Итакъ, день за день, мнѣ становилось все лучше и лучше.
Недѣлю спустя врачи мнѣ разрѣшили переѣхать въ усадьбу. И я невольно вздохнулъ. Жаль мнѣ было разстаться съ своей уютной комнатой лѣсного флигелька и тѣмъ обособленнымъ міркомъ у постели больного, который я оставлялъ у себя за спиной... і- Позавчера уѣхалъ Обжинъ,
Костычовъ, по настоянію Саши, вначалѣ навѣщалъ насъ каждый день; но и его визиты становились все рѣже и рѣже...
Я былъ объявленъ здоровымъ.
Да и пора уже. Мнѣ надо было проѣхать къ Зинѣ, съ которой мы переписывались, и письма которой становились тpевожными,-- она, видимо, подозрѣвала что-то...
Но (виноватъ!) я забѣжалъ немножко впередъ.
Вечеромъ, какъ-разъ наканунѣ нашего переѣзда въ усадьбу, Сагинъ своимъ вопросомъ о Лушѣ заставилъ меня вернуться назадъ -- къ прошлому. И я этой вырванной страницей изъ прошлаго, которое чисто случайно связалось съ моимъ "сегодня", хочу закончить свое пребываніе въ лѣсномъ флигелькѣ. То -- прошло; а это уже проходило... Такъ кстати уже,-- сдадимъ все это вмѣстѣ въ архивъ...
Вотъ эта "вырванная страница".--
-----
Мы были одни. Саши не было: она уѣхала въ усадьбу -- приготовить тамъ что-то къ нашему завтрашнему переѣзду. обжинъ съ утра еще уѣхалъ въ больницу, а оттуда къ Костиковымъ (проститься), и, видимо, замѣшкалъ тамъ. Оловомъ намъ никто не мѣшалъ. Это и было поводомъ Сагину -- спросить, а мнѣ -- отвѣтить ему...
-- Послушай, Абашевъ...
(Послѣ дуэли, мы были на ты съ нимъ. Сперва онъ звалъ меня Валентиномъ, а потомъ, сославшись на то, что имя это будитъ у него тяжелыя впечатлѣнія,-- какія -- онъ не сказалъ мнѣ,-- онъ сталъ меня звать просто Абашевъ).
-- Послушай, Абашевъ. Мнѣ все хотѣлось спросить тебя о Лушѣ... Можно?
-- Конечно.
-- Дѣло въ томъ, что тогда -- передъ дуэлью -- ты слишкомъ обще и эскизно зарисовалъ этотъ образъ. А, между тѣмъ, судя, хотя бы, по тѣмъ же обрывкамъ твоего бреда (которые мнѣ только и были понятны),-- я начинаю все больше, и больше думать, что вся эта быль, которая, извѣстно, "молодцу не укоръ",-- она далась тебѣ не то, чтобы даромъ...
-- О, да! и -- очень...
-- Но, можетъ быть, тебѣ...
-- ...тяжело эту "быль" вспоминать (хочешь сказать ты)?
-- Да.
-- Нѣтъ, милый! Всякая боль -- она вѣдь, гнететъ насъ и денегъ, пока: она есть, или еще только будетъ (послѣднее -- хуже, даже, пожалуй; но та же самая боль у насъ за спиной т.-е. въ пpошломъ,-- она уже намъ дорога и мила, и мы ее ни за что не уступимъ. Страданіе въ прошломъ... но, вѣдь, это -- цѣлое счастье! Какъ это у Лермонтова сказано?.. Да!--
И какъ-то весело и больно
Тревожить язвы старыхъ ранъ...
-- Такъ вотъ -- пожалуйста...
Мы сидѣли съ нимъ за столомъ, на усыпанной пескомъ площaдкѣ, у крыльца флигеля (гдѣ мы, обыкновенно и проводили наши вечеръ), за бутылкой краснаго вина, которое такъ любилъ Сагинъ. Свѣтъ лампы изъ оконъ флигеля освѣщалъ столъ, бутылку и недопитые нами стаканы, посверкивая въ граняхъ стекла...
Съ запада, изъ за-лѣса, медленно надвигалась тyча, и изрѣдка -- погромыхивалъ громъ... Но съ восточной стороны (прямо передъ нами) небо было чисто, и звѣздно, и бороздилось аэролитами... Тихо было: ни одинъ листъ не шелохнулся. Но гроза все-таки шла -- и въ грудь заползало что-то безпокойно-тревожное... И тою же тревогою стонала и ныла во мнѣ эта давняя,-- разбужденная вопросомъ Сагина -- быль...
-- Луша... (и я невольно вздрогнулъ, назвавъ это имя). Луша, это -- первая серьезная измѣна женщины, которую я пережилъ и испыталъ въ жизни... Ну, а кто это разъ испытала тотъ знаете что въ данномъ случаѣ вся острота и горечь обиды не въ томъ, что тебя разлюбили и бросили, и ты потерялъ эту -- разлюбившую тебя -- женщину... Нѣтъ! Дѣло не въ этомъ. Вѣдь, разъ уже такъ, то -- чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Дурное и потерять не жаль. А женщина, способная pазлюбить, чтобы полюбить вновь,-- дурная женщина. Я исповѣдую принципъ, что женщина можетъ любить только разъ. Эмиль Зола заставилъ насъ заглянуть подъ черепъ женщины, смѣнившей объятія одного на объятія другого... Я говорю о его (такъ мало вообще оцѣненной книгѣ) -- "Маделэна Фера" -- книгѣ, которую не даромъ же такъ не любятъ всѣ нечистыя женщины. О, безусловно,-- побывавъ въ объятіяхъ другого, женщина разъ и навсегда теряетъ всю свою хрустальную чистоту и обаятельность. Ея воображеніе загрязнено уже. И чѣмъ она сложнѣй и содержательнѣй, чѣмъ воспріимчивѣй, скажу даже -- чѣмъ цѣломудреннѣй, тѣмъ хуже... Въ силу извѣстнаго закона ассоціацій впечатлѣній, она, въ извѣстные моменты, не можетъ не воскрешать и не созерцать въ душѣ всѣ прецеденты... Она уже сравниваетъ; она уже дѣлаетъ расцѣнку и выборъ; она уже съ "картинками", то-есть, попросту, развратная... И -- повторяю -- потерять эту прелесть не жалко. Но зато -- жаль той напрасно и даромъ затраченной музыки мысли и чувства, въ которую, разъ и навсегда, вплетался и этотъ навязчивый образъ: его ужъ не вынешь оттуда... Онъ звучитъ диссонансомъ въ мелодіи вашихъ воспоминаній... Такъ вотъ -- объ этихъ-то диссонансахъ (а я не ушелъ отъ нихъ) я и хочу разсказать сейчасъ...
...Мнѣ было лѣтъ двадцать. Я только-что поступилъ въ университетъ, и наканунѣ Святой, въ началѣ страстной недѣли, выѣхалъ изъ Петербурга въ пензенское имѣніе матери. Помню: Святая была поздняя, въ концѣ апрѣля, и ранняя весна была въ полномъ разгарѣ... Это былъ сплошной шумъ вешнихъ водъ... Это было то чудное время, когда за спиной у себя чувствуешь какъ бы вдругъ выросшія крылья, готовыя, вотъ-вотъ поднять тебя вверхъ;-- когда такъ мучительно хочется жить и когда всякое юное, личико случайно нами встрѣченной женщины заставляетъ такъ волноваться насъ и властно гнетъ наши головы къ маленькимъ ножкамъ...
...Въ этомъ-то окрыленномъ настроеніи я и ѣхалъ въ деревню.
На ближайшей къ имѣнію матери станціи меня ожидали высланныя за мной лошади. Сойдя съ поѣзда часовъ въ пять вечеpа, я встрѣтилъ давняго моего пріятеля -- кучера, Петра Золкина,-- и знакомую мнѣ четверню сѣрыхъ, съ подвязанными хвостами, и не менѣе знакомую (съ дѣтства еще) просторную коляску матери...
...Шлепая по грязи, мы тронулись въ путь. Темнѣло. Ѣхать надо было верстъ около десяти. И помню я: все время, вверху надо мной, проносились станицы дикихъ гусей... Пахло талой землей и той особенной захолодью вешней воды и тающаго снѣга, который лежалъ еще въ лѣсахъ, лощинахъ и балкахъ. Въ двухъ-трехъ мѣстахъ, большакъ, по которому мы ѣхали, перервали лощины -- и по нимъ бурливо бѣжали потоки пѣнистой вешней воды... Проѣзжая одинъ изъ нихъ въ бродъ, Петръ задержалъ лошадей....
-- Зачѣмъ это?-- спросилъ я.
-- А пусть колеса омоетъ...
...Мы стояли, а вода, смѣясь чему-то, быстро-быстро, бѣжала внизъ по лощинѣ... И жаль было трогаться съ мѣста. Въ этомъ смѣхѣ воды мнѣ слышался лукавый смѣхъ женщины, которую держишь въ объятіяхъ и цѣлуешь ее въ бѣлую, гибкую шейку,-- а она шаловливо смѣется и борется...
-- Аркадій! скажи мнѣ: любишь весну ты?-- не утерпѣлъ и спросилъ я, глядя на его понурую фигуру.-- О, не ту нарядную и пышную весну мая,-- весну соловья и розъ, которую нельзя не любить (она слѣпитъ глаза всѣмъ!), а -- раннюю, грязную весну апрѣля и марта, съ ея вѣчными капризами, тепла и холода, съ ея туманами и заморозками, съ ея бездорожьемъ и шумомъ водъ,-- этой симфоніей рокочущихъ, смѣющихся и булькающихъ ручьевъ,-- съ ея разливами и водопадами, которые (говоря языкомъ Гейне;) "трясутъ свои сѣдыя бороды"... Любишь?
-- Нѣтъ!-- глухо сказалъ онъ,-- Я чувствую и воспринимаю ее (я и сейчасъ вотъ даже волнуюсь); но я не люблю ее. Она такъ много и такъ предательски лжетъ намъ... Она -- лгунья. И надо умѣть, то-есть научиться (а это дается не сразу) не вѣрить всѣмъ этимъ миражамъ и сказкамъ...-- (Онъ помолчалъ).-- Вѣдь собственно говоря, что же?-- началъ онъ снова. Лгутъ, лгутъ изъ года въ годъ, эти "симфоніи водъ", а въ результатѣ -- "въ себя ли заглянешь -- тамъ прошлаго нѣтъ и слѣда"... А тамъ -- извѣстный сонетъ могильщика, и -- трогательный монологъ, по адресу "бѣднаго Іорика"...
-- Да,-- но "разсматривать вещи такъ, значило бы разсматривать ихъ слишкомъ подробно"...-- отвѣтилъ я репликой Гораціо.
Сагинъ усмѣхнулся.
-- А, вѣдь, поди, такъ именно и надо было "разсматривать", ну, хотя бы, ту же Лушу, которая въ вашей душѣ, сударь, "звучитъ диссонансомъ", и съ которой я буду имѣть удовольствіе сейчасъ познакомиться. "Симфонія вешнихъ водъ", это -- рама (и очень эффектная!); будемъ смотрѣть и картину...-- добродушно посмѣиваясь, говорилъ Сагинъ -- и, потянувшись ко мнѣ, сочувственно пожалъ мою руку...
-- Что дѣлать!-- сказалъ я. На этотъ разъ: "чѣмъ богаты -- тѣмъ и рады"... Будемъ смотрѣть и "картину"...
-- Постой!-- сказалъ Сагинъ.-- Допьемъ сперва наши стаканы... Я вылью остатки и пойду принесу изъ "запаса"... Наша очаровательная хозяйка была такъ предусмотрительна, что, отъѣзжая отъ насъ, снабдила меня этимъ добромъ въ должномъ количествѣ...
-----
А темная туча ползла и ползла изъ-за лѣса, угрюмо ворча и гнѣваясь... Изрѣдка вспыхивала молнія -- и ночь испуганно вздрагивала и трепетала...
-- Гроза...-- сказалъ Сагинъ.
-- Да; но она далеко -- и не скоро придетъ...
-- Итакъ,-- сказалъ Сагинъ, разливая вино изъ вновь принесенной бутылки:-- мы приступаемъ къ "картинѣ"... Я слушаю.
-- Да -- приступаемъ къ "картинѣ"... На второй день Святой, я, по порученію матери (не помню -- зачѣмъ), поѣхалъ верхомъ къ старушкѣ, пoмѣщицѣ, нашей сосѣдкѣ. Тамъ я и встрѣтился съ Лушей. Она служила. у ней горничной Это была средняго роста, пропорціонально и гибко сложенная дѣвушка съ розовымъ личикомъ, съ пышной темнорусой косой, закрученной красивымъ узломъ на затылкѣ, и мягкими извивами волосъ на вискахъ... Личико у ней было вполнѣ ординарное, слегка рябоватое, и развѣ только смазливое. Силуэтъ былъ хорошъ; движенія были граціозны; особенно -- походка... И потомъ: она и вообще была слишкомъ изящна для служанки въ деревнѣ,-- и это бросалось въ глаза...
-- Христосъ Воскресъ!-- сказалъ я обычный пароль и лозунгъ дня.
-- Воистину...-- наивно и тихо шепнула она -- и, какъ-то по-дѣтски, привставъ на цыпочки, потянулась ко мнѣ...
Я обнялъ ее и, сильно прижавъ къ себѣ, поцѣловалъ ея нѣжныя губки.
Грудь у ней хруснула...
-- Я сдѣлалъ вамъ больно?-- ласково спросилъ я, все еще обнимая ее...
-- Нѣтъ...-- шепнула она, и вдругъ застыдилась и вспыхнула...
...И странно: мнѣ стало вдругъ мучительно жаль ее. Жаль, что она такая молодая, изящная и -- рабыня, служанка; жаль, что она такая наивная и беззащитная,-- и что я неосторожно, можетъ быть, обнялъ ее, и у ней хруснула ея молодая и нѣжная грудь; жаль, что я такъ развязно и фамильярно смѣю ее обнимать... И мнѣ хотѣлось сказать ей что-нибудь хорошее, теплое...Я не нашелся -- и упустилъ время: она пошла "доложить своей барынѣ"... И потомъ, когда я сидѣлъ въ гостиной, и хозяйка угощала меня чаемъ (Луша подавала мнѣ чай на подносѣ), и хозяйка говорила ей "ты",-- я смотрѣлъ на нее -- и мнѣ было мучительно жаль эту дѣвушку. Такъ бы вотъ -- схватилъ и унесъ ее!..
...Дня два спустя, случай (или, какъ ты говоришь,-- Шутъ-Богъ) устроилъ все такъ. У матери, повздоривъ съ ней въ чемъ-то, ушла служанка. И я, придравшись къ случаю, командировалъ своего пріятеля, Петра Золкина, смануть Лушу; но -- такъ, чтобы никто объ этомъ не зналъ. Кучеръ сосѣдки былъ пріятель Петру и женатъ на сводной сестрѣ Луши. Ну, словомъ, устроить все это было очень легко. И не прошло и недѣли, какъ Луша нанялась уже къ намъ. Въ первую же ночь она и отдалась мнѣ.
-- Виноватъ!-- перебилъ меня Сагинъ.-- Она была дѣвушка?
-- Да. И, знаешь ли, Аркадій, я -- такъ же сразу и привязался къ ней... Отношенія наши скоро замѣтили, и Лушу исключили изъ числа горничныхъ; то-есть она была предоставлена въ полное мое распоряженіе: она завѣдывала моимъ бѣльемъ, убирала мою комнату, чистила мои ружья, помогала мнѣ заниматься фотографіей (а я тогда увлекался ею). Я такъ и звалъ ее -- "лаборантомъ". Мать, шутя, называла ее моей "нянькой"... Я собирался уже ѣхать въ Питеръ, рѣшивъ увезти съ собою и Лушу, конечно; но, промокнувъ насквозь подъ дождемъ на охотѣ, сильно продрогъ, схватилъ воспаленіе легкихъ,-- и застрялъ на мѣсяцъ въ деревнѣ... Нашъ деревенскій эскулапъ рѣшилъ, почему-то, что мнѣ надо побывать это лѣто на югѣ. Онъ недоволенъ былъ верхушкой моего праваго легкаго.-- "Поѣзжайте-ка вы, батенька, на Кавказъ (лихо!); побывайте въ Крыму; а тамъ, черезъ Каспій, сдѣлайте кончикъ по Волгѣ; а потомъ ужъ, протесомъ, и -- въ Питеръ"...-- Я такъ и сдѣлалъ. Собрался и уѣхалъ съ Лушей на югъ...
...Но, передъ этимъ, случилось у насъ съ нею нѣчто такое, о чемъ мнѣ надо повѣдать тебѣ,-- то, что было первымъ предостереженіемъ мнѣ и первымъ толчкомъ мнѣ въ грудь со стороны Луши... И будь я тогда болѣе предусмотрительнымъ... Нѣтъ! дѣло не въ этомъ! Учесть обстоятельства дѣла было легко и тогда... А вотъ,-- будь я посуше сердцемъ, я бы тогда же, можетъ быть, и порвалъ съ нею... Я этого не сдѣлалъ (да и не могъ сдѣлать),-- и поставилъ на карту многое... Да, да: могло случиться и такъ, что потомъ я могъ и "длань занесть"...-- и побывать на каторгѣ...
-- Да?-- удивился Сагинъ.-- Дошло, стало быть, и до этого!?
-- Да -- дошло и до этого... Но (виноватъ!), объ этомъ -- потомъ. Я забѣгаю впередъ. А пока -- объ этомъ "первомъ толчкѣ въ грудь"... Почти наканунѣ моего отъѣзда на югъ, кучеръ Петръ (другъ и доброжелатель мой) таинственно повѣдалъ мнѣ, что "Лукерья Кирилловна получаетъ-де изъ Ростова отъ кого-то письма, и сама тоже пишетъ"... Дѣло въ томъ, что почту со станціи возилъ къ намъ наемный почтарь -- и Петръ, какъ грамотный, зналъ -- кто и куда пишетъ, и кто и откуда получаетъ письма... Обратилъ же вниманіе онъ на переписку изъ Ростова съ Лушей -- съ его словъ -- потому что до него "дошелъ слушекъ", что какой-то тамъ сводный братъ Луши (сынъ ея отчима), солдатъ, "пріударялъ за нею и раньше"...-- "Такъ вотъ,-- резюмировалъ Петръ:-- нѣтъ ли чего здѣсь? Бабы эти, онѣ на эти дѣла народъ продувной!"...
...Я приказалъ Петру перехватить первое же письмо на имя Луши, и передать его мнѣ. И пока пришло это злополучное письмо (а оно пришло-таки), я былъ какъ на угольяхъ... Мысль, что Луша порочная, что она, можетъ быть, и просто развратная,-- мысль эта давила и ломала мнѣ грудь...-- "Не можетъ быть!" -- протестовалъ и декламировалъ я... Но, вотъ, разъ утромъ, во время чая, Петръ вызвалъ меня, и вручилъ письмо... Сердце у меня тревожно забилось... "Читать, или -- нѣтъ?"... Я вскрылъ конвертъ и -- брезгливо заглянулъ въ лицо чужой тайны...
...Размашистымъ стилемъ влюбленнаго солдата-писаря, съ лирическими рифмованными вступленіями, въ родѣ:
Взвейся, взвейся, мой листокъ,
Съ сѣвера на востокъ,
Прямо въ руки тому --
Кто милъ сердцу моему...--
мой, невѣдомый мнѣ, соперникъ предъявлялъ свои права на мою Дульцинею... Онъ упрекалъ ее въ томъ, что она до сихъ поръ все еще не ѣдетъ къ нему (какъ это было условлено),-- что онъ уже поступилъ на мѣсто -- въ посудную лавку,-- пріискалъ мѣсто и ей, снялъ даже квартиру, сторговался съ попомъ, и -- т. д... Въ концѣ письма онъ просилъ прислать ему "и еще 25 рублей", а -- главное -- скорѣе пріѣхать...-- Но, среди этого мусора фразъ и пахучихъ писарскихъ я не могъ не замѣтить и искренняго чувства, которое сквозило сквозь толщу этой грязи... Авторъ письма, очевидно, не исчерпывался потребностью заполучить "и еще 25 рублей",-- онъ любилъ...
...Тебѣ, можетъ быть, смѣшно все это слышать, Аркадій,-- но, какъ бы тамъ ни было, а я переживалъ тогда цѣлую драму. Я уже успѣлъ привязаться и полюбилъ эту дѣвушку. И вотъ -- вонючій сапогъ солдата давилъ и милюзжилъ на моихъ глазахъ изящный и хрупкій образъ этой дѣвочки...-- "Но, можетъ быть, это -- одно сплошное недоразумѣніе?" -- хватался я за соломенку, и пошелъ объясниться. Луша жила въ отдѣльномъ флигелькѣ. и ея крохотная комнатка была похожа на келейку. Когда я вошелъ къ ней, она привѣтливо улыбнулась мнѣ. А я,-- стоялъ и смотрѣлъ на нее,-- смотрѣлъ на это юное, розовое личико, на эту улыбку, на эти наивные, довѣрчивые глаза Луши,-- смотрѣлъ и недоумѣвалъ: что это -- наивность? дикость? или -- просто преступность?..
...Она сразу замѣтила этотъ роющійся въ душѣ ея взглядъ -- испросила:
-- Что-й-то вы такъ смотрите?
-- А вотъ -- разсматриваю васъ, Луша...
-- Давно не видали?
-- Не знаю. Можетъ быть, и совсѣмъ никогда не видалъ... Скажите, Луша: вы меня любите?
-- Нѣтъ, не люблю...-- усмѣхнулась она.
-- Я, Луша,-- серьезно...
-- Люблю, Валентинъ Николаевичъ!
-- Любите? И -- сильно?
-- Ужасно!
-- И это правда? Подумайте, Луша!
-- Правда!-- беззавѣтно-искренно сказала она -- и прямо, открытыми глазами (душа на-распашку) -- смотрѣла въ лицо мнѣ...
-- Такъ вотъ, Луша, нате -- прочтите это письмо, и скажите мнѣ, что это значитъ? Я -- читалъ это письмо...
...При видѣ письма, въ глазахъ Луши метнулась какая-то искорка, и ротъ ея дрогнулъ... Она схватила письмо -- и не могла разобрать и быстро прочесть...
-- Вы хотите прочесть до конца, чтобы знать -- въ какой мѣрѣ вы обнаружены, чтобы рѣшить -- можно ли лгать вамъ? Извольте, я вамъ помогу это сдѣлать...-- сказалъ я, и, взявъ письмо, быстро прочелъ его...
...Луша сидѣла, прижавшись къ кровати, какъ затравленная... И когда я окончилъ письмо, она рванулась ко мнѣ:
-- Простите! Валентинъ Николаевичъ! миленькій...
...Я оттолкнулъ ее.
-- Оставьте, Луша! Вы не то, что я о васъ думалъ... И зачѣмъ вы мнѣ лгали? Если вамъ нужны были мои рубли -- вы бы могли ихъ получить и такъ... чтобъ подѣлиться съ вашимъ солдатомъ. Хорошъ мерзавецъ и тотъ! Но, можетъ быть, и онъ тоже обманутъ? Вы, можетъ быть, и ему такъ же лгали?..
-- Нѣтъ, онъ не знаетъ... И я никому не лгала. Я только боялась, что вы меня бросите. Куда жъ мнѣ тогда? А онъ еще раньше... онъ до солдатъ еще сватался... Онъ былъ здѣсь... И опять говорилъ мнѣ... А я... я -- не отказывалась только: я не знала, что мнѣ сказать, и -- что, будетъ...-- рыдая, выкрикивала Луша.-- И сестра все пугала: "поиграетъ, говоритъ, и броситъ; а то -- выйдешь замужъ, пристроишься"...-- А я не лгала ни вамъ, ни ему... Нѣтъ! Я люблю васъ... А что я такая подлая -- гоните меня! Я васъ не стою! Я, можетъ быть, и зародилась такая... Вы только простите, не сердитесь...-- и она, рыдая, билась о столъ и рвала свои волосы...
...А я -- стоялъ, смотрѣлъ, слушалъ -- и...
-- ...простилъ и повѣрилъ,-- подсказалъ тихо Сагинъ.
-- Да: простилъ и повѣрилъ. И въ чемъ было прощать мнѣ? Я, сквозь слезы, смотрѣлъ на эту фигуру рыдающей и бьющейся о столъ женщины -- и мнѣ рисовалась другая фигура,-- та, которую, закрытыми глазами, я видѣлъ и вижу всегда въ мелодіи русской пѣсни и въ рыдающемъ плачѣ и стонѣ русской вьюги,-- образъ, который всегда преслѣдуетъ меня,-- образъ плачущей, покинутой и безъ вины виноватой... Я смотрѣлъ -- и мнѣ рисовалась возможность иного суда (я мысленно мѣнялъ роли), и кто тогда оказался бы болѣе правъ: я ли? она ли, этотъ ребенокъ-женщина? И потомъ: сознаніе вины и обиды,-- все это сближаетъ такъ... А я уже боялся жизни. Я и тогда уже былъ одинъ, и боялся одиночества... И разъ это такъ, мнѣ ли было отталкивать эту, въ чемъ-то тамъ передо мной виноватою и плачущую женщину, которая просила простить ее, и -- тянулась ко мнѣ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сильный ударъ грома прервалъ мой разсказъ...
Порывъ вѣтра закинулъ на столъ скатерть -- и опрокинулъ наши стаканы... Мы быстро вскочили съ мѣстъ, захватили съ собой вино, стаканы и стулья, и только что вошли въ комнату, какъ хлынулъ ливень... Шквалъ налетѣвшей бури налегъ вдругъ на лѣсъ...
-----
Мы затворили окна, погасили лампу, которая мѣшала намъ видѣть грозу, и примостились къ окнамъ... Гроза и налетѣвшая буря пронеслись быстро надъ лѣсомъ и свалились къ востоку. только дождь еще шелъ; но было ужъ тихо... Мы отворили окна -- и, любуясь вспышками молній не зажигали огня, и та время притихли... Дождь шелестилъ тихо въ лѣсу. Омытое дождемъ небо дышало влагой. Звѣзды мерцали. А въ груди у меня трепетала и ныла память о прошломъ... Зачѣмъ все это было? Зачѣмъ я встрѣтился съ ушей? И гдѣ она теперь эта Луша?.. Мнѣ вспомнились омытые слезами (такъ же вотъ -- какъ и это небо) глаза Луши, когда она прижималась ко мнѣ и просила простить ее,-- и сердце мое сжималось отъ боли...
-- Послушай, Абашевъ,-- подошелъ ко мнѣ Сагинъ:-- не станемъ мы больше тревожить эти далекія тѣни... Ты усталъ. Ты слишкомъ волнуешься. До завтра...
-- Нѣтъ! нѣтъ!-- запротестовалъ я.-- Прощаясь съ лѣсомъ и съ этой вотъ комнатой (завтра здѣсь мы ужъ не будемъ, да и будемъ ли когда!),-- прощаясь съ этимъ, я здѣсь бы хотѣлъ распрощаться и съ этими тѣнями... Память о Лушѣ пришла ко мнѣ сюда,-- здѣсь мы съ ней и простимся. Кстати. Не правда ли, какъ это странно, Аркадій,--идутъ-идутъ параллельно двѣ линіи, и вдругъ разогнутся, и потомъ никогда ужъ не встрѣтятся... Зачѣмъ онѣ раньше легли въ параллель? Зачѣмъ породнились на время? Неужели жъ затѣмъ, чтобы потомъ разогнуться и затеряться въ пространствѣ?.. Меня всегда это мучило. Я и вообще не люблю никакихъ проводовъ (разлуки -- тѣмъ болѣе!): въ этомъ есть что-то безысходно-грустное... И если бы люди знали и хорошо, ясно себѣ представляли весь драматизмъ своего одиночества (человѣкъ всегда одинъ,-- одинъ и въ кругу близкихъ),-- если бы они сознавали это, они бы простили другъ другу все, но не разставались бы...
...Но (виноватъ!), я отклонился въ сторону.--
...Мы быстро собрались -- и выѣхали. Луша всю дорогу ютилась и жалась ко мнѣ. Масса новыхъ впечатлѣній давили ее... Помню я: подъѣзжая ночью къ Ростову, мы, въ темнотѣ, не сразу замѣтили мощную рѣку,-- мы ее почувствовали вдругъ -- и по ея дыханю и по шуму ея шуршащихъ волнъ, которыя плескались у самаго полотна дороги... "только потомъ, когда огоньки рыбаковъ показали намъ всю ширину этой водной глади -- Луша испуганно рванулась ко мнѣ...
-- А море еще будетъ шире...-- сказалъ я.
-- Страшно...-- шепнула Луша.
...Въ Новороссійскѣ мы цѣлыія сутки ждали парохода, и изъ оконъ нашего номера любовались на море. Сдавленное бухтой оно, полосой уходило въ даль... Оно замыкалось горизонтомъ и таило, скрывало себя, и только ночью -- огоньки уходящаго парохода показывали всю Оконечную глубь его... Справа, дрожа огоньками, ажурнымъ вѣнкомъ, лежалъ городъ. Слѣва -- высились горы и слабо дымились... Широко-открытыми глазами Луша смотрѣла и на эту гладь моря и на эти взброшенные къ небу -- хребты горъ, и, взволнованно, жалась ко мнѣ...
...Темною, бархатистою ночью (какія бываютъ только на югѣ), мы снялись изъ Новороссійска. Миновавъ широкія ворота дамбы пароходъ вышелъ въ открытое море и взявъ влѣво, потянулъ вдоль кавказскаго берега... Море слегка волновалось и таинственно куталось въ пологъ ночи. Слѣва тянулись громады заостренныхъ вершинъ, къ подножью которыхъ катились темныя волны... А когда Луша узнала, что подъ ногами у насъ -- почти двухверстная глубина она только вздохнула...
...Сиротливое чувство безсилія и затерянности мало-по-малу, овладѣвало и мной... Этотъ глухой плескъ мощныхъ волна эти громады горъ, эта пучина внизу,-- все это гнело и давило... Недалеко отъ насъ (въ темнотѣ мы не сразу примѣтили), на маленькомъ коврикѣ, неподвижно лежала распростертая ницъ фигура мусульманина: онъ молился... А вверху -- величаво мерцали узоры далекихъ созвѣздій... И къ одному изъ нихъ -- Скорпіону, съ его ярко-красной звѣздой (Антересъ),-- упруго дрожа, тянулъ пароходъ... Тихо было на палубѣ. А человѣкъ все еще лежалъ и молился...,
...Свѣжо было. Мы съ Лушей закутались въ плэдъ и, сиротливо прижавшись другъ къ другу, сливались въ одну фигуру и созерцали эту картину неба, горъ, моря и лежащаго ницъ человѣка... Онъ долго молился. Иногда онъ (безшумно, какъ тѣнь) поднимался и, стоя на колѣняхъ, прижималъ руки къ груди и лицу, тянулся къ небу, и снова падалъ ницъ, и -- застывалъ въ этой позѣ... Это была выразительная пантомима покорности, безсилія и ничтожества... Человѣкъ мимировалъ,-- а холодныя волны угрюмо плескались о бортъ парохода, и равнодушно мерцали далекія звѣзды... Меня угнетала эта картина, и я свободно вздохнулъ, когда человѣкъ окончилъ молитву -- всталъ и безшумно ушелъ...
...Луша устала и стала дремать. Я проводилъ ее до каюты и вернулся на палубу. Свѣтало. Ночь поблѣднѣла вдругъ -- и виднѣй стали громады горъ, и глубже -- открытая ширь моря... И странно: оно казалось мнѣ тѣснымъ! Оно вставало бугромъ и близко-близко замыкалось горизонтомъ... И только рельефъ берега, уходя въ даль, раздвигалъ и углублялъ перспективу его, и давалъ впечатлѣніе безконечной шири... Съ юго-запада, отъ турецкихъ побережій, катились гривастыя "волны ледяныя понтійскихъ водъ, въ теченьи неудержныхъ"... Мрачная картина! Я осмотрѣлся кругомъ -- и только тутъ замѣтилъ на носу парохода одиноко стоящую фигуру боцмана,-- онъ не лежалъ ницъ, а гордо стоялъ во весь ростъ, грудью къ морю... И развѣ только онъ! Далеко въ морѣ я разсмотрѣлъ _ вдругъ сѣрую тряпку паруса крохотной лодки, которая то скатываюсь, внизъ -- и становилась невидной а тамъ и опять -- дерзко взмывала вверхъ... Какая дерзость! Я усмѣхнулся и выпрямился... Я оттолкнулъ отъ себя образъ лежащаго ницъ человѣка...
...О, да! я -- молодъ, здоровъ; впереди -- цѣлая жизнь; и тутъ же близко, въ тѣсной, уютной каютѣ, дышала любящая и вѣрная мнѣ грудь женщины... Чего мнѣ! Я закурилъ папиросу -- и пошелъ поболтать съ боцманомъ...
. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я оборвалъ свой разсказъ и засмѣялся...
-- Да! Вотъ она, эта ироніи фактовъ Армадѣ изъ которыхъ суммируется вся наша жизнь... Мы, если и шагаемъ впередъ то -- опираясь на жалкій костыль нашихъ иллюзій. И онѣ ломаются, гнутся... Мы падаемъ. А тамъ и опять -- тянемся къ новымъ иллюзіямъ...
-- Да,-- отозвался Сагинъ.-- Но все же идемъ. Жизнь, это -- "громокипящій кyбокъ", который, рано -- поздно, но выльютъ въ помойную яму... О чемъ и торговаться! А съ другой стороны -- какъ-никакъ, а все же -- лучше стоять "во весь ростъ на носу корабля", какъ твой боцманъ; а не лежать ницъ, какъ твой мусульманинъ. Мнѣ эти фигуры очень понравились. Но вернемся въ каюту -- гдѣ "дышала любящая и вѣрная грудь женщины"...
-- О, нѣтъ! наоборотъ -- уйдемъ оттуда... Я бы рисковалъ затянуть свой разсказъ до безконечности, если бы сталъ, шагъ-за-шагомъ, вплетать "любящую и вѣрную грудь женщины" во всѣ свои переживанія, хотя бы даже одной только кавказской поѣздки...
...Исколесивъ-Кавказъ, мы,-- какъ и предполагали,-- въ концѣ августа, черезъ Каспій и Волгу, направились въ Питеръ. А въ концѣ зимы, я административнымъ порядкомъ былъ высланъ въ Вятку. Здѣсь-то все и случилось. И -- повторяю -- при моей болѣзненной нервности (да, да,-- могло случиться и такъ!), я могъ перемахнуть и черезъ Уралъ...
...Но, виновата -- мнѣ надо сказать нѣсколько словъ непосредственно о Лушѣ, которая за это время во многомъ измѣнилась, и не скажу, чтобы къ лучшему. Правда: она стала немножко культурнѣй (новыя мѣста, и цѣлый рядъ впечатлѣній -- театры, опера, книги, общеніе со мной,-- все это сказалось, конечно); но -- на ряду съ этимъ -- у нея появилась и ничѣмъ еще пока неоправдываемая самоувѣренность, и упорная наклонность -- отстоять, во что бы то ни стало, свой уголъ зрѣнія. Иногда это производило комическое впечатлѣніе, а иногда -- и просто раздражало... У Островскаго, кажется, Дмитрій Самозванецъ говоритъ, что Ксенія "въ слезахъ становится красивѣй"... На что Басмановъ отвѣчаетъ ему:-- "Такъ пусть она и плачетъ"...-- И, право,-- какъ много бы выиграли нѣкоторыя женщины, еслибъ онѣ знали всю красоту и обаятельность своихъ стекъ и всѣ отрицательныя качества своихъ разсужденій... Активность хороша, когда она на чемъ-нибудь базирована, помимо претензіи "смѣть свое сужденіе имѣть"... И Луша -- она была хороша и обаятельна, когда она бывала весела, ласкова и мирно настроена; въ слезахъ же она бывала великолѣпна! Но зато -- когда она злобилась, спорила и упорно стояла на своемъ, всѣ эти чары терялись: лобъ ея моpщился, и она становилась вульгарна... Въ общемъ она была очень воспримчива и таровата даже; но въ душѣ у нея не было музыки... она не реагировала на красоту впечатлѣній извнѣ, не чувствовала прелести природы, и не было у нея тѣхъ красивыхъ и трогательныхъ переживаній, которыми такъ изукрашено и такъ свѣтится наше вчера... у нея не было воспоминаній. А это -- дурной признакъ. Изо всего, что она смогла разсказать мнѣ о своемъ прошломъ, я знаю и помню только одно. Какъ-то весной, ночью, въ открытое настежь окно, къ намъ вливалaсь соловьиная пѣсня... Луша грустно вздохнула и тихо сказала, что ей и всегда, когда поетъ соловей, становится грустно. И разсказала мнѣ, какъ, давно-давно, когда она была маленькая,-- весной умиралъ ея крохотный бpатецъ, за которымъ ходила она. Она молилась о немъ. Но ребенокъ умеръ. Окна были открыты. Пѣлъ соловей. И она рыдала надъ мертвымъ ребенкомъ-братцемъ; и слезы эти, и грусть эта сплелись съ соловьиною пѣсней,-- и она ужъ не можетъ расплесть ихъ... И это -- все, что я слышалъ отъ Луши...
...Но, какъ бы тамъ ни было, а мнѣ было съ Лушей тепло и уютно. Много было и теплыхъ, хорошихъ минутъ. Она безспорно любила меня, и была мнѣ хорошею нянькой. И на груди у нея я не разъ отдыхалъ отъ грызущей тоски; и не разъ, и не два она поцѣлуями врачевала мои душевныя раны... И спасибо ей за это тепло, за эти заботы и ласки... Мы вотъ -- судимъ ее; а гдѣ она теперь, эта бѣдная и безъ вины виноватая дѣвушка?..
Я пересталъ говорить -- и... закурилъ папироску.
...Да: мы судимъ ее... А если бы спросить сейчасъ этого маленькаго братца, надъ которымъ когда-то рыдала и убивалась маленькая, худенькая дѣвочка, Луша,-- о! онъ вцѣпился бы въ платье ея, и сталъ бы ее защищать, и мы бы умолкли... Мы вспомнили бъ то, что нѣкогда вырвалось изъ-подъ страдающихъ сѣдинъ геніально-безумнаго старца: "Нѣтъ виноватыхъ!.."
Я оборвалъ свой разсказъ -- и и? клонился къ окну...
Ночь влажно дышала. Спокойно и величаво мерцали звѣзды. И -- далеко-далеко -- трепетала зарница...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Въ первые же дни нашего пребыванія въ Вяткѣ,-- началъ я снова:-- я случайно столкнулся и познакомился съ ученикомъ Петербургской Консерваторіи -- нѣкіимъ Дорошинымъ. Зашелъ я, какъ-то, въ музыкальный магазинъ (не помню -- зачѣмъ), и слышу -- играетъ кто-то на рояли, и хорошо играетъ...-- Кто это у васъ?-- спрашиваю. Хозяинъ магазина сказалъ мнѣ -- кто. И тутъ же меня и познакомилъ съ нимъ. Мы разговорились...
...Это былъ человѣкъ средняго роста, блондинъ, костистый, большеголовый и широколицій, съ непріятно-рѣзко вычерченнымъ профилемъ и щетинистой шевелюрой. Была, очевидно, претензія и на артистическую внѣшность, которая, извѣстно, прежде всего, выражается въ длинной скобкѣ безпорядочно-падающихъ волосъ, съ упрямой прядью на лбу,-- что и даетъ поводъ къ красивому жесту -- встряхивать львиною гривой... Но вотъ именно этого-то пока и не было: волосы не отрасли еще, и щетиной топорщились вверхъ... Непріятны были и маленькіе, сѣрые глазки юноши, и особенно его моргающая манера напряженно вдумываться въ то, что не сразу входило въ него, и онъ растерянно какъ-то отыскивалъ, поводя носомъ, словно, принюхиваясь... Но всѣ эти черты скоро сглаживались и не бросались въ глаза. Словомъ,-- это было одно изъ тѣхъ лицъ, о которомъ сперва говоришь:"какъ оно непріятно!", а--часъ спустя -- привыкаешь къ нему и говоришь самъ себѣ: "нѣтъ! онъ -ничего... Это мнѣ показалось"...
...Дорошинъ этотъ сталъ часто бывать у меня. Жилъ онъ здѣсь временно, у отца -- старца, лѣтъ 70-ти слишкомъ, большесемейнаго, мелкаго чиновника,-- и очень нуждался. Судьба его сложилась странно. Онъ только что (годъ -- два назадъ) окончилъ гимназію, и увлекся карьерой артиста. Началъ онъ заниматься музыкой очень недавно (не больше трехъ лѣтъ), и настолько удачно, что принятъ былъ въ консерваторію. Пробылъ тамъ съ годъ -- и вернулся домой, съ фразой профессора:-- "У васъ, сударь, безусловно есть музыкальныя способности; но -- руки ваши... Вы упустили время. Поѣзжайте домой, поработайте съ годъ, и -- если результатовъ не будетъ (что дѣлать!) -- бросайте музыку"...
..."Музыкальныя способности"! Намъ нуженъ былъ талантъ! Мы въ это такъ вѣрили... И вдругъ -- "музыкальныя способности"... Юноша былъ подавленъ, но духомъ не палъ,-- и засѣлъ за работу. Ко времени нашей встрѣчи (то-есть -- полгода спустя), мы уже снова воспрянули духомъ и снова надѣялись...
...Было и еще одно затрудненіе -- средства. Отецъ Дорошина не хотѣлъ, да и не могъ помогать сыну. Старикъ и вообще былъ противъ "этого дурацкаго бренчанья", какъ онъ выражался, и рекомендовалъ сыну -- университетъ. Тотъ и слышать не могъ... Случилось такъ, что черезъ одну знакомую даму, съ которой я неожиданно встрѣтился здѣсь, мнѣ удалось найти уроки Дорошину. Намъ повезло, и немного спустя -- онъ уже зарабатывалъ около 70-ти руб. въ мѣсяцъ. И чтобъ сэкономить эти рубли, я ему предложилъ столоваться у насъ (отцу надо было бъ платить). Не было рояля,-- я взялъ ему напрокатъ прекрасный инструментъ Беккера. И, такимъ образомъ, всѣ баррьеры, которые намъ ставила судьба, удалось перепрыгнуть...
...Мало-по-малу, Дорошинъ сталъ у насъ своимъ человѣкомъ. И я, мало того, что привыкъ, но и привязался къ нему... Лушѣ вначалѣ онъ не понравился; но и та -- присмотрѣлась къ нему -- и тоже привыкла. Такъ мы и устроились.
...Дорошинъ былъ очень неглупый малый, но совершенно дикій. Онъ ничего не читалъ, и бралъ "натурой". Неосвѣдомленность его доходила до наивности; и даже такія фигуры, какъ Фаустъ и Гамлетъ, оставались для него пріятными незнакомцами,-- онъ зналъ о нихъ по наслышкѣ. И этою милою своею непосредственностью онъ былъ очень типиченъ, какъ представитель современнаго нашего молодого пoкoленiя, такъ пышно удобрившаго собой почву для произрастанія разной плесени, въ видѣ декаденства, символизма и разнаго тамъ богоискательства... Это былъ пустой сосудъ, готовый вмѣстить въ себя всякое "слово". Это было пустое пространство, въ которомъ рокотало всякое эхо... Человѣкъ этотъ жилъ импульсами. Хочу -- это былъ единственный принципъ, которымъ только и руководился Дорошинъ. Осложнялось же это еще и тѣмъ, что въ душѣ этого человѣка бродили помимо "хочу".. и психопатическія, темныя силы... Вообще, это былъ рыцарь "безъ страха и упрека"...
...Какъ-то разъ, въ минуту откровенности, онъ сказалъ мнѣ:
-- Я -- дурной человѣкъ. Вы обо мнѣ не судите по тѣмъ впечатлѣніямъ, какимъ я кажусь: я -- притаился...
...И это не было фразой. Я былъ ему нуженъ (то-есть -- полезенъ), и онъ. носилъ маску. Но что таилось за ней,-- на этотъ счетъ я не могъ быть вполнѣ заинтригованнымъ. Секретъ домино я зналъ: за нимъ притаилось хочу!..
...Игралъ онъ недурно. Но что за переживанія бродили подъ черепомъ этого субъекта, какія перспективы созерцалъ онъ, играя съ блѣднымъ лицомъ сонаты Бетховена,-- объ этомъ зналъ (да и зналъ ли) развѣ только Дорошинъ. Это была тайна... Шопенъ, Листъ... все это не то! У тѣхъ, всегда, болѣе-менѣе, опредѣленная и болѣе пластическая тема (я беру въ общемъ). Тамъ есть красная нить. Тамъ есть, за что ухватиться... Но... Бетховенъ! Вѣдь здѣсь человѣкъ -- лицомъ къ лицу съ самимъ собой... Здѣсь будится личность,-- здѣсь она встаетъ во весь свой ростъ, и то -- гордо поднимаетъ вверхъ голову, то -- рыдаетъ и стонетъ, и рвется въ тенетахъ своихъ личныхъ, интимныхъ, никому невѣдомыхъ и клокочущихъ, какъ лава, переживаній,-- тѣхъ переживаній, которыя никому еще не удалось втиснуть въ тѣсныя формулы нашего слова... А между тѣмъ:они-то, переживанія эти, и есть подлинные и основные фонды нашей личности... О, да! въ этомъ смыслѣ, Бетховенъ -- единственъ! Онъ, какъ и Шекспиръ, никогда не умретъ. Но кругозоръ Шекспира во внѣ: онъ живописуетъ намъ міръ, и въ цѣломъ рядѣ геніальныхъ синтезовъ исчерпываетъ, такъ сказать, фонды личности. Бетховенъ -- обратно даетъ намъ одну только личность -- себя. И личность эта -- пучина... Мы заглядываемъ въ эту бездну... и (какъ очень удачно обмолвился псалмопѣвецъ библіи) -- "бездна бездну призываетъ голосомъ водопадовъ своихъ"... То-есть передъ слушателемъ Бетховена разверзается другая бездна, другая пучина -- внутренній міръ его собесѣдника... Есть эта другая бездна -- есть и слушатель у Бетховена. Нѣтъ этой другой бездны -- и передъ нами скучающее лицо обывателя... Оттого-то не всѣ и понимаютъ Бетховена. И оттого-то никто и никогда не бываетъ доволенъ никакимъ (даже и самымъ геніальнымъ!) исполненіемъ Бетховена. Бетховенъ, это -- взвившееся на дыбы "Я" его слушателя...
...Такъ вотъ: представь ты себѣ человѣка -- эстета, съ душой Гориллы,-- представь ты себѣ его окрыленнымъ мощью творческихъ силъ этого титана-композитора, который разбудилъ вдругъ эту другую пучину дремлющихъ силъ... Картина!
...У Дорошина умеръ братъ въ сосѣднемъ городѣ. Его вызывали телеграммой. Онъ не любилъ брата, но поѣхалъ. Вернувшись оттуда (послѣ ужъ похоронъ), онъ передавалъ намъ свои впечатлѣнія смерти близкаго человѣка... Картина эта, видимо, давила его. Его мучали кошмары... Онъ боялся остаться одинъ; боялся играть (за шумомъ рояля къ нему неслышно крался трупъ брата);-омъ не могъ спать -- ему снились ужасные сны: трупъ приходилъ, и -- они грызлись...
...О, да! наблюдая его у рояля, за сонатой Бетховена, мнѣ часто казалось, глядя на это блѣднѣе лицо, что еслибъ голова его измѣнилась, соотвѣтственно его переживаніямъ,-- я увидѣлъ бы голову Медузы, съ змѣями вмѣсто волосъ... Но -- закрывалась крышка рояля, таяли звуки, воющіе демоны струнъ уползали куда-то,-- уползала куда-то вглубь и душа піаниста... и изъ-за рояля вставалъ просто -- Дорошинъ...
-- Колоритная фигура!-- отозвался Сагинъ. И охота же тебѣ было возиться съ этимъ субъектомъ!
-- Да. Но -- говорю тебѣ: я уже успѣлъ и привыкнуть къ нему, и привязаться даже. И потомъ: мнѣ все хотѣлось расширить внутренній міръ этого неуравновѣшеннаго человѣка, и, такъ сказать, дисциплинировать его личность...
-- То-есть -- иными словами -- научить его болѣе искусно накладывать себѣ гримъ и болѣе незамѣтно умѣть въ нужную минуту вползать въ себя и -- "притаиваться"... Ужъ, не это ли?
-- Возможно.
-- Ну, и что же дальше?
-- А дальше -- вотъ что... Къ концу августа, Дорошинъ сталъ волноваться и нервничать. Надо было, вотъ-вотъ, ѣхать въ Питеръ,-- и онъ все боялся, что не достаточно готовъ для этой поѣздки. Шероховаты были этюды Шопена, которые онъ долженъ былъ приготовить профессору, и -- что-то еще... Словомъ: если бы оттянуть-де до мая, то все бы, дескать, было готово... Онъ хотѣлъ остаться, и стыдно было: всѣ уже (и родные "то, и знакомые) привыкли къ тому, что онъ ѣдетъ... Я постарался его убѣдить, что считаться съ подобнаго рода соображеніями мелочно, и что надо руководиться интересами самого дѣла... Онъ очень быстро согласился съ моими доводами -- и остался. Но, прошелъ мѣсяцъ -- а настроеніе Дорошина оставалось такимъ же приподнятымъ. Онъ пересталъ почти ѣсть, мало занимался музыкой, исхудалъ, лицо его отложилось и стало непріятно-сосредоточеннымъ...-- Что это съ нимъ?-- заговорилъ я разъ какъ-то съ Лушей.-- "Не знаю. Онъ странный какой-то... О самоубійствѣ все говоритъ... Говоритъ, что у него ядъ есть (сестра, будто, дала), и что онъ всегда его при себѣ носитъ. Говоритъ -- посмѣивается, а все-таки нехорошо, какъ-то, слушать"...
...Все это очень мнѣ не понравилось -- и я, при первомъ удобномъ случаѣ, заговорилъ съ нимъ объ этомъ. Оказалось, что -- да: сестра-медичка, дѣйствительно, дала ему ядъ ("на всякій случай", какъ онъ пояснилъ мнѣ); и что сестрѣ этой онъ долженъ 500 руб. (первая его поѣздка въ Питеръ); и что, давая ему ядъ, она поставила условіемъ, что если онъ рѣшитъ покончить съ собой, такъ пусть-де себя застрахуетъ сперва въ этой суммѣ, чтобы она могла вернуть свои деньги...
-- Трогательныя братскія отношенія (если только не вретъ онъ)!-- усмѣхнулся Сагинъ.-- И ты, Абашевъ, видѣлъ эту хозяйственно-предусмотрительную и постойную братца сестрицу?
-- Разъ мелькомъ. Жирная, приземистая дѣвушка, блондинка, съ еще болѣе маленькими глазками, чѣмъ у ея брата, стриженная, съ косымъ проборомъ, a la мужикъ, и уморительно похожая на свинку... И, представь, деньги эти она, дѣйствительно, дала ему, грошами скопленныя (она передъ этимъ была акушеркой), послѣднія свои деньги... Тутъ, братъ, чего хочешь, того и просишь! Полная мѣшанина понятій!...
...Относительно же яда и потребности имѣть его, Дорошинъ отвѣтилъ мнѣ тѣмъ, что очень возможно, что онъ этимъ шаромъ и кончитъ, разъ у него "не заладится съ музыкой"; и что въ послѣднее время онъ все больше и больше разочаровывается въ своихъ музыкальныхъ способностяхъ.-- "Таланта композитора у меня нѣтъ: я не могу написать и пустого романса; а дорога виртуоза для меня закрыта разъ и навсегда, благодаря моимъ рукамъ. Мнѣ эти мужицкія лапы дала моя мать, и я ненавижу ее!"...-- Закончилась эта бесѣда истерикой; и я, едва-едва, могъ успокоить его...
...Мнѣ было мучительно жаль его. Сознаніе безсилія, это -- драма, которая изо-дня-въ-день, ломаетъ и сокрушаетъ грудь. И, что особенно горько, жертвы этой душевной драмы рѣдко въ комъ и возбуждаютъ жалость: вольно-де не свое на себя брать! Меньшинство же, способное отнестись должно,-- оно отъ такихъ боязливо сторонится, хорошо понимая, что здѣсь нечего дѣлать: этихъ слезъ не утрутъ ни чьи руки...
-- Даже и женскія?-- спросилъ тихо Сагинъ.
-- Даже и женскія. Эти, послѣднія, любятъ въ насъ "мужественность", какъ мы у нихъ -- "женственность". А быть "мужественнымъ", это и значитъ -- мочь... "только исключительныя натуры среди нихъ (тѣ, немногія, способныя оцѣнить непосредственно) только онѣ и не будутъ нуждаться въ этомъ внѣшнемъ успѣхѣ (то-есть оцѣнкѣ всѣхъ), который, какъ пломба, рекомендуетъ "товаръ" въ глазахъ его "потребителей"... Но, это тѣ, немногія, о которыхъ мы можемъ мечтать или грезить. Большинство же этихъ "милыхъ созданій",-- оно таксируетъ насъ, какъ болѣе-менѣе ходкій "товаръ", и мы сначала должны быть "признанными", а потомъ уже насъ и "оцѣнятъ"... Трескучій апплодисментъ всѣхъ, это -- призма, сквозь которую насъ и созерцаютъ глаза нашихъ милыхъ... Колумбъ, не открывшій Америки; поэтъ, не познанный вѣкомъ; полководецъ проигравшій сраженіе; и всякій изъ насъ,
Надъ кѣмъ ругается, глумится вздорный вѣкъ,
Но чей великій ликъ въ грядущемъ поколѣньѣ
Поэта приведетъ въ восторгъ и умиленье...--
все это -- фигуры, отъ которыхъ, прежде всѣхъ, и отшатнутся подлинные и истинные "жрецы минутнаго успѣха", то-есть -- женщины...
...Да, мнѣ было жаль Дорошина. Въ груди его рыдала фраза Лемма (какъ это хорошо у Тургенева!): "не поэтъ и не музыкантъ!"... Я зналъ, что помочь ему нечѣмъ и что я могу развѣ только посторониться и не бредить его ранъ...
К... Прошло около мѣсяца. Въ концѣ сентября (погода стояла чудная!), я выѣхалъ за тогда дня на два, съ ружьемъ потаскаться въ лѣсахъ... когда я вернулся, меня (какъ и всегда) привѣтливо встрѣтила Луша...
-- Ну, какъ у васъ здѣсь?-- спросилъ я, цѣлуя ее. Спокойно?
-- Спокойно.
-- Ну, а Дорошинъ?
-- И онъ ничего.
-- Никого у васъ не было?
-- Н... нѣтъ!-- неувѣренно какъ-то отвѣтила Луша -- и, словно, смутилась...
...Я заглянулъ ей въ глаза. она открыто и прямо смотала въ лицо мы?.. Но, я уже зналъ и не вѣрилъ ея "открытому взгляду"...
-- Слушайте, Луша, здѣсь что-нибудь, но случилось...
-- Нѣтъ, нѣтъ!-- запротестовала она.-- Ничего не случилось...
-- И вы... ничего дурного не дѣлали, Луша?-- спросилъ недовѣрчиво я.
-- Нѣтъ! Какая была, такой и осталась...-- и она вдругъ прижалась ко мнѣ и стала шутливо баюкать меня.-- Успокойтесь. Все по мѣстамъ. И все ваше цѣло...-- добродушно говорила она, и, прижимая къ груди мою голову, тихо мнѣ напѣвала: баю-бай... баю-бай...
...И я успокоился. Меня "убаюкали"...
-- Ахъ, да!-- спохватилась вдругъ Луша.-- (Я и забыла!). Къ вамъ заходилъ безъ васъ Мейеръ... Онъ заходилъ проститься. Уѣхалъ куда-то дней на пять -- и зашелъ...
...Подробность эта (какъ потомъ оказалось) была роковой...
-- А кто этотъ Мейеръ?-- спросилъ меня Сагинъ.
-- Нашъ вятскій знакомый. Милый и вконецъ обрусѣлый нѣмецъ. Среднее образованіе онъ получилъ въ Россіи, а высшее -- въ Берегинѣ, гдѣ онъ окончилъ Комерческую Академію. И вотъ, случайно и временно, въ силу какихъ-то тамъ семейныхъ обстоятельствъ, онъ и застрялъ пока въ Вяткѣ. Остроумный, веселый и, какъ нѣмецъ, практичный, онъ въ то же время былъ и большимъ прожигателемъ жизни... Онъ былъ незамѣнимъ, какъ собесѣдникъ, и почти не выходилъ отъ насъ. Я такъ и звалъ его "божественный Жоржикъ"...
...Повторяю, я не обратилъ на это никакого вниманія, а именно эта-то мелочь и была исходной точкой для всѣхъ дальнѣйшихъ событій, они какъ бы вылущились изъ скорлупы этой случайной подробности... Случалось все такъ. Утромъ, за чаемъ, мнѣ показалось, что глаза у Луши заплаканы...
-- Луша, вы плакали?
-- Нѣтъ. Это такъ. у меня голова немножко болѣла, и я неосторожно попала ментоломъ въ глаза. Оттого...
...Въ это время, мимо окна, помотнулась фигура Дорошина...
-- Маэстро! чай пить... Идите!-- крикнулъ въ окно я и удивился, что онъ, какъ-то странно потупясь, прошелъ мимо окна и не оглянулся даже...
...Луша встала и вышла. И почти сейчасъ же, изъ низу, послышался крикъ:-- "Валентинъ Николаевичъ! Идите! Дорошинъ... (я не сразу узналъ голосъ Луши).-- Идите!...
...Я бросился въ нижній этажъ...
...На порогѣ входной двери, запрокинувшись головой въ сѣни, лежалъ навзничъ Дорошинъ. Луша старалась поднять ему голову и торопливо рвала воротъ рубахи... Лицо его было багрово-синее. Онъ что-то бормоталъ и поводилъ, какъ-то странно, руками...
..."Отравился!" -- мелькнуло во мнѣ -- и я рванулся къ нему...
-- Дорошинъ! Дорошинъ! вы что-нибудь приняли -- да? Говорите!...
-- Н... нѣтъ... н... нѣтъ!-- прошамкалъ онъ, какъ--то по-дѣтски -- и, глупо ухмыляясь, запѣлъ вдругъ пискливымъ фальцетомъ:
Облетѣли цвѣты,
Догорѣли огни...
...Я, съ помощью Луши, перенесъ его въ комнату къ ней (а она помѣщалась внизу, какъ разъ рядомъ съ передней), и уложилъ его на ея кровати. Николушка, юркій и быстрый солдатикъ, который служилъ у меня здѣсь, умчался сейчасъ же за докторомъ. А я съ Лушей остались у кровати больного. Онъ бормоталъ разный вздоръ ("не хочу! не хочу" "Туда, туда"...); хныкалъ; кричалъ, охваченный ужасомъ; и снова, противно-пискливымъ голоскомъ, тянулъ одинъ и тотъ же примитивный мотивъ, повторяя одни и тѣ же слова, глупо и сентиментально ухмыляясь, и дѣлая эротическіе жесты... Картина была ужасная и, отвратительная! Время тянулось, а доктора все еще не было. Вольной началъ запрокидываться назадъ и, хватаясь за горло руками, удушливо хрипѣть... Лицо его вспухло и посинѣло...
-- Онъ умираетъ!-- рыдая, вскрикнула Луша.
Судорожныя движенія стали усиливаться, и трудно было удержать его на кровати. Я напрягалъ всѣ силы и не могъ: онъ сбился съ постели, вскочилъ на ноги и ринулся вдругъ на меня...
Началась борьба. Эта была какая-то животная склока... Съ закрытыми глазами, синебагровый, скрипя зубами и рыча, онъ вцѣпился въ меня и силился сбить меня съ ногъ... И только благодаря тому, что, охвативъ его руками, я успѣлъ схватиться за желѣзные пруты кровати, ему и не удалось свалить меня съ ногъ. Меня охватилъ ужасъ... Я началъ подозрѣвать, что это -- буйное помѣшательство; а я зналъ, какая страшная сила бываетъ во время припадковъ у подохшаго рода субъектовъ...
..."Пока придутъ мнѣ на помощи онъ задушитъ меня"...-- мелькнуло вдругъ у меня -- и я безпомощно оглянулся кругомъ. Въ дверяхъ испуганно я безтолково топтались женщины: наша повариха, маленькая и трусливая дѣвушка, на которую нельзя было разсчитывать, и прачка... она-то и помогла мнѣ. Схвативъ его за ноги, она дала мнѣ возможность опрокинуть его навзничь...
Но, вотъ, наконецъ, подоспѣлъ и Николушка, и мы съ нимъ и съ помощью женщину едва-едва, могли связать его... Появился докторъ. Я торопливо передалъ ему всѣ обстоятельства дѣла, и прежде всего -- предположеніе о томъ, что не отравился ли онъ?...
-- Нѣтъ...-- не торопясь, шамкалъ старецъ-докторъ, вспрыскивая больному въ спину морфій.-- Это бурная форма истеріи, которая можетъ окончиться и ничѣмъ, встанетъ завтра, какъ встрепанный, а можетъ перейти и въ бурную форму помѣшательства... Все зависитъ отъ того, какіе были прецеденты. А самое лучшее (я не психіатръ), это -- перевезти его въ психіатрическую лечебницу. Если нужно что, такъ тамъ примутъ и нужныя мѣры... А прежде всего за нимъ нуженъ присмотръ и соотвѣтственная обстановка. Мало ли чего понатворитъ онъ можетъ, разъ это перейдетъ въ буйную форму помѣшательства.! Пошлите-ка за его родными...
Началась обычная сутолока въ домѣ, какъ это всегда и бываетъ у постели больного. Появились родные. Еще и еще докторъ. И все толпилось и шепталось въ комнатѣ больного, который не переставалъ хныкать, кричать, и вперемежку со всѣмъ этимъ тянуть визгливымъ фальцетомъ одну и ту же пѣсенку... Все это тянулось до 12-ти часовъ ночи, когда, наконецъ, его увезли отъ меня. Его несли на рукахъ до извозчика, и онъ бился и визжалъ на весь дворъ...
На другой день я пошелъ провѣдать больного. Меня, видимо, ждали тамъ. И мать, и отецъ Дорошина наперерывъ извинялись за причиненное мнѣ безпокойство и благодарили за участливое отношеніе къ ихъ сыну. Это были простые и милые люди. Особенно -- мать, которую такъ не любилъ сынъ за "мужицкія лапы"... Несчастная женщина такъ и набросилась на меня, жалуясь на то, что сынъ ихъ не слушаетъ и не принимаетъ лекарства...
-- Можетъ быть, васъ онъ Послушаетъ? Пожалуйста...
Когда я вошелъ къ нему, Дорошинъ лежалъ неподвижно въ постели и не открывалъ глазъ. Лицо его, съ рѣзко выпираюшимъ носомъ, было покрыто темными тѣнями и таило въ себѣ отпечатокъ вчерашняго припадка. И странно: чувство непріязни и отчужденія вдругъ охватило меня, и я не въ силахъ былъ побороть этого враждебнаго чувства. Очень возможно, что это было отголоскомъ вчерашней борьбы съ нимъ,-- не знаю,-- но только я, какъ никогда прежде, почувствовалъ вдругъ, какъ человѣкъ этотъ чуждъ и далекъ мнѣ...
-- Ну, какъ вамъ -- лучше?-- спросилъ я, наклоняясь надъ нимъ.--
Отчего вы не хотите принимать лекарства -- а?
-- Нѣтъ, нѣтъ! Не хочу я, не надо...-- захныкалъ Дорошинъ.
...Настаивать было, очевидно, излишнимъ: онъ былъ еще вполнѣ невмѣняемъ (или -- хотѣлъ казаться такимъ). Посидѣвъ съ нимъ и попытавшись заговорить и еще на тему о лекарствѣ, и такъ же безуспѣшно,-- я всталъ и вышелъ въ общую комнату.
-- Нѣтъ, лучше пока не станемте трогать его...
...А это -- тѣмъ болѣть было умѣстно, что къ больному былъ вызванъ уже телеграммой ихъ родственникъ -- психіатръ, который, вотъ-вотъ, былъ долженъ пріѣхать...
-- Валентинъ Николаевичъ!-- обратилась ко мнѣ вдругъ мать Дорошина, пошептавшись о чемъ-то съ дочерью гимназисткой (бѣлобрысой и подслѣповатой дѣвочкой).-- Скажите: какъ звать ту барышню, которая вчера намъ помогала за сыномъ ухаживать?
-- А что?-- удивился я.
-- Да онъ, говорятъ вотъ, твердитъ какое-то имя, и проситъ кого-то позвать; а -- кого, мы не знаемъ...
-- Ее зовутъ Лукерья Кирилловна.
-- Иди къ нему и допытайся получше, -- сказала мать дочери:-- что ему нужно, и приди къ намъ сказать...
...Гимназистка ушла -- и очень быстро вернулась (она была ужъ одѣтой), и -- подойдя къ намъ -- растерянно какъ-то оглянулась кругомъ...
-- Ну, что?-- спросилъ я.-- Добились, барышня, въ чемъ дѣло?
-- Да. Но только я, право, не знаю... могу ли сказать я? Братъ проситъ позвать ее къ намъ, но такъ -- чтобы вы объ этомъ не знали...
-- Кого позвать?-- не поняла сразу мать.
-- А Лушу... т.-е.-- Лукерью Кирилловну...-- сказала она -- и направилась къ двери...
-- Куда жъ ты?-- вдогонку ей крикнула мать.
-- А къ ней. Онъ проситъ сходить къ ней сейчасъ, пока (она запнулась опять),-- пока Валентинъ Николаевичъ здѣсь...-- наивно пояснила она -- и скрылась за дверью...
...Словомъ: услужливая дѣвочка раскроила черепъ тайны. И помню -- во мнѣ шевельнулось недоброе чувство... Я воспользовался первымъ предлогомъ -- простился и вышелъ. Шагая по улицѣ, я не зналъ, что я скажу и что сдѣлаю... Я избѣгалъ даже думать объ этомъ. Мнѣ нужно было одно: поскорей увидать лицо Души... Зачѣмъ?-- Я не сумѣлъ бы отвѣтить на это. Да не въ томъ было и дѣло,-- надо было только увидѣть (и -- скорѣй!) это лицо и эти глаза... О, я не успѣлъ еще возненавидѣть все это -- некогда было,-- но холодное чувство вражды уже вползало въ меня и тѣснилось въ груди... Дышать было трудно... И потомъ: эти улицы -- онѣ казались мнѣ безконечными... Я сѣлъ на извозчика. И какъ онъ медленно ѣхалъ! Онъ ползъ по этимъ надоѣдливымъ улицамъ, мимо безконечныхъ домовъ, заборовъ, магазиновъ и лавокъ...
...Но, вотъ, наконецъ, и наша квартира! Сейчасъ, скоро, я увижу и это лицо, и эти глаза... Я не доѣзжая еще, расплатился съ извозчикомъ и на ходу соскочилъ и почти вбѣжалъ съ чернаго хода... Съ улицы -- надо было звоните то-есть -- потратить цѣлую вѣчность! "вотъ (наконецъ-то!), я отворилъ дверь -- и вошелъ въ комнату Души... Она стояла у окна, спиной ко мнѣ, и когда я вошелъ -- обернулась ко мнѣ... Да! вотъ оно -- это лицо и эти глаза...
-- Скажите: что у васъ за отношенія съ Дорошинымъ?-- спросилъ я сдавленнымъ голосомъ, близко, въ упоръ смотря ей въ глаза...
Она вздрогнула и -- поблѣднѣла... Глаза ея стали прозрачными, и -- какимъ-то особенными лучистымъ и упирающимся въ меня взглядомъ, вперились въ меня...
-- Никакихъ...
-- Перестаньте лгать!-- вскрикнулъ я и -- шагнулъ къ ней...
Она отшатнулась къ стѣнѣ -- городясь отъ меня этимъ особеннымъ взглядомъ...
-- Вы любите его?
-- Люблю!-- уторопленно согласилась она, отпихиваясь все больше и больше глазами...
..."Какъ она смотритъ!" -- мелькнуло во мнѣ.
-- И вы ужъ въ связи съ нимъ?
-- Зачѣмъ вамъ подробности! Я вамъ сказала: "люблю", и -- довольно...
Чего вамъ еще? "
-- Какъ: чего? Вы лгали, и лгали вчера еще... Какъ смѣли вы дѣлать это?
-- Не знаю...
-- Какъ смѣли вы оставаться здѣсь -- въ этой комнатѣ, садиться со мною за столъ, смотрѣть мнѣ въ лицо, говорить со мной... какъ смѣли вы быть моею любовницей!?
-- Не знаю...
-- Не знаете! Вы, можетъ быть, не знаете и того, что вы -- просто развратная дѣвки, которую можетъ взять всякій, кто только захочетъ!..
-- Не знала, а теперь -- буду знать...
...Къ намъ постучали...
-- Войдите!-- сказалъ я.
...Дверь отворилась -- и въ комнату вошла и... запнулась у двери сестра Дорошина.
-- Братъ проситъ... Онъ прислалъ меня къ вамъ, чтобы вы... пришли къ нему...-- растерянно проговорила она.-- Сегодня же...
-- Скажите ему, что приду,-- отвѣтили Луша, и лицо ея просіяло.
...Та оглянула насъ и вышла.
-- Итакъ: вы идете?
-- Иду.
-- Надѣюсь, что вы уже сюда не вернетесь?-- сказалъ я, вставая.
-- Я и не думала,-- отозвалась она.
-- Вещи ваши вы можете поручить уложить Николаю. Черезъ него вы получите и деньги...
-- Мнѣ ваши рубли не нужны. А вещи... если я ихъ не возьму дня черезъ два -- вы можете приказать выбросить ихъ на улицу...
-- Но у васъ нѣтъ денегъ! Или вы надѣетесь на деньги новаго вашего любовника?
-- Это дѣло не ваше.
-- Но, слушайте, Луша: вы понимаете, что вы говорите, и что вы съ собой дѣлаете?
-- Я въ памяти. Слава Богу, съ ума не сошла...
-- И вамъ, напримѣръ, не приходить въ голову, что я... могу и не выпустить васъ живой изъ этой комнаты, а?
-- Такихъ, какъ я, не убиваютъ,-- спокойно сказала она.-- Я и не стою...
-- Да, Луша, вы правы: такихъ не убиваютъ...
Мы помолчали.
-- Прощайте, Луша!
-- Прощайте...
-- Если вы будете нуждаться въ кускѣ хлѣба когда-нибудь (а это скоро случится!), обратитесь ко мнѣ. Я не откажу вамъ...
-- Спасибо,-- невозмутимо отвѣтила она.
Я всталъ -- и вышелъ. И потомъ -- я никогда не видалъ уже Луши...
Въ тотъ же вечеръ,-- какъ только стало темно,-- меня обступили нехорошія мысли... Гдѣ Луша? У Дорошина? А если -- нѣтъ?.. Кто знаетъ и кто съ увѣренностью можетъ сказать, что онъ знаетъ,-- кто можетъ ручаться и вполнѣ быть спокойнымъ относительно того -- что происходитъ въ душѣ этой, окутанной ночью, дѣвушки?.. Я позвалъ Николая и попросилъ его сходить къ Дорошинымъ -- узнать, тамъ ли Луша?.. Онъ пошелъ. И пока онъ вернулся -- я пережилъ многое...Но призраки-мысли сразу разсѣялись. Луша была тамъ. Николая впустили не сразу. Ожидали, очевидно, прихода кого-то другого... Я зналъ, конечно,-- кого... И опасались впускать этого другого. И -- странно -- мнѣ вдругъ мучительно захотѣлось быть этимъ страшнымъ гостемъ,-- меня потянуло сунуть револьверъ въ карманъ и -- пойти... "не сразу сумѣлъ я оттолкнуть отъ себя эту мысль. она подползала ко мнѣ всю ночь,-- она сулила мнѣ торжествующую радость минуты -- увидѣть эти искаженныя ужасомъ лица, которыя опалитъ огонь выстрѣла!!!
Николая встрѣтила мать Дорошина и сказала ему что "барышня" осталась переночевать, такъ какъ больному при ней стало лучше... Я усмѣхнулся -- и успокоился. Цинизмъ этого перехода съ рукъ на руки грубо толкнулъ меня въ грудь -- и брезгливо поежился...
-----
...Утромъ слѣдующаго дня (я еще спалъ), къ намъ заходили мать и сестра Дорошина -- узнать, не знаемъ ли мы, гдѣ Дорошинъ и "барышня"? Дѣло въ томъ, что ночью они куда-то сбѣжали... И мать, и сестра были очень встревожены -- и, отыскивая ихъ по городу, заходили по всѣмъ знакомымъ домамъ. Обратились и къ намъ...
...Къ вечеру того же дня все объяснилось (всѣ эти вѣсти я получтлъ отъ Николая): бѣглецы отыскались -- они просто-напросто сняли отдѣльную квартиру и обособились...
-----
...Прошло дня три. Какъ-то вечеромъ къ намъ позвонили. Николай пошелъ отворить -- и сейчасъ-же вернулся, сказавъ, что это пришелъ -- Дорошинъ и спрашиваетъ: "могу ли я принять его""
-- Проси -- удивился я.
Вошелъ Дорошинъ. Лицо его было блѣдно, но совершенно спокойно. Поклонившись мнѣ издали, онъ медлилъ и не подходилъ ближе... Я протянулъ ему руку...
-- Садитесь. Чѣмъ могу служить?-- спросилъ я.
-- Я пришелъ узнать: могу ли я прислать за вещами Лукеріи Кирилловны? Мнѣ она говорила, что вы не противъ того, чтобы взять ихъ...
-- Пожалуйста!
-- Такъ, значитъ, я завтра же могу и прислать за ними?
-- Сдѣлайте ваше одолженіе. Когда вамъ угодно...-- Въ такомъ случаѣ...-- привсталъ Дорошинъ.-- Прошу простить за безпокойство. Я только за этимъ.
-- Виноватъ!-- задержалъ я его.-- Разъ вы уже здѣсь -- такъ кстати ужъ... Мнѣ бы и вообще хотѣлось поговорить съ вами по поводу всего происшедшаго... Вы ничего не имѣете противъ?
-- Нисколько. Пожалуйста...
-- Такъ вотъ... Я, прежде всего, хочу подчеркнуть то обстоятельство, что принципіально я лично противъ васъ ровно ничего не имѣю, да и не могу имѣть! Разъ женщина эта была способна на сдѣланный ею шагъ (а она блистательно доказала это!), я могу только быть благодарнымъ, что вы меня отъ нея избавили.-- Но, меня коробитъ форма, въ которую вы облекли вашъ поступокъ. Вы не имѣли нравственнаго права инсценировать все это у меня за спиной. Вѣдь, вы уже, какъ -- давно съ нею въ связи?
-- Нѣтъ. Съ мѣсяцъ... Не больше.
-- Вотъ, видите. Вы сдѣлали меня соучастникомъ въ обладаніи этою женщиною. Это дѣло взгляда и вкуса, конечно; но, я-то, лично, противъ такого совмѣстнаго использованія матеріала...
-- Да, вы правы: я поступилъ не морально. Я съ вами вполнѣ согласенъ... Но, я не нашелся сразу -- какъ выйти изъ этого положенія...
-- Зачѣмъ: "сразу"? Вы говорите о цѣломъ "мѣсяцѣ", срокъ, который давалъ вамъ полную возможность не разъ и не два сумѣть найтись и хорошо обсудить вамъ ваши поступки.-- Но, я еще могу понять и, такъ сказать, извинить и эту подробность вашего выступленія (поскольку это касается лично моихъ интересовъ которые, какъ видимо не могли въ должной мѣрѣ вамъ импонировать); но, есть и другая сторона дѣла. И вотъ какая. Скажите: какъ это вы, любя эту женщину, и въ то же время -- зная, въ какихъ она отношеніяхъ со мной,-- какъ вы могли не хотѣть взять ее отъ меня сію же минуту, и согласились видѣть ее въ моемъ распоряженіи? Вотъ. Что? какая сила? какія соображенія могли васъ понудить поступать такъ? Я не говорю о ней,-- она, очевидно, могла итти на два фронта, то-есть -- переходить отъ меня къ вамъ, и -- обратно... Но -- вы? Что васъ толкнуло на это?..
...Дорошинъ молчалъ. Но лицо его оставалось спокойнымъ...
...Я посмотрѣлъ на это широкое, носатое лицо, на эту вихрастую шевелюру ежикомъ- и меня охватило нравственное омерзеніе къ этой гориллѣ въ пиджакѣ и штанахъ...
-- Вотъ -- все, что я имѣлъ вