъ отъ отцовъ обычаемъ. "Такъ установили отцы", говаривали старые казаки, противъ чего никто не ногъ прекословить.
Въ нѣкоторыхъ городкахъ старина и ея завѣты соблюдались строже, въ другихъ слабѣе. Такъ жители Червленой станицы издавна отличались большимъ хлѣбосольствомъ, привѣтливостью; женщины тамъ держали себя свободнѣе, казаки слыли первыми наѣздниками. Населеніе другихъ городковъ глядѣло какъ то суровѣе; отъ него вѣяло точно холодомъ: это мрачные постники, побывавшіе въ иргизскихъ монастыряхъ; отъ нихъ исходило нареканіе на червленскихъ, что тамъ вѣра не крѣпка. Когда гонимые на Руси расколоучители стали скрываться въ самыхъ отдаленныхъ и глухихъ окраинахъ, они, между, прочимъ, излюбили Куму и Терекъ. Число скитовъ, а равно и скитниковъ, съ каждымъ годомъ умножалось. Скитами назывались маленькія уединенныя крѣпостцы, огражденныя высокимъ частоколомъ и охраняемыя постами съ высокихъ деревьевъ. Въ скиту устраивалась обыкновенно молельня, гдѣ ставили старые образа, восьмиконечные кресты; тамъ молились двуперстнымъ сложеніемъ, читали и пѣли по старопечатнымъ книгамъ, ходили по солнцу. Молитва и чтеніе въ безмолвной лѣсной пустыни, видъ согбеннаго старца въ клобукѣ и мантіи, нерѣдко въ желѣзныхъ веригахъ, привлекалъ казаковъ, искавшихъ духовнаго утѣшенія. Предвѣщанія отшельниковъ, обрекшихъ себя на нищету и опасности скитальческой жизни, получили силу пророчествъ; простодушные казаки повѣрили, что спасеніе можно найти только въ старопечатныхъ книгахъ. Скоро скитники стали находить пріютъ въ самыхъ городкахъ, почему православные храмы закрывались и пастыри оставались безъ пасомыхъ. Но казаки, чтя церковную старину, никогда не были изувѣрами: они старовѣры, но не раскольники.
Воинскій урядъ терцевъ или гребенцовъ ни въ чемъ не отличался отъ порядковъ въ остальныхъ казачьихъ дружинахъ. Походные казаки, прежде чѣмъ сѣсть на-конь или въ струги, разсчитывались на десятки, полусотни и сотни; тутъ же выбиралось вольными голосами походное начальство, начиная съ десятника и кончая походнымъ атаманомъ. Если послѣдній приходился по душѣ казакамъ, они творили съ нимъ чудеса храбрости. Власти такого атамана не было предѣла: жизнь и смерть ослушника зависѣли отъ единаго его слова или единаго знака. Службу казаки начинали въ то время рано, по 15-му году; освобождались отъ нея лишь люди престарѣлые да калѣки безногіе, но бывало, что и старецъ древній карабкается на вышку, чтобы постеречь станицу, пока вернутся походные казаки. Малолѣтки, становясь въ ряды, поступали какъ бы подъ опеку своихъ сродниковъ. Ихъ оберегали въ походѣ, прикрывали своею грудью въ кровавой свалкѣ. Зато на привалахъ или ночлегахъ, когда старые казаки отдыхали, малолѣтки пріучались къ сторожевой службѣ; какъ это водилось у горцевъ, они оберегали коней, обходили дозоромъ, окликали встрѣчныхъ.
