Прошло дня три-четыре, и для всѣхъ стало вполнѣ очевидно, что опасность моего положенія уже миновала. Выстрѣлъ Линицкаго подарилъ мнѣ очень эффектную рану (навылетъ въ грудь!), но и -- только. Что дѣлать,-- не повезло человѣку!
Я переживалъ чудныя минуты выздоравливающаго, окруженнаго обычной обстановкой постели:-- участливыя заботы близкихъ, покой и досугъ цѣлаго дня, уютный кружокъ у постели больного всѣхъ домочадцевъ, мирныя бесѣды съ ними, и тотъ обособленный и суженный мірокъ интересовъ, которые не идутъ дальше комнаты,-- все это вплеталось въ длинный праздникъ ничегонедѣланія, покоя и отдыха...
А я и вообще люблю поболѣть: для меня это -- нравственный отдыхъ. Извѣстный афоризмъ: "здоровая душа въ здоровомъ тѣлѣ" не примѣнимъ ко мнѣ. Да и -- къ слову сказать -- примѣнимъ ли къ кому въ наше время? Это -- правда вчерашняго дня, давнымъ-давно уже нами изжитая. Для Берне, напримѣръ, здоровье граничитъ съ бездарностью. А Новалисъ, такъ тотъ даже диѳирамбы поетъ кровати больного... Для него:-- "жизнь -- болѣзнь духа"; и -- наоборотъ:-- "развѣ не все самое лучшее начинается болѣзнью? Полуболѣзнь -- зло. Полная болѣзнь -- наслажденіе и притомъ изъ высшихъ".-- Подите -- урезоньте ихъ...
Но (виноватъ!) я уклонился въ сторону.
Какъ бы тамъ ни было,-- а мнѣ было тепло и уютно въ моемъ лѣсномъ флигелькѣ, въ постели выздоравливающаго. Въ рамы оконъ моей комнаты, съ дѣвственно-чистыми бревнами неоштукатуренныхъ стѣнъ, какъ бы вставлялись картины лѣса. Съ восточной стороны, въ одно изъ оконъ, глядѣлся красиво-изогнутый стволъ березы съ протянутой къ окну и опадающей внизъ вѣткой, которую я изучилъ во всѣхъ ея подробностяхъ; и -- часто -- слѣдя за ея движеніями, мечталъ и не знаю, право,-- о чемъ только ни думалъ... Въ сосѣднемъ окнѣ (подальше уйдя отъ стѣны) казалась, во весь свой ростъ, густая, тѣнистая липа, съ засохшей макушкой, на которой, цѣлыми днями, сидѣла сова, терпѣливо коротая ненужный ей день... Съ западной стороны -- ближайшее къ моей кровати окно сплошь было закрыто густой вѣткой осины -- и все трепетало кружками тѣней... Въ другое окно вставлялся цѣлый пейзажъ: пологая поляна, съ разбѣжавшимися по ней кустами орѣшника: дальше -- сплошная стѣна молодого осинника, и у корней его -- заросшее осокой озерцо, по зеркальной поверхности котораго, цѣлыми днями, шныряли неугомонные утята, опрокидываясь внизъ головой и хлопотливо роясь въ грязи мелкаго дна, а потомъ -- заботливо очищая тряпочками черныхъ лапокъ загрязненные, плоскіе носики...
Лежишь себѣ и, часами, любуешься этими картинами лѣса.
Въ раскрытыя настежь окна (мухъ было мало, и окна были безъ сѣтокъ) вливается чистый лѣсной воздухъ. Ласточки рѣютъ у оконъ. Иногда залетитъ и оса къ намъ, и, повозившись около забытаго съ чаемъ стакана, въ сосѣдствѣ двухъ-трехъ мухъ, кончитъ тѣмъ, что схватитъ одну изъ нихъ, заберетъ ее цѣпко въ охапку, откуситъ ей голову и унесетъ куда-то къ себѣ. А тамъ -- глядишь, и опять... Курьезнымъ было особенно то, что мухи не обращали на эти выходки осы ровно никакого вниманія: беретъ -- и беретъ, и пускай... Насъ, дескать, хватитъ!
-- Бѣдныя мухи!-- сказалъ я.
-- И вовсе не бѣдныя, а глупыя и противныя!-- отвѣтила Саша.-- Смотрите: онѣ летаютъ даже, какъ-то, безъ всякаго толка: съ мѣста на мѣсто -- только и знаютъ, прыгъ, прыгъ...
-- И вамъ ихъ не жалко?
-- Ни капельки! Жалко! Даже, когда ихъ паукъ душитъ, мнѣ и тогда ихъ не жалко...
-- А когда вашъ "Одуванчикъ" мышей душитъ -- тоже: "не жалко"?
-- Нѣтъ, мышей жалко: онѣ хорошенькія! Хотите,-- я завтра къ вамъ привезу Одуванчика?
-- Пожалуйста.
-- А то я боюсь, что его порвутъ тамъ собаки... Одинъ; меня нѣтъ! Онъ одичаетъ такъ: и опять "лба не будетъ умѣть перекрестить"...-- смѣясь, повторила Саша одну изъ своихъ шутокъ надъ котикомъ.
-- Такъ вы уже лучше сегодня его привезите... Мнѣ безъ него скучно.
-- Хорошо. Я сейчасъ и вернусь...-- заторопилась она.-- Скажу сейчасъ запрягать...
Одуванчикъ былъ общій любимецъ. Саша же почти не разставалась съ нимъ цѣлые дни. Она научила его служить, давать лапку, и продѣлывала съ нимъ цѣлый рядъ комическихъ выходокъ. Одуванчикъ и "водочку пилъ", и "блинки кушалъ", и "чулочки вязалъ", и "котлетки рубилъ", и мало ли еще чего ни продѣлывалъ онъ въ шаловливыхъ рукахъ Саши! Мы съ Сагинымъ часами иногда любовались на эти продѣлки. А сѣрый котикъ и самъ по себѣ, былъ очень уморителенъ въ своей дымчатой, линючей дошонкѣ. Саша такъ и называла его:-- Одувашечка -- Линючая-Рубашечка...
Ей дали шарабанъ -- и, часъ спустя, она появилась опять съ своимъ котикомъ...
-- Насилу нашла!-- кричала она, не входя еще въ комнату.-- Смотрите: какой онъ милый! Онъ и спать съ вами будетъ...-- суетилась она, разстилая въ ногахъ моей постели его подстилочку -- кусочекъ ярко-краснаго сукна, который Саганъ называлъ "пурпуромъ Одуванчика". На этомъ "пурпурѣ" котикъ всегда и лежалъ у насъ на столѣ. Разъ, какъ-то, соскучившись, онъ всталъ, потянулся и заигралъ лапкой съ Сагинымъ (а они были большіе пріятели),
-- А--усмѣхнулся тотъ:--
Тигры
Заводятъ игры...
-- А тигрушки...-- отвѣтила Саша экспромтомъ:--
А тигрушки,--
Тѣ сами игрушки...
Она схватила бѣднаго котика и завертѣлась съ нимъ...