Новые поселенцы, выдвинутые на Линію позже, скоро съ ней освоились. Ни въ чемъ не желая отставать, они соревнуютъ со старыми бойцами, какъ бы принявшими завѣтъ своихъ отцовъ отстоять родные берега. Въ мелкой хищнической войнѣ много значатъ сноровки: одинъ неосторожный шагъ -- и человѣкъ гибнетъ, одинъ нечаянный выстрѣлъ портитъ задуманное дѣло; зазѣвался часовой -- пылаютъ станицы, рѣжутъ людей, отгоняютъ стада. A походы въ ненастье, въ суровыя зимы, встрѣчи съ непріятелемъ въ лѣсахъ Чечни, въ ущельяхъ Кабарды или равнинахъ прикубанскихъ -- опять вызывали смѣтку, какимъ именно способомъ легче взять надъ нимъ верхъ. Въ такой боевой школѣ закалялись даже войска регулярныя, служившія оплотомъ линейцамъ, какъ, напр., пѣхотные полки -- Кабардинскій и Куринскій, драгунскій Нижегородскій, полки, выросшіе на Линіи, составившіе себѣ неувядаемую славу. Изъ этой школы выходили генералы, больше того -- главнокомандующіе.
Въ дистанціи Волгскаго полка стоялъ Патрикѣевскій постъ. Уже двѣ недѣли шныряли лазутчики съ донесеніями о сборѣ кабардинцевъ. Генералъ Мейеръ, шефъ Казанскаго полка, передвинулъ къ Патрикѣевскому посту часть своихъ казаковъ. Линейцы не пошли на постъ, гдѣ горцы могли ихъ замѣтить, а, разъѣхавшись по-волчьи, расположились невдалекѣ, по глубокимъ балкамъ. Въ полночь услыхали на посту всплески вотъ: то былъ знакъ, что кабардинцы переправляются. Только успѣла ихъ толпа выбраться на берегъ, какъ сотникъ Софіевъ вынесся изъ ближайшей засады, и молча, безъ выстрѣла, ударили волгцы. Кабардинцы оторопѣли, храбрѣйшіе наѣздники рванулись впередъ, по ихъ тутъ же изрубили шашками, а между тѣмъ съ другой стороны неслись еще три сотни. Отбитые отъ брода, кабардинцы ринулись въ Малку съ крутого обрыва. Сколько покалѣчилось людей и лошадей при этомъ смертельномъ прыжкѣ -- про то вѣдаетъ лишь Малка. Казаки съ берега открыли пальбу по безобразной кучѣ людей и животныхъ, гдѣ живые топтали мертвыхъ, а мертвые топили живыхъ. его было въ августѣ 1804 года,-- время особенно тревожное на Правомъ флангѣ Линіи.
Черезъ мѣсяцъ послѣ описаннаго случая Мейеръ выступилъ на р. Золку съ батальономъ казанцевъ и четырьмя сотнями казаковъ. Но кабардинцы уже его упредили, успѣвъ переправиться черезъ Малку. Отрядоцъ, свернувшись въ каре, продолжалъ движеніе, имѣя за флангами волгскихъ и моздокскихъ казаковъ; донской же полкъ Крюкова, выѣхавъ впередъ, пробирался между густыми зарослями бурьяна Кабардинцы, ничего не подозрѣвавшіе, валили густою толпой; впереди ѣхали знатнѣйшіе князья въ своихъ парадныхъ доспѣхахъ. Казаки вдругъ вынеслись изъ бурьяна прямо навстрѣчу: одна сотня мчалась противъ шести тысячъ. Донцы врѣзалось въ середину, гдѣ находились отборные всадники; сотникъ Шуруповъ такъ далеко занесся съ шестью казаками, что пропалъ безъ вѣсти. Послѣ жаркой схватки кабардинцы взяли верхъ; они смяли, опрокинули донцовъ. Самъ Крюковъ, раненый стрѣлой въ ногу, уже попалъ въ ихъ руки. На помощь командиру бросился казакъ Упарниковъ: его изрубили въ куски; тогда прорубились сквозь толпу два урядника, Петрухинъ и Банниковъ: передъ ихъ безумной отвагой непріятель спасовалъ. Крюковъ былъ спасенъ. Теперь кабардинцы обрушились на пѣхоту: маленькое каре очутилось въ волнахъ конницы, запрудившей его спереди и съ фланговъ; тылъ оберегали линейцы. Въ одиночныхъ схваткахъ отличались тѣ и другіе: рубились на шашкахъ, отбивались штыкомъ. Фельдфебель Сумцовъ уложилъ знаменитаго черкесскаго богатыря Ашибъ-Оглу. Донцы, между тѣмъ, успѣла оправиться: вынесся полкъ Персіянова, со своимъ лихимъ командиромъ впереди. Тутъ горцы не выдержали, дали тылъ; линейцы устремились по слѣдамъ. Была уже темная ночь, когда разбитые кабардинцы прискакали на Малку, но переправа оказалась занятой моздокскими казаками, скакавшими напрямикъ. Снова закишѣлъ бой на жизнь и насмерть: кабардинцы силились овладѣть переправой, линейцы ихъ не пускали. Мейеръ, подойдя съ пѣхотой, поспѣшно разставилъ ее малыми засадами и, когда все было готово, гаркнулъ молодецкимъ голосомъ: "Казаки назадъ!" -- Разгоряченные боемъ кабардинцы увязались было за казаками, но пѣхота охватила ихъ "какъ поводомъ", со всѣхъ сторонъ. Размотанные залпами, они кидались какъ безумные то впередъ, то назадъ; наконецъ, по видя иного спасенія, бросились внизъ, исчезая въ ночномъ мракѣ. Было 10 час. ночи, бой продолжался съ четырехъ. На полѣ битвы валялось болѣе сотни тѣлъ; остальныхъ успѣли подхватить. Плѣнные показали, что въ отрядѣ находилось отъ 6 до 7 тысячъ, въ томъ числѣ 6 муллъ, много владѣтельныхъ князей и узденей. Они имѣли намѣреніе, отдохнувши на Золкѣ, напасть ночью на Георгіевскъ, откуда пробраться на Кубань, въ тылъ отряду Лихачева.
На Терекѣ было то же самое, при чемъ обѣ стороны ожесточалась съ каждымъ годомъ все больше и больше. Слова "пардонъ" или "аманъ" тамъ были неизвѣстны: бились, пока рука могла держать оружіе, пока боецъ дышалъ. Однажды въ темную ночь прокрались къ посту 3 чеченца и дали выстрѣлъ но часовому. Донской урядникъ Щепакинъ съ десятью казаками погнался за ними и, проскакавши верстъ 20, замѣтилъ, что у него въ тылу появилась сильная конная партія. Казака бросали въ добычу чеченцамъ своихъ лошадей, а сами скрылась въ кусты, гдѣ успѣли отсидѣться, не смотря на то, что на каждаго изъ, нихъ приходилось по 20 враговъ. Въ другой разъ небольшая партія пробралась черезъ Терекъ, потомъ махнула къ Маджарамъ, на берега Кумы,-- конецъ не малый! Однако по свѣжей сакмѣ ее открыли и съ разныхъ сторонъ началось преслѣдованіе. Долго летали чеченцы, какъ, въ заколдованномъ кругу, наконецъ когда кони обезсилѣли, они ихъ зарѣзали и засѣли въ первой встрѣчной ямѣ. Окруженные линейцами, чеченцы сначала отстрѣливались, потомъ, перестрѣлявши всѣ заряды, разбили о камнти свои пистолеты, ружья, переломали шашки и остались съ одними кинжалами. Казаки поняло въ чемъ дѣло: они бросились толпой; въ глухой свалкѣ прошло нѣсколько минуть, раздалось 2--3 выстрѣла, потомъ все смолкло...
Гдѣ-то на Кубани 2 горца отбивались въ лѣсу, за колодой, отъ цѣлой сотни донцовъ полка Аханова. Подъ-рядъ 12 часовъ они посылали, чередуясь, выстрѣлъ за выстрѣломъ. Много донцовъ они уложили и неизвѣстно, чѣмъ бы кончилась эта исторія, если бы линейцамъ не удалось выманить разомъ 2 выстрѣла, послѣ чего они мгновенно бросились въ шашки. Возлѣ Екатеринограда чеченцы схватили какъ-то ѣхавшаго безпечно солдата, который подъ угрозой смерти разболталъ, что станичный табунъ пасется подъ прикрытіемъ казачатъ, а всѣ старые казаки находятся въ отлучкѣ. Дѣло было въ позднюю осень: ночи темныя, длинныя, такъ что чеченцы успѣли на своемъ берегу, покрытомъ густымъ кустарникомъ, прорубить просѣку для прогона лошадей; другая половина партіи переправилась черезъ Терокъ выслѣживать табунъ. Передъ свѣтомъ они наѣхали, гикнули -- лошади шарахнулись. Однако бойкіе казачата сейчасъ хе открыли пальбу, да такую мѣткую, что многихъ чеченцевъ уложили на-смерть; одинъ казачонокъ самый смѣтливый, полетѣлъ оповѣстить станицу. Но оттуда уже по первымъ выстрѣламъ вынесся конный резервъ; съ сосѣднихъ постовъ тоже скакали резервы. По приказанію сотника Лучина часть казаковъ усѣлась на бударка, на плоты -- что было подъ рукой -- и, спустившись внизъ по Тереку, перехватила переправу. Казаки принялись глушить чеченцевъ чѣмъ попало -- веслами, баграми, прикладами. Рѣка обагрилась кровью; на ея мутныхъ волнахъ закачались трупы людскіе и конскіе -- ни одинъ чеченецъ не добрался до берега. Самъ же Лучкинъ переправился выше того мѣста и бросился на другую половину партіи, поджидавшую табунъ; къ казакамъ вскорѣ присоединились 2 эскадрона нижегородцевъ. Чеченцы бѣжали, покинувъ много лошадей и оружія. Лучкину достался тогда чудесный вороной конь, легкій какъ птица, съ которымъ онъ уже не разставался.
Вообще, горцы умѣли пользоваться ослабленіемъ Линіи, что случалось въ тѣ поры часто, когда войска уходили на завоевываніе приморскихъ городовъ: Баку, Дербента и другихъ. Хищники, прокрадываясь сильными партіями, громили цѣлыя станицы, при чемъ жгли, рѣзали, хватали сотнями въ полонъ. Мирные поселенцы, запуганные, израненые, спасались по лѣсамъ, не смѣя вернуться на свои пепелища; тамъ же, гдѣ только ожидали погрома, жили точно на бивакахъ: все крестьянское добро лежало сложенное на возахъ, часовые слѣдили съ колоколенъ за передвиженіемъ шаекъ. Поля въ ту пору стояли невоздѣланныя, начинался голодъ. Въ Ставропольскомъ полку сильная партія горцевъ ворвалась въ селеніе Каменно-Сродское. Жители искали спасенія въ храмѣ Божіемъ. Запоры были сломаны и потоки крови обагрили церковный помостъ. Горцы увели тогда 350 чел. полону, отогнали весь скотъ, сожгли хутора, вытоптали озимые посѣвы. Дерзость чеченцевъ возрастала по мѣрѣ удачи. Однажды проѣзжалъ между гребенскими станицами генералъ Дельпоцо, командующій войсками. На поворотѣ дороги изъ чащи кустарника выскочило около 20 горцевъ. Изрубить трехъ конвойныхъ гребенцовъ и кучера было для нихъ дѣломъ минуты, раненаго генерала связали, перекинули черезъ сѣдло и увезли въ горы. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, когда были открыты слѣды его пребыванія, начались переговоры о выкупѣ. Нашъ посланный ужаснулся при видѣ почтеннаго воина, запертаго въ саклѣ, съ тяжелыми оковами на рукахъ и ногахъ, съ желѣзнымъ ошейникомъ на замкѣ и прикованнаго цѣпью къ столбу; полуодѣтый генералъ валялся на кускѣ рваной овчины. Горцы, запросили сначала арбу серебра, но потомъ, спуская понемногу, удовлетворились восемью тысячами рублей, которые были раздобыты слѣдующимъ образомъ.. Гребенцы съ двумя ротами пѣхоты отогнали множество скота, ходившаго между Терекомъ и Сунжею; скотъ этотъ немедленно распродали: часть пошла на выкупъ Дельпоцо, остальное выдано, потерпѣвшимъ, отъ набѣговъ.
Вожаками чеченскихъ партій почти всегда являлись абреки. Такъ называли горцевъ, давшихъ клятву не щадить ни своей крови, ни крови людей, истреблять ихъ какъ дикихъ звѣрей. "Если сердце мое забьется къ кому-нибудь любовью или жалостью, пусть родная земля не приметъ меня, пусть вода не утолить моей жажды, хлѣбъ не насытить меня, а прахъ мой пусть осквернится кровью нечистаго животнаго" -- такъ клались абреки, а поклявшись, исполняли свои страшные обѣты. Абрекъ считалъ счастливою минутою жизни проскакать подъ сотней ружейныхъ стволовъ, нахлобучивъ на глаза кабардинку, врѣзаться въ середину русскихъ. Но они какъ звѣри были одинаково опасны и для своихъ горъ. Для русскихъ встрѣча съ ними обходилась дорого: абреки никогда не сдавались.
Въ самый разгаръ обоюдной ненависти былъ назначенъ главнокомандующимъ Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, имя котораго пронеслось грозой по ущельямъ и горамъ Кавказа. Объѣхавши Линію, онъ прежде всего намѣтилъ выселеніе мирныхъ, горцевъ, или "мирныхъ мошенниковъ", какъ онъ ихъ называлъ; за-теречныя земли, но его мнѣнію, должны были отойти къ казакамъ, гдѣ они издавна держали свои сады. Подъ прикрытіемъ сильныхъ отрядовъ, войска приступили къ постройкѣ укрѣпленій на берегахъ Сунжи; тогда возникли Преградный Станъ, Усть-Мартанскій редутъ, Злобный окопъ, крѣпость Грозная, отъ нихъ небольшой рядъ укрѣпленій, связавшихъ Сунженскую Линію съ Владикавказомъ. На сообщеніяхъ между ними, а равно на сообщеніяхъ между Терекомъ, были прорублены широкія просѣки, по которымъ могли двигаться войска и транспорты. Чеченцы поняли, что имъ готовитъ "Ярмулъ", и вступили въ смертельную борьбу. О подвигахъ русскихъ войскъ въ тѣ времена разсказано подробно въ другомъ мѣстѣ. {См. "Наступленіе на Чечню и Дагестанъ", "Отечественные героическіе разсказы".} Передовыми бойцами какъ въ походахъ, въ битвахъ, такъ и въ охраігѣ при вырубкѣ лѣсовъ, являлись линойные казаки. Ермоловъ сперва ихъ не одобрялъ, по послѣ ряда нодвшовъ, свидѣтелемъ которыхъ онъ былъ самъ, сталъ думать иначе. "Изъ всѣхъ казаковъ, существующихъ въ Россіи, говорилъ онъ, нѣтъ имъ подобныхъ. Я никогда не видалъ, чтобы лінеецъ стрѣлялъ попусту; никогда не видѣлъ, чтобы онъ скакалъ подъ непріятельскими пулями -- всегда ѣдетъ шагомъ." А, нужно замѣтить, Ермоловъ не любилъ хвалить даромъ.
Покончивъ съ Чечней, Алексѣй Петровичъ принялся за Кабарду. Послѣ цѣлаго ряда походовъ здѣсь также была проведена новая Линія, отъ Владикавказа до верхней Кубани; укрѣпленія располагали при входахъ горныхъ рѣкъ Баксая, Чегема, Уруха; въ промежуткахъ ставили посты. Кабардинцы умоляли остановить постройку укрѣпленій. "Просьбы безполезны, отвѣчалъ Ермоловъ: я сказалъ, что укрѣпленія будутъ, я они строятся." До Ермолова никто изъ вождей Кавказа не дѣйствовалъ такъ смѣло, рѣшительно и никто не каралъ такъ сурово, какъ онъ. "За земли, которыми вы пользуетесь, писалъ Алексѣй Петровичъ кабардинцамъ, вы должны отвѣтствоватъ и защищать ихъ отъ прорыва разбойниковъ".
Начальникомъ всѣхъ казачьихъ резервовъ въ Кабардѣ онъ назначилъ нижегородскаго драгуна штабсъ-капитана Якубовича. Этотъ неутомимый наѣздникъ, можно сказать, не сходилъ съ коня. Со своими линейцами, не менѣе его отважными, на все готовыми, Якубовичъ часто углублялся въ нѣдра горъ, разрушая тѣмъ самые тайные замыслы враждебныхъ князей. Разсказываютъ, что въ 1823 году, на Святую недѣлю, онъ проникъ съ казаками къ подножію Эльборуса, этого снѣжнаго великана, торчащаго конусомъ въ 6 1/2 верстъ высоты. Среди могильной тишины, въ царствѣ вѣчныхъ снѣговъ, казаки Якубовича слышали звонъ христіанскихъ колоколовъ. По ихъ догадкамъ, тамъ поселились некрасовцы, бѣжавшіе изъ Кабарды отъ нашего сосѣдства. Глубокіе снѣга помѣшали Якубовичу удостовѣриться въ справедливости догадокъ. Слава о немъ, какъ лучшемъ джигитѣ, разнеслась по горамъ Кавказа: знатнѣйшіе князья искали его дружбы, славили его безкорыстіе, рыцарскіе поступки. Якубовичъ никогда но бралъ выкупа за плѣнныхъ женщинъ и дѣтей; одну красавицу княгиню онъ самъ оберегалъ, стоя по ночамъ у ея шатра. Мужъ этой княгини сталъ послѣ того его вѣрнѣйшимъ другомъ и часто извѣщалъ о сборѣ за Кубанцѳвъ. По одеждѣ и вооруженію Якубовичъ ни въ чемъ не отличался отъ горцевъ, но превосходилъ храбростью самыхъ храбрѣйшихъ: онъ всегда бросался въ битву первымъ. Одного слуха о появленіи Якубовича было достаточно, чтобы удержать горцевъ отъ нападенія; его посланные проходила между ауловъ безоружные, и никто не спѣлъ ахъ тронуть. Въ Кабардѣ Якубовичъ пробилъ не долго: его перевели на Кубань, гдѣ дѣла также были плохи. Между тѣнь, кабардинцамъ предстояло одно изъ двухъ: пли переселиться на равнину, т. е. покорится русскому царю, или уходить къ черкесахъ, покинувъ родныя горы. На общемъ совѣщаніи сосѣдей рѣшено было освободить Большую Кабарду и разгромить Лилію. Началось дѣло схватками, кончилось боями.
Въ полночь, на Вербное Воскресеніе, партія въ 60 человѣкъ появилась изъ-за Кубани и напала на хутора Темижбекской станицы. Сторожа успѣли ударить въ набатъ, но горцы, бросившись по избамъ, вырѣзали нѣсколько человѣкъ, а 19. увлекли въ полонъ; хутора были выжжены. Раньше другихъ напали на слѣдъ хищниковъ урядникъ Кавказскаго полка Каширинъ съ постовой командой и урядникъ Кубанскаго полка Авериновъ со станичнымъ резервомъ. Соединившись, они смѣло пустились за Кубань; маіоръ Пирятинскій, бывшій тогда за старшаго въ Кавказской станицѣ, едва могъ собрать 40 линейцевъ. Онъ бросился съ ними сначала на хутора; тамъ' ужъ все было кончено. Тогда онъ повернулъ назадъ, на Кубань. Тутъ, съ вершины высокаго холма, Пирятинскій увидѣлъ, какъ небольшая горсть казаковъ несется во весь духъ за партіей горцевъ, не замѣчая того, что въ двухъ верстахъ сзади отъ нея приближается другая партія, несравненно сильнѣйшая. При видѣ этой западни Пирятинскій бросается самъ за Кубань. Но его скоро замѣтили. Черкесы тоже не хотятъ выпустить изъ рукъ вѣрную добычу: съ двухъ сторонъ они бросаются на скакавшихъ впереди линейцевъ. Авориновъ растерялся: "Спасайся, кто можетъ!" крикнулъ онъ потерявъ разсудокъ. Резервъ шарахнулся назадъ, но спинамъ загуляли черкесскія шашки. Пирятинскій, навстрѣчу которому неслась теноръ эта ватага, очутился въ незавидномъ положеніи; по мужество и чувство долга подсказали ему, что дѣлать: "Стой, слѣзай!" скомандовалъ онъ. Не успѣли его казаки сплотиться, какъ на нихъ налетѣли бѣглецы; впереди всѣхъ скакалъ окровавленный Авериновъ, съ крикомъ: "Бѣгите, спасайтесь, не то перерубать!" -- Многіе поддались было страху, хотѣли бѣжать, но офицеры заступаютъ дорогу, угрожая смертью. Кубанцы опомнились: они сплотились и перестали думать о жизни. Цѣлый день кружились черкесы около кучки бойцовъ,, однако ничего не могли подѣлать: они три раза кидались въ шашки -- ихъ три раза отбили; предлагали сдаться -- имъ не отвѣчали. Въ послѣдней атакѣ шапсугскій старшина Бей-султанъ, закованный въ панцырь, одинъ врѣзался въ кучку казаковъ и взмахнулъ шашкой надъ головой маіора. Въ ото мгновеніе схватился съ нимъ сотникъ Найденовъ, а казакъ Акимовъ выпалилъ въ него изъ пистолета. Шапсугъ только успѣлъ выскочить: его подхватили уже мертваго. Теперь черкесы смутились, тѣмъ болѣе, что замѣтили приближеніе новыхъ резервовъ. То скакалъ самъ командиръ кубанцевъ маіоръ Степановскій. Черкесамъ ничего больше не оставалось, какъ по-добру по-здорову убираться. Изъ 60 или 70 казаковъ, бывшихъ въ дѣлѣ, ранено 30, убито 15, и то по винѣ сотника Аверинова, потому что Пирятинскій потерялъ только 7.
Еще болѣе дерзкое нападеніе было сд'ѣлано на станицу Круглотѣсскую, гдѣ черкесы убили 90 душъ и увели въ плѣнъ 350: однѣхъ лошадей угнали до 600, да скота 800 штукъ. Хищники не пощадили даже праха отцовъ: они разрывали могилы въ поискахъ скрытыхъ богатствъ. Многолюдная цвѣтущая станица обратилась въ развалины, покрыты" трупами обезображенныхъ жертвъ, обломками оружія, разбитыми сундуками, дымящимся тряпьемъ. Населеніе всей линіи пришло въ ужасъ отъ такого погрома. Требовались мѣры рѣшительныя, и Ермоловъ послалъ своего начальника штаба Вельяминова. Стянувъ сильные резервы, Вельяминовъ самъ выступалъ за Кубань, и разгромилъ какъ ногайскіе, такъ и черкесскіе аулы по обоимъ Зелончугамъ, по Малому и Большому. Такъ называются притоки Кубани. Всю эту экспедицію вынесли на своихъ плечахъ линейцы, при поддержкѣ конныхъ орудій. Полторы тысячи плѣнныхъ были частью отправлены на казенныя работы, частью розданы въ станицы. Тѣмъ не менѣе, набѣги, угонъ скота и лошадей но прекращались. За два дня до Покрова 1823 года Вельяминовъ вторично двинулся за Кубань. Отрядъ состоялъ изъ 3,000 пѣхоты при 16 орудіяхъ и 8 сотенъ линейцевъ -- Кубанскаго, Кавказскаго, Волгскаго и Хоперскаго полковъ. Войска шли по ночамъ, днемъ скрывались въ глубокихъ балкахъ. Когда бывшій впереди Якубовичъ далъ знать, что онъ переправился за Лабу и стоитъ подъ самыми аулами, Вельяминовъ выслалъ ему 6 сотенъ линейцевъ. Изъ трехъ ногайскихъ ауловъ не ушелъ ни одинъ человѣкъ, кромѣ владѣтельнаго князя Мансурова, покинувшаго даже свое семейство. Вельяминовъ, простоявъ еще недѣлю на Лабѣ, поднялъ свой отрядъ, обремененный множествомъ плѣнныхъ, огромной добычей, и покатъ его обратно. Черкесы но обыкновенію провожали, но на этотъ разъ довольно слабо. Въ полдень подулъ сильный встрѣчный вѣтеръ; отрядъ медленно подвигался, не дорогой, а прямо цѣлиной, между густыхъ зарослей бурьяна. Черкесы сообразили, какой страшный вредъ они могутъ нанести. Во весь духъ обскакали стороной отрядъ и скрылись изъ вида. Не болѣе какъ черезъ четверть часа пахнуло гарью, потомъ повалилъ дымъ, и пошла навстрѣчу огненная стѣна. Поднялась тревога: обозы и артиллерія повернули назадъ. По сухой бурьянъ разгорался все пуще и пуще: бѣда грозила страшная. Къ счастью, кто-то догадался поджечь траву сзади, гдѣ отрядъ расположился уже въ полной безопасности. Между тѣмъ, еще не потухло пламя спереди, какъ сквозь него проскочилъ Якубовичъ; за нимъ рванулось 3 сотни спѣшенныхъ линейцевъ и цѣпь Навагинскаго палка. Черкесы остолбенѣли, когда увидѣли породъ собой этихъ отчаянныхъ людей. Раздался дружный залпъ, скрестились шашки, пошли въ ходъ кинжалы, приклады, прошло не больше 10 минутъ предсмертной борьбы, среда удушающаго смрада -- и горцы, совершенно разбитые, бѣжали безъ оглядки. Случись на ту пору ихъ больше, злую штуку могли-бы сыграть!
По отъѣздѣ Вельяминова правый флангъ остался на попеченіи Кацырева, вождя суроваго, но опытнаго. А тогда опытность и храбрость замѣтили силу. Рѣка Кубань на протяженіи 260 верстъ, отъ границъ Черноморья до Баталишининска, оборонялась только двумя палками: Кубанскимъ и Кавказскимъ, да пятью батальонами пѣхоты при 35 орудіяхъ. Но это были особые, "кавказскіе" солдаты. Въ 6 дней они проходили Кабарду, т. е. 300 верстъ, потому что иначе не поспѣвали-бы всюду. Одѣвались они по-кавказски: въ куртки разнаго покроя, лохматыя черкесскія шапки, пестрыя рубахи и синія холщовыя шаровары; навьюченные сверху донизу ранцами, сумками, мѣтками, они, тѣмъ не менѣе, глядѣли отважно, врагамъ спуску не давали. Кацыревъ никогда не держалъ войска на виду, а размѣщалъ ихъ или въ ближайшихъ Солопіяхъ или въ скрытыхъ мѣстахъ лагерями; въ нужную минуту онъ разсылалъ приказанія собраться всѣмъ къ назначенному мѣсту. Никто никогда не зналъ, куда отрядъ будетъ направленъ. "Веди на такое-то урочище", говорилъ Кацыревъ проводнику, и тотъ вотъ. А проводники у него были лучшіе, испытанные, потому что онъ золота не жалѣлъ Войска дѣлали переходы всегда по ночамъ. Поутру, на разсвѣтѣ, они уже стояли передъ ауломъ, и горе ждало виновныхъ...
Много бѣглыхъ кабардинцовъ, не желавшихъ покориться русскимъ, поселились на верхней Кубани, вошли въ дружбу съ черкесами и вмѣстѣ составляли сильныя партія, всегда готовыя броситься то въ Кабарду, то за Кубань. Изъ Кабарды они выселяли земляковъ; за Кубанью, какъ водится, громили станицы. Проходили цѣлые годы, а бѣглые кабардинцы не унимались, такъ что стали сущимъ бѣдствіемъ для поселеній Праваго фланга. Эти тревожныя событія вызвали еще разъ генерала Вельяминова. Весною 1825 года онъ переправился черезъ Кубань у Прочнаго окопа и на четвертый день похода разбилъ свой лагерь на берегахъ Лабы. Были свѣдѣнія, что въ аулахъ кабардинскаго князя Кара-Мурзина уже извѣстно о приближеніи русскихъ. Вельяминовъ отрядилъ князя Боковича-Черкасскаго съ линейцами провѣрить справедливость слуха, а также подобрать баранту, покинутую горцамъ. Три съ половиною сотни казаковъ переправились черезъ Лабу, гдѣ сразу наткнулись на большой конскій табунъ. Взятые подъ допросъ, пастухи показали, что въ аулахъ Кара-Мурзина дѣйствительно всю ночь не спали, но теперь, по всему видно, перестали тревожиться, полагая, что русскій отрядъ еще далеко. Линейцы понеслись въ карьеръ по отлогости горы Ахметъ, пронеслись мимо бесленеевскихъ ауловъ, гдѣ все спало, еще разъ переправились черезъ Лабу и очутились въ узкой, точно расщепила, тѣснинѣ. По-одному, по-два казаки поднимались все въ гору, по едва примѣтной каменистой тропинкѣ. Такъ карабкались они верстъ 20. Съ вершины послѣдняго уступа передъ ними открылся не простой аулъ, а цѣлый городокъ, въ которомъ находилось по крайней мѣрѣ 200 укрѣпленныхъ домовъ съ узкими, какъ амбразуры, окошками. Отступать было уже поздно: сзади бесленевцы, спереди эта твердыня, гдѣ могутъ сейчасъ проснуться. Бековичъ зналъ своихъ закаленныхъ сподвижниковъ, зналъ, что ихъ мужество возрастаетъ вмѣстѣ съ опасностью. Онъ объѣхалъ ряды для того только, чтобы запретить казакамъ грабить, прежде чѣмъ кончится бой.
Занималась зари, тихая, прекрасная; вершины горъ стали бѣлѣть. Казаки крикнули "ура!" и понеслись вихремъ. Населеніе встрепенулось, уже объятое пламенемъ; тамъ и сямъ раздавались выстрѣлы, слышался трескъ горѣвшихъ построекъ, клубы чернаго дыма поднимались къ небу, омрачая румяное утро. Дадымовъ скакалъ впереди Кавказскаго полка и налетѣлъ на самого князя Кара-Мурзина, выскочившаго изъ своей сакли полураздѣтымъ, съ пистолетомъ въ рукахъ. Онъ выстрѣлилъ, но промахнулся.-- "Теперъ ты мой!" закричалъ Дадымовъ. Пуля поразила главнаго виновника похода въ голову: онъ упалъ мертвымъ. Княгиня выбѣжала съ мѣшкомъ червонцевъ. Казаки мгновенно подхватили золото и понеслись дальше. Жена одного узденя высыпала кучу червонцевъ въ яму, сама подожгла свой дворъ и сгорѣла вмѣстѣ со всѣмъ добромъ, Послѣ боя во многихъ мѣстахъ казаки находили слитки золота и серебра. Вообще, добыча была огромная. Князь Кара-Мурзинъ считался однимъ изъ богатѣйшихъ владѣльцевъ; его всегда окружала многочисленная толпа узденей и джигитовъ. Казаки отогнали до 4,000 головъ скота и лошадей; плѣнные были отправлены впередъ, подъ особымъ конвоемъ.
Въ лагерь на Лабѣ пріѣхала раньше другихъ вдова-княгиня, окутанная съ ногъ до головы густымъ покрываломъ; за ней подъѣхали другія, менѣе знатныя; наконецъ, привезли дѣтей. Видъ плѣнницъ былъ жалокъ. Одна молодая дѣвушка, раненая въ ногу, громко стонала; другая рвала свои длинные прекрасные волосы; тамъ плакали навзрыдъ, тутъ безмолвно обнимались. Рѣзвыя дѣти разыскивали своихъ матерей, которыя, несмотря на всѣ ужасы прошедшей ночи, успѣли припасти для нихъ кусочки родного чурека. Поодаль отъ другихъ стояла, выпрямившись во весь ростъ, жена богатаго узденя, красивая и статная, какъ черный лебедь; ея благородныя черты лица были искажены и страхомъ, и горестью. Такое же страданіе изображалось и на лицахъ почтительно ее окружавшихъ молодыхъ дѣвушекъ, съ длинными косами, въ пестрыхъ халатахъ. Утоливши первый голодъ и не понимая, что вокругъ творится, рѣзвыя дѣтишки забѣгали, стали прыгать, перекидываться другъ черезъ дружку, и такія откалывали штуки, что приводили въ изумленіе нашихъ солдатъ: "Ахъ, прахъ тебя побери, черномазый! Ну, колѣнце -- въ жисть не видалъ!"