Съ водвореніемъ гребенцовъ на лѣвомъ берегу Терека одинъ пятисотенный полкъ постоянно находился на Государевой службѣ; на него отпускалось изъ казны денежное и хлѣбное жалованье; прочіе казаки отбывали службу на мѣстѣ и служили по казачьему выраженію "съ воды да съ травы" т. е. безъ всякаго содержанія. За полученіемъ денежнаго жалованья ежегодно выряжалась съ Терека зимовая станица съ войсковымъ атаманомъ. Казаки очень дорожили этимъ правомъ предстать предъ царскія очи, слышать себѣ похвалу и получить подарки. Войскового атамана жаловали по обычаю почетною саблей и серебрянымъ ковшемъ; войсковаго есаула, писаря, сотника и казаковъ -- когда деньгами, когда соболями. Иногда станица привозила на родину Высочайше пожалованныя знамена. Уже въ то далекое время прошла по Руси молва объ испытанной вѣрности к воинской доблести казаковъ, сидѣвшихъ на Терекѣ. Про нихъ, говорили, что они не знаютъ заячьяго отступленія: при встрѣчѣ съ врагомъ многочисленнымъ схватываются съ коней и бьются на мѣстѣ. Такъ у нихъ повелось изстари и такъ осталось навсегда. Въ совмѣстныхъ и дальнихъ походахъ съ ратными людьми, казаки, въ маломъ числѣ, съумѣли отличить себя, подать примѣръ неслыханной въ ту пору отвага. Въ украинскихъ походахъ временъ Царя Алексѣя Михайловича, они были подъ Чигириномъ, въ нынѣшней Кіевской губерніи, гдѣ съ царскими ратными людьми "людей турскихъ и крымскихъ побили, съ Чигиринскихъ горъ окопы ихъ, городки, обозы, налеты, пушки и знамена сбили, многіе языки поймали, отчего визирь турскаго султана и крымскій ханѣ. Видя надъ собой такіе промыслы к поиски, отъ обозовъ отступили и пошли въ свои земли".-- Такъ было сказано въ царской грамотѣ, данной Каспулату Черкасскому, водившему казаковъ.
Въ малолѣтство Петра Великаго гребенцы и терцы ходили добывать Крымъ; когда же Даръ двинулъ свою рать подъ Азовъ, казаки вышли навстрѣчу передовому корпусу Гордона къ царицынской переволокѣ; потомъ, вмѣстѣ съ прочими войсками, раздѣляли труды и славу успѣха. Сильно закручинился Царь, когда пришлось снова вернуть Азовъ въ руки невѣрныхъ. Онъ добывалъ море, искалъ выгодныхъ путей русской торговлѣ, а море не давалось. Тутъ то онъ надумался двинуть въ Хиву воинскій отрядъ, чтобы завязать съ ней торговлю, а потомъ, со временемъ, пройти кратчайшимъ путемъ въ Индію, которая сулила еще больше выгодъ. Въ 1717 году у Гурьева городка собралось 6,000 войска, въ томъ числѣ Гребенскій полкъ и часть терцевъ. Въ памяти гребенцевъ остался разсказъ казака Ивана Демушкина, участника несчастнаго похода. Иванъ Демушкинъ ушелъ въ походъ молодымъ, .а вернулся сѣдымъ какъ лунь старцемъ, глухимъ подслѣповатымъ. Не зналъ онъ даже, что городокъ Червленый перенесенъ на другое мѣсто. Ползаетъ ветхій днями старикъ по городищу, ищетъ воротъ, разыскиваетъ плетни, свою улицу и домишко, гдѣ онъ возросъ, гдѣ онъ игрывалъ еще малымъ ребенкомъ -- ничего не находить, хромѣ заросшихъ бурьяномъ покинутыхъ- ямъ; ни людей, ни слѣдовъ людскихъ -- все сгинуло, пропало навѣки! Удрученный горемъ старикъ повернулся къ рѣкѣ и надрывающимся отъ слезъ голосомъ воскликнулъ:
"Скажи мнѣ, Терекъ Горынычъ, батюшка ты нашъ родимый, что сталось съ нашимъ городкомъ Червленымъ?" -- Тронулся Горынычъ воплемъ старца, подносъ ему сулукъ чистой какъ слеза водицы и утѣшилъ его вѣсточкой, что городокъ здравствуетъ понынѣ; потомъ, полюбопытствовавъ, сталъ разспрашивать: "Откуда странникъ ты бредешь и самъ ты кто таковъ?" -- Тутъ Иванъ Демушкинъ присѣлъ на камешекъ и повѣдалъ скорбную повѣсть о хивинскомъ походѣ.
"Вѣдомо тебѣ, Терекъ Горынычь, какъ мы води отъ отцовъ " матерей родительское благословеніе, какъ распрощалисъ съ женами, съ дѣтьми, съ братьями да сестрами в отправились къ Гурьеву городку, гдѣ стоялъ князь Бековичъ-Черкасскій. Съ того сборнаго мѣста начался нашъ походъ безталанный, черезъ недѣлю или двѣ послѣ Красной горки. Потянулась передъ нами степь безлюдная, жары наступили нестерпимые. Идемъ мы песками сыпучими, воду пьемъ соленую и горькую, кормимся казеннымъ сухарикомъ, а домашнія кокурки давно ужъ поистратили. Гдѣ графится бурьянъ, колючка какая, сваримъ кашу, а посчастливится, подстрѣлимъ сайгака, поѣдимъ печенаго мяса. Недѣли черезъ три кони у насъ крѣпко исхудали, а еще. черезъ недѣльку стали падать, и казенные верблюды почали валиться. На седьмой или восьмой недѣлѣ мы дошли до большихъ озеръ: сказывали яицкіе казаки, рѣка тамъ больно перепружена. До этого мѣста киргизы и трухмени два раза нападали,-- мы ихъ оба раза какъ мякину по степи развѣяли. Яицкіе казаки дивовались, какъ мы супротивъ длинныхъ киргизскихъ пикъ въ шашки ходили, а мы какъ понажмемъ халатниковъ да погонимъ по-кабардинскому, такъ они и пики свои по полю побросаютъ; подберемъ мы ага шесты оберемками, да послѣ на дрова порубимъ и каши наваримъ. Такъ-то.
У озеръ князь Бековичъ приказалъ дѣлать окопъ: прошелъ, вишь, слухъ, что идетъ на нашъ отрядъ самъ ханъ хивинскій съ силой великой, басурманской. И точно, подошла орда несмѣтная. Билась она три дня, не смогла насъ одолѣть, на четвертый -- и слѣдъ ея простыть. Мы тронулись къ Хивѣ, Тутъ было намъ небесное видѣніе. Солнышко пекло, пекло, да вдругъ стадо примеркать; дошло до того, что остался отъ него одинъ краешекъ. Сдѣлались среди бѣда для сумерки. Въ отрядѣ все притихло, на всѣхъ нашелъ страхъ. Лошади и верблюды ежатся, какъ бы чуютъ звѣря. Мы крестимся, говоримъ про себя: "Господи Іисусе!" а какіе были въ отрядѣ татары, тѣ раскинули по песку свои епанчи и стали дѣлать поклоненіе явленному въ денную пору молодому мѣсяцу. Прошло полчаса, коли не больше, потомъ, солнце начало мало-по-малу открываться, прогонять бѣсовскій мракъ в опять засвѣтило во всю силу. Пошелъ по отряду говоръ, только новосельнй говоръ. Всѣ старые люди, казаки, драгуны, астраханскіе купцы -- въ одинъ голосъ сказали: "Сіе знаменіе на радость магометанъ, а намъ не къ добру".
Такъ оно и вышло. За одинъ переходъ до Хивы ханъ замирился, прислалъ князю Бековичу подарки, просилъ остановить войско, а самого князя звалъ въ гости въ свой хивинскій дворецъ. Бековичъ взялъ съ собою нашихъ грѳбенскихъ казаковъ, 300 человѣкъ, подъ коими еще держались кони; и я съ дядей Іовомъ попали въ эту честь. Убрались мы въ новые чекмени, надѣли бешметы съ галуномъ; коней посѣдлали наборной сбруей, и въ такомъ нарядѣ въѣхали въ Хиву. У воротъ насъ встрѣтили знатные ханскіе вельможи, низко кланялись они князю, а намъ съ усмѣшкой говорили: "Черкесъ-казакъ якши, рака будетъ кушай!" -- Ужъ и дали они намъ рака, измѣнники треклятые! -- Повели черезъ городъ, а тамъ были заранѣе положены двѣ засады. Идемъ мы это уличкой, но 2, по 3 рядомъ больше никакъ нельзя,, потому уличка узенькая, изгибается какъ змѣя, и заднимъ не видать переднихъ. Какъ только миновали мы первую засаду, она поднялась, запрудила уличку и бросилась на нашихъ заднихъ, а вторая загородила дорогу переднимъ. Не знаютъ наши, впередъ ли дѣйствовать или назадъ. А въ это время показалась орда съ обоихъ боковъ и давай жарить съ заборовъ, съ крышъ, съ деревьевъ. Вотъ въ какую западню мы втюрились! И не приведи Господи, какое началось тамъ побоище: пули и камни сыпались на насъ со всѣхъ сторонъ, даже пиками трехъ-саженными донимали насъ сверху, знаешь, какъ рыбу багрятъ зимой на Яикѣ. Старшины съ самаго начала крикнули: "Съ конь долой, ружье въ руки!" а потомъ подаютъ голосъ: "Въ кучу, молодцы, въ кучу!" -- Куда-жъ тамъ въ кучу, коли двумъ человѣкамъ обернуться негдѣ! -- Бились въ растяжку, бились не на животъ а на смерть, поколь ни одного человѣка не осталось на ногахъ. Раненые и тѣ отбивались лежачіе, не хотѣли отдаваться въ полонъ. Подъ конецъ дѣла, нашихъ раненыхъ топтали въ переполохѣ свои же лошади, а хивинцы ихъ дорѣзали. Ни одинъ человѣкъ не вышолъ изъ троклятой трущобы, всѣ полегли. Не пощадили изверги и казачьихъ труповъ, у нихъ отрѣзывали головы, вздѣвали на пики и носили но базарамъ. Бековича схватили раненаго, какъ видно не тяжело, поволокли во дворецъ и тамъ вымучили у него приказъ, чтобы отрядъ расходился пашни частями по ауламъ, на фатеры; а когда разошлись такимъ глупымъ порядкомъ, въ тѣ поры однихъ побили, другихъ разобрали по рукамъ и повернули въ ясыри. Послѣ того какъ Бековичъ подписалъ такой приказъ, съ него еще живого сдирали кожу, приговаривая: "Не ходи, Давлетъ, въ нашу землю, не отнимай у пасъ Акудари-рѣки, не ищи золотыхъ песковъ".
Я безотлучно находился съ боку дяди Іова. Когда спѣшились, онъ велѣлъ мнѣ держать коней, а самъ все отстрѣливался. "Держи, держи, говорилъ: дастъ Богъ отмахаемся, да опять на-конь и погонимъ ихъ поганцевъ!.." Тутъ покойникъ неладно изругадся, а меня вдругъ трахнуло по головѣ, и я повалился безъ чувствъ лошадямъ подъ ноги. Очнулся не на радость себѣ, во дворѣ одного знатнаго хивинца; дворъ большой, вокругъ меня народъ, а дядина голова, смотрю, торчитъ на пикѣ. На меня надѣли цѣпъ какъ на собаку, и съ того страшнаго дня началась моя долгая, горькая неволя. Нѣтъ злѣе каторги на свѣтѣ, какъ жить въ ясыряхъ у бусурманъ!" -- Хивинскій плѣнникъ кончилъ свой разсказъ. Когда онъ поднялъ глаза, то увидѣлъ, что по лицу Горыныча катятся дробныя слезы.-- "По комъ ты плачешь, Терекъ Горынычъ?" -- "По гребенскимъ моимъ по казаченькамъ. Какъ-то я буду отвѣтъ держать передъ грознымъ Царемъ Иваномъ Васильевичемъ?" печально промолвилъ Горынычъ.
Кромѣ Ивана Демушкина вернулся еще Шадринскаго городка казакъ Петръ Стрѣлковъ. Послѣдняго до самой смерти звали "хивиномъ", и это прозвище унаслѣдовали его дѣти.