Оба Зеленчука, Большой и Малый, берега Бѣлой Лабы прославились пластунствомъ. Эту часть Линіи оберегали лабинцы, сыны Украйны, слѣдовательно братья черноморцевъ. Лабинская Линіи, какъ одна изъ самыхъ передовыхъ и позже устроенныхъ состояла изъ ряда небольшихъ укрѣпленій, раскинутыхъ на большомъ пространствѣ и соединенныхъ цѣпью слабыхъ постовъ. Многоводныя рѣки, большіе лѣса, заросли и болота, однимъ словомъ, все то, что облегчало нападеніе и затрудняло защиту, вызывали особую бдительность, чрезвычайную осторожность, тонкій разсчетъ. Пластуны стали здѣсь первыми людьми. Пластуновали офицеры, простые казаки, дѣти; даже собаки пріучались нажидать и выслѣживать непріятеля. Ближайшими сосѣдями лабинцевъ были хоперцы, поселенные на верхней Кубани. По дружбѣ и сосѣдству они дѣлили съ либинцами радости и горе лилейной службы. Хоперцы такъ охохлачились, что въ нихъ даже трудно признать давній отпрыскъ Дона.
Въ концѣ сороковыхъ годовъ Шамиль, въ ту пору всесильный, прислалъ къ закубанскинъ горцамъ своего ставленника Магометъ-Эмина, принявшаго громкій титулъ шейха. Горцы ждали отъ него великихъ подвиговъ. По веслѣ 1847 года стало извѣстно, что шейхъ пытается прорваться за. Кубань. Вдоль Лиліи заскакали нарочные съ "цыдулками", или "летучками". Такъ назывались секретныя распоряженія, въ конвертахъ, припечатанныхъ двумя перышками, сложенными на крестъ. Начальникъ Линіи генералъ Волковъ приказалъ запоретъ всѣ станицы, укрѣпленія и посты, прекратить полевыя работы, усилить дневные разъѣзды, выставить залоги и высылать по ночамъ сильные секреты. Такія мѣры принимались только въ крайности.
Между тѣмъ сильная залога изъ 20 доброконныхъ казаковъ 2-го Лабинскаго полка, при урядникѣ Солодухинѣ, была выставлена въ десяти верстахъ отъ станицы Лабинской, близъ устья рѣчки Ходзь, мѣсто глухое, прикрытое съ обоихъ береговъ Лабы густымъ лѣсомъ. Двое сутокъ залога Солодухина стояла въ "Дубкахъ"; днемъ казаки сторожили свой постъ спѣшенные, держа лошадей въ поводу; ночь, проводили въ сѣдлѣ. Кромѣ того, по обоимъ берегамъ Ходзь зорко наблюдалась окрестная мѣстность одиночными пикетами, которые по утрамъ взбирались на высокія деревья, а подъ вечеръ залегали въ секретъ. Къ вечеру третьяго дня разыгралась гроза. Встревоженныя птицы попрятались въ гнѣзда, лишь ласточки сновали надъ рѣкой. Лѣсъ и окрестности сразу охватило тьмой; оглушительные удары, одинъ за другимъ, потрясали воздухъ; сверкнула ослѣпительная молнія, съ шумомъ пронесся градъ, слѣдомъ за нимъ хлынулъ дождь. Казаки искали защиты, кто подъ раскидистымъ деревомъ, кто подъ обрывомъ берега. Въ это время явился къ уряднику казакъ Головинъ съ донесеніемъ, что онъ съ вершины высокаго чинара высмотрѣлъ большую партію горцевъ, которая скрылась теперь подъ обрывомъ. Солодухинъ сейчасъ же услалъ одного казака къ начальнику Линіи, а самъ отправился на указанное мѣсто и своимъ опытнымъ глазомъ опредѣлилъ численность партіи въ 200 чел. Гроза въ это время пронеслась, солнце бросало косые лучи, прощаясь съ землею. Въ воздухѣ стояла тишина глубокая, невозмутимая, какъ бываетъ только послѣ бури. На смѣну дневному свѣтилу показался молодой мѣсяцъ. При мягкомъ его свѣтѣ горцы стали переправляться черезъ Лабу, не замѣчая того, что старый урядникъ вылѣзъ изъ трущобы, ѣдетъ по ихъ слѣдамъ, все видитъ, даже слышитъ ихъ разговоры. А говорятъ они про то, что въ эту же ночь еще нѣсколько партій пройдутъ между Шалоховскимъ постомъ и Ахметъ-горскимъ укрѣпленіемъ. Сейчасъ же былъ посланъ туда приказный Малюковъ съ пятью казаками; въ Лабинскую поскакалъ второй гонецъ. Передъ свѣтомъ залегъ такой туманъ, что казаки не видѣли головъ лошадей; между тѣмъ до ихъ слуха долеталъ всплескъ воды отъ конскихъ копытъ. Солодухинъ и четыре казака поползли какъ 8мѣи. Притаившись за кустами и пнями, они посчитали еще до 50 всадниковъ съ однимъ большимъ значкомъ, изъ чего заключили, что тутъ находится самъ шейхъ, Магометъ-Эминъ; Приказный Стрѣльниковъ получилъ приказаніе слѣдить за ними съ четырьмя казаками. Солодухинъ оставался на броду до потнаго разсвѣта. Приказные Малюковъ и Стрѣльниковъ исполнили приказаніе въ точности: они проводили свои партіи вплоть до Кубани, гдѣ шесть партій, соединившись вмѣстѣ, составили одну, силою до двухъ тысячъ. Бросились горцы на Сенгилѣевку, что за Кубанью, по тамъ, по вѣстямъ пластуновъ, ихъ давно ждали и съ позоромъ прогнали.
Въ 1853-мъ году, поздней осенью, русскій отрядъ подъ начальствомъ Евдокимова, погромивъ абадзехскіе аулы, медленно подвигался вверхъ по р. Бѣлой. Изъ сосѣднихъ ущелій наскакивали горцы, джигитовали передъ фронтомъ и снова скрывались. Видимо, они старались задержать движете отряда и тѣмъ протянуть время. Были свѣдѣнія, будто въ горахъ что то затѣвается, а что именно -- никто навѣрно по зналъ. Генералъ поручилъ Шнаковскому выбрать 20 самыхъ опытныхъ пластуновъ, проникнуть съ ними въ горы, вывѣдать силу и направленіе партій. Отважные лабинцы забрались за Майкопское ущелье къ Богорсуковскимъ ауламъ. Какъ истые охотники, они расположились цѣпью; Шпаковскій взобрался на утесъ, откуда аулъ и часть ущелья обозрѣвалъ какъ на ладони. Прождали они сколько-то времени и видятъ, что одинокій всадникъ пробирается ущельемъ. Вотъ онъ остановился, выслалъ впередъ собаку разнюхать по зарослямъ, потомъ ужъ смѣло выѣхалъ изъ ущелья и повернулъ къ аулу. Пластуны сразу узнали стараго муллу Абдулъ-Керима, отчаяннаго вожака всѣхъ партій. Онъ остановился въ густой рощицѣ, привязалъ къ дереву копя, а самъ вышелъ на опушку и сталъ глядѣть на минаретъ. Въ аулѣ спали глубокимъ сномъ. На освѣщенномъ луной минаретѣ появился человѣкъ, вытянулся во весь ростъ, потомъ взмахнулъ кускомъ бѣлаго холста и подержалъ его надъ головой. Внизу отвѣтили свѣтомъ, точно вспыхнулъ порохъ. Вскорѣ изъ аула показался горецъ, навстрѣчу которому пошелъ мулла. они долго о чемъ-то говорили, показывая знаками въ ту сторону, гдѣ находился русскій отрядъ. Въ это время конь муллы былъ уже въ рукахъ пластуна Зеиченки, а его вѣрная собака плавала въ крови отъ запущеннаго въ нее кинжала. Пластуны Алеменьевъ и Бойко, пробрались за мостикъ, перекинутый черезъ рѣчку; старый Мандруйко съ товарищами ползли лугомъ слѣдомъ за горцами, вслушиваясь въ ихъ разговоръ. Вдругъ мулла остановился, схвативъ горца за руку: ему послышался шорохъ въ кустахъ.-- "Не ошибся ли ты?" спросилъ у него горецъ.-- "Нѣтъ, я слышалъ, что шелестѣли вѣтки. А когда проѣзжалъ Майкопскимъ ущельемъ, то вдали отдавался конскій топотъ: наши такъ не ѣздятъ, это навѣрно казаки!" -- Мулла свистнулъ свою собаку но вѣрное животное уже не могло явиться на зовъ хозяина. Простоявъ нѣсколько минутъ на мѣстѣ, мулла видимо успокоился и пошелъ дальше. Не успѣлъ онъ ступить на мостъ, какъ два дюжихъ пластуна загородили ему дорогу; мулла бросился назадъ -- столкнулся съ Мандруйкой, въ котораго сейчасъ же выстрѣлилъ. Пуля пролетѣла мимо. Мандруйко сбилъ муллу съ ногъ, товарищи живо его связали и всунули въ ротъ "мячъ" изъ овечьей шерсти, "щобъ вінъ не вопивъ". Другой горецъ тѣмъ временемъ исчезъ. Но Мандруйко не смутился. Онъ поглядѣть на рѣчку и скоро замѣтилъ на поверхности воды пузырьки: "Дивись! Вінъ сховався (спрятался) у воду!" сказалъ старикъ и побѣжалъ внизъ по теченію. Каково же было его удивленіе, когда шаговъ за 200 отъ него выбрался горецъ на берегъ и какъ заяцъ пустился бѣжать по зарослямъ. Мандруйко вернулся сердитый. Теперь семеро пластуновъ, взваливъ муллу на плечи понесли его къ Шпаковскому.
Стало свѣтать. Пластуны раздѣлившись на три партіи, разъѣхались на поискъ. Партія Шпаковскаго наткнулась на двѣ конныхъ арбы: хозяевъ забросили въ глубокую балку, кони, равно какъ и оружіе, взяты съ собой, слѣды уничтожены. Мандруйко захватилъ косякъ въ 28 коней, а партія Рибасова подхватила двухъ горцевъ, рубившихъ дрова. У озера Хазырь всѣ три партіи съѣхались, какъ было условлено. Въ полдень густой туманъ растянулся непроницаемой пеленой, зачастилъ мелкій дождичекъ, а это пластунамъ на руку. Дорогу они знали отлично. Въ полумракѣ неслась конная партія, направляя путь къ урочищу Геды, на р. Бѣлой, гдѣ поджидалъ ихъ Евдокимовъ. Верстъ за 10, не доѣзжая мѣста, передовые наткнулись на отару барановъ. Всѣ пластуны съѣхались на совѣтъ, какъ быть съ барантой: отослать ли ее, или лучше объѣхать? -- Порѣшили отогнать. По уговору часть пластуновъ должна была, скучить отару, остальные полетѣть.
Три чабана, закутанные въ дырявыя бурки, лежали у огонька; они, какъ будто, спали, но за нихъ бодрствовали свирѣпые псы. Когда раздалось ихъ ворчанье, пастухи, поднявшись на нога, стали обходить отару, подозрѣвая близость волка или шакала. Вдругъ, бѣжавшія впереди собаки съ визгомъ бросились назадъ, пораженныя кинжалами; въ то же мгновеніе поднялись на ноги 5 пластуновъ съ наведенными ружьями. Пастухи окаменѣли. Раздался свистокъ урядника, по которому налетѣли конные пластуны. Перевязать пастуховъ было не долго, и черезъ часъ испуганная баранта, подкидывая своими жирными курдюками, неслась вслѣдъ за козломъ, котораго велъ на арканѣ передовой пластунъ. Плѣнники со связанными шквалъ руками и перехваченными подъ брюхомъ лошадей ногами скакали впереди подъ наблюденіемъ трехъ пластуновъ; но сторонамъ мчались боковыя цѣпи, сзади -- арьергардъ. Когда они явились въ отрядъ, Евдокимовъ такъ былъ доволенъ ихъ вѣстями, что приказалъ сейчасъ же выдать по "доброй чарці горілки", что всегда составляло лучшую награду пластуну, вернувшемуся иpъ дальней или трудной развѣдки.
Въ 4 часа утра отрядъ Евдокимова снялся съ позиціи, а передъ разсвѣтомъ уже стоялъ въ той самой рощѣ, гдѣ мулла подъ ястребиными глазами пластуновъ бесѣдовалъ наканунѣ съ горцемъ. Четыре сотни спѣшенныхъ лабницевъ тихо облегли аулъ; ракетные станки взобрались на тотъ самый утесъ, съ котораго Шпаковскій наблюдалъ за свиданіемъ; дивизіонъ орудій, пройдя ущельемъ, вытянулся передъ фронтомъ аула. Въ мертвой тишннѣ орудія снялись съ передковъ и, поднявъ дула, грозно смотрѣли на виновныхъ, безмятежно спавшихъ. Когда луна скрылась за высоты, отбрасывавшія на батарею тѣнь, взлетѣла изъ рощи сигнальная ракета. Въ отвѣтъ сверкнулъ изъ фланговой пушки огонекъ, зашипѣли съ утеса одна за другой ракеты, въ аулѣ раздались частые выстрѣлы, мѣстами взвились огненные языки: то наступилъ часъ мщенія за долгія безсонныя ночи, за грабежи и разореніе лабинскихъ станицъ, за плѣненіе братьевъ и сестеръ.
Въ особенно тревожную пору на Лабинской линіи назначали въ секреты мальчугановъ отъ 13 до 17 лѣтъ, изъ дѣтей офицеровъ и урядниковъ; они ходили въ походы и нерѣдко зарабатывали кресты, наравнѣ со старыми казаками, отъ которыхъ получили кличку "бісовы собачата". Эти собачата ни за что, бывало, но уснутъ въ секретѣ; они были вдвое бдительнѣе, вдвое осторожнѣе, чѣмъ старые пластуны; отъ ихъ вниманія не ускользалъ не только всплескъ воды, но даже шорохъ пробужденной птички. Однажды сильный секретъ съ 4 ракетными станками валекъ возлѣ ст. Лабинской; въ немъ находилось трое собачатъ: Потаповъ, Братковъ и Красновскій; старшему изъ нихъ только минуло 15 лѣтъ. Погода стояла отвратительная: мелкій осенній дождь сѣялъ какъ черезъ сито; порывистый вѣтеръ гналъ черныя грозныя тучи; молнія, ослѣпляя глаза, сверкала безпрерывно; удары грома глухо повторялись въ ущельи, точно раскаты отдаленной пальбы. Именно такія ночи, когда добрый хозяинъ не выгонитъ собаки, были лучшими спутниками какъ русскихъ походовъ, такъ и горскихъ набѣговъ. Завернувшись въ бурки и башлыки, пластуны лежали на-сторожѣ, особенно тревожились собачата: имъ во всемъ мерещились горцы, хотя бы то пошевелился сосѣдъ. Вдругъ, вспыхнувшая въ нѣсколькихъ мѣстахъ молнія ярко освѣтила рѣку, а вмѣстѣ съ тѣмъ и большую толпу горцевъ, которые переправлялись прямо противъ пластуновъ. Собачата чуть не вскрикнули: ихъ отправили съ приказаніемъ, чтобы приблизились секреты. Между тѣмъ пластуны, вынувъ изъ чехловъ винтовки, поползли къ обрыву на въѣздъ брода. За оглушительнымъ ударомъ "рома наступила тишина. Казаки ясно слышали всплескъ воды, прорѣзаемое грудью добрыхъ коней, по временамъ храпѣвшихъ. Вотъ уже передовые кони, бултыхая, ступаютъ на землю по прибрежной отмели. Собачата тѣмъ временемъ успѣли вернуться; всѣ секреты сблизились, ждутъ только сигнала. Выпалилъ сотникъ на всплескъ, за нимъ почти мгновенно сверкнули выстрѣлы секретныхъ, пронеслись драконами 4 боевыхъ ракеты. Снизу раздались вопли, проклятія; грузно падали люди и кони. Когда горцы открыли пальбу, секреты, сдѣлавъ свое дѣло, далеко ужъ отползли. По первымъ выстрѣламъ загорѣлся сосѣдній маякъ, что возвѣщало тревогу. Съ угловой станичной батареи грянулъ пушечный выстрѣлъ: яркій брандскугель освѣтилъ зарѣчье какъ разъ противъ мѣста переправы; туда же полетѣли свѣтящіяся ядра, изъ станицы вынесся резервъ. Пока все это происходило, секретные, вскочивъ на лошадей, переправились черезъ Лабу, и во весь духъ помчались къ ущелью, чтобы перехватить единственный путь отступленія. Съ превеликимъ трудомъ горцы выбрались, наконецъ, изъ воды, подобравъ всѣхъ раненыхъ. На полныхъ рысяхъ они уже приближались къ ущелью, когда изъ темной его щели раздался тотъ же ужасный трескъ и зловѣщее шипѣнье ракетъ. Испуганные кони взвились на дыбы, при чемъ топтали мертвыхъ всадниковъ. Тогда, въ отчаяніи, горцы опять устремляются къ Лабѣ -- навстрѣчу имъ скачетъ резервъ... Уже наступило утро, пасмурное, дождливое, а многіе джигиты все еще метались, не зная, куда скрыться. Болѣе сотни осѣдланныхъ коней было согнано въ станицу; казаки потеряли 15 товарищей. Собачата ни на шагъ не отставали отъ прочихъ. Вскорѣ они были зачислены на дѣйствительную службу, и груди ихъ украсились серебряными медалями на георгіевской лентѣ, съ надписью: "За храбрость".-- Если старые, сѣдые казаки, надѣвая заслуженный крестъ, походили въ ту пору на малыхъ ребятъ, то какова же была радость этихъ мальчугановъ и какъ гордились ими ихъ заслуженные отцы!
У старыхъ казаковъ была та же повадка, что и на Кубани, а именно: при случаѣ подшутить надъ горцемъ, напугать его до смерти, за. что послѣдній расплачивался своею кровью. Между станицами Баталпашинской и Суворовской, на покатой мѣстности, высится одинокій курганъ, какъ часовой надъ привольной роскошной долиной, которая стелется здѣсь на десятки верстъ. Отъ горцевъ перешло по наслѣдству древнее сказаніе, что ежедневно съ закатомъ солнца на атомъ курганѣ появляется бѣлый всадникъ на бѣломъ іюнѣ. Онъ выѣзжаетъ навстрѣчу путнику, скачетъ съ нимъ рядомъ, дуетъ страшнымъ вихремъ ему въ лицо и въ уши коню до тѣхъ поръ, пока оба, и путникъ и конь, не падутъ отъ изнеможенія или не умрутъ отъ страха. Тогда только всадникъ ихъ покидаетъ, снова появляется на вершинѣ холма, по какъ только первые лучи солнца озолотятъ его вершину, онъ уходитъ въ нѣдра земли. По сказанію, то была тѣнь убитаго измѣной аталыка, мстившаго людямъ за совершенный ими грѣхъ. У горцевъ существовалъ обычай аталычества, т. е. отдача сыновей на воcпитаніе въ чужія руки, почему аталыкъ становился своему питомцу, какъ бы вторымъ отцомъ.
Урядникъ Суворовской станицы Переверзневъ ѣхалъ по дѣламъ службы въ Баталпашинскъ. Дорогой онъ наткнулся на дикихъ козъ и, какъ завзятый охотникъ, долго за ними гонялся, пока не притомить коня да и самъ не усталъ порядкомъ. Солнце стояло еще высоко, урядникъ стреножить коня и прилегъ на курганѣ, гдѣ тотчасъ уснулъ. Проснулся онъ, оглядѣлся, видитъ, что проспалъ но мало: вдали за синѣющимъ лѣсомъ уже догораетъ заря. Тутъ Переверзневъ вспомнилъ о мертвецѣ и струхнулъ порядкомъ, такъ что морозъ пробѣжалъ у него между плечъ. Однако время было торопиться. Казакъ взнуздалъ копя, сталъ спускаться съ кургана, какъ, вдругъ, вскинувъ глазами, видитъ, что надъ Кубанью двигаются точно кучка -- все ближе, ближе; наконецъ, кучка разсыплются: онъ ясно различаетъ всадниковъ, бѣгущихъ крупной рысью. Переверзневъ скоро смекнулъ, что казакамъ тутъ незачѣмъ быть: очевидно, это горцы. Проскакавши съ версту, партія, человѣкъ 15, стала приближаться шагомъ, при чемъ ясно можно было различить ихъ говоръ. Переверзневу ничего не стоило переждать въ кустахъ, пока партія проѣдетъ, но у стараго хоперца забурлила кровь, онъ придумалъ разыграть мертвеца, кстати на немъ была бѣлая черкеска, бѣлая папаха, подъ нимъ -- бѣлый конь. Вскочивъ мигомъ на коня, онъ медленно поднялся на самую вершину кургана и, озаренный послѣднимъ проблескомъ зари, казался чуднымъ сказочнымъ богатыремъ. Горцы ѣдутъ, болтаютъ, ничего не замѣчая, какъ случись, что у одного изъ лихъ споткнулся конь и затѣмъ шарахнулся въ сторону. Глаза всѣхъ разомъ вскинулись на курганъ; страхъ попуталъ разсудокъ: повернувъ коней, она пустились вскачь. Съ оглушительнымъ крикомъ, какъ ураганъ, слетѣлъ урядникъ съ кургана, и погнался за горцами съ шашкой на-голо, съ винтовкой на погонѣ лѣвой руки. Нагнавъ задняго горца, онъ на скаку хватилъ его шашкой, да еще гикнулъ такъ пронзительно, что кровь могла остановиться въ жилахъ. Теперь горцы погнали своихъ лошадей безъ памяти. Еще восьмерыхъ изрубилъ удалой хоперецъ. Испуганные кони, облегченные отъ ноши, обгоняли партію, что еще пуще усиливало страхъ: горцамъ казалось, что слѣдомъ аа ними несется не одинъ мертвецъ. а цѣлое ихъ воинство. Наконецъ, они бросились въ Кубань прямо съ кручи, не разбирая путей. Переверзневъ еще ранилъ одного горца на плаву, послѣ чего, осѣнивъ себя крестнымъ знаменіемъ, поѣхалъ на сосѣдній постъ разсказать свою "оказію". Казаки живо переловили лошадей, а на утро стащили убитыхъ. Генералъ Эмануель, узнавши о подвигѣ урядника, выхлопоталъ ему крестъ. Между тѣмъ горцы, уцѣлѣвшіе отъ тяжелой руки хоперца, разсказывали въ горахъ о страшной гибели своихъ джигитовъ. Полузабытое сказаніе снова воскресло въ памяти. Прошло съ тѣхъ поръ много лѣтъ, однако ни казакъ, ни мирный горецъ не проѣдутъ мимо кургана, чтобы украдкой не взглянуть наверхъ.
Если пластунамъ случалось попадаться въ бѣду, они, какъ и на Кубани, умѣли не только извернуться или выйти сухими, по даже оставить по себѣ память. Пластуны Зимовинъ, Коротковъ и Мамоновъ пробрались въ верховья Лабы, въ боговскіе аулы, гдѣ, нахозяйничавъ довольно, думали возвращаться во-свояси, какъ случилось несчастье. Кулакъ (пріятель) Короткова измѣнилъ ему: спящаго пластуна схватили соннаго въ саклѣ, заковали въ кандалы и бросили въ глубокую яму. Долго и безуспѣшно товарищи разыскивали Короткова, пока случайно не наткнулись на этотъ самый аулъ, даже узнала, какой готовится бѣднягѣ конецъ. Сидитъ въ ямѣ нашъ пластунъ, пригорюнился, перебираетъ въ головѣ семью родную; сердце его поетъ, жаль ему покидать все дорогое, прощаться съ бѣлымъ свѣтомъ. Вдругъ слышитъ онъ знакомый окликъ: "Пу-гу! пу-гу!" Короткова передернуло: не вѣрить онъ близости счастья! Однако отозвался, тихо, заунывно. Долго по повторялся отрадный окликъ; сердце у него заколотилось, точно выскочить хотѣло; въ голову ударила кровь. Потомъ, слышитъ, опять филинъ свое: "Пу-гу! пу-гу!" Вскочилъ, гремя цѣпями узникъ, да такъ гаркнулъ въ изступленіи, что проснулся караульщикъ, который ткнулъ въ него прикладомъ. Тогда только Коротковъ опомнился. Между тѣмъ окликъ все ближе, ближе... Не смѣетъ пластунъ объявиться: дюжій горецъ можетъ догадаться, тогда все пропало. Затаивъ дыханіе, онъ только слушаетъ. По маломъ времени оклики стали замирать. На счастье, горецъ вылѣзъ изъ ямы, вѣрно пошелъ за смѣной. Тутъ ужъ Коротковъ, забывъ все на свѣтѣ, сталъ усердно звать своихъ друзей; руки и ноги у него дрожали, голосъ надрывался. Вотъ филинъ гукнулъ надъ самой ямой.-- "Сюда хлопці! Лѣстница съ лѣвой стороны!" Черезъ минуту всѣ три друга очутились вмѣстѣ. Только что они принялись распиливать оковы -- отмычки и пила всегда у пластуна за поясомъ -- какъ заслышала приближеніе шаговъ. Это были караульные: старый и новый. Послѣдній сталъ спускаться въ яму -- тутъ его ждали 2 кинжала. Тѣло горца грохнулось съ шумомъ на дно.-- "Что случилось?" спросилъ сверху его товарищъ. Мамоновъ отвѣтилъ съ бранью за убитаго, что онъ оступился и ушибъ себѣ ногу. Обманутый горецъ также полѣзъ въ яму, гдѣ попалъ на тѣ же кинжалы. Покончивъ съ нимъ, пластуны обрядили товарища въ одежду и оружіе убитыхъ, послѣ чего поспѣшили выбраться изъ ямы.. Едва Коротковъ увидѣлъ свѣтъ Божій, какъ въ немъ закипѣла месть: онъ уговорилъ товарищей поджечь саклю кунака-измѣнника. Натаскали они втроемъ хворосту, обложили со всѣхъ сторонъ саклю и разомъ подожгли. Аулъ проснулся, поднялась тревога. Каждый старался отстоять и спасти свое добро, и пластуны, какъ ни въ чемъ не бывало, вертѣлись тутъ же, смѣшавшись съ толпой. Вотъ выскочилъ изъ своей сакли кунакъ Короткова, съ просонокъ ничего не понимая, что кругомъ творится; но, спасаясь отъ дыма, нашелъ смерть, гдѣ ее вовсе не ждалъ: онъ прямо наткнулся на врага, и тогъ не промахнулся.
Никѣмъ по замѣченные, пластуны пустились въ лѣсъ. Возлѣ кладбища они заслышали конскій топотъ и скрылись въ кусты. То ѣхалъ навстрѣчу имъ горецъ съ тремя заводными лошадью въ поводу. Въ воздухѣ просвистѣлъ кинжалъ: горецъ не пикнувъ, свалился съ коня. Теперь пластуны, всѣ верхами, и еще съ заводнымъ копомъ, мчались по лѣсу какъ птицы. На другой день къ полудню они явились въ Надеждинское укрѣпленіе, гдѣ Коротковъ доложилъ начальнику Зеленчукской Линіи, что горцы собираются сдѣлать набѣгъ. Свѣдѣнія эти, какъ послѣ подтвердилось, были совершенно справедливы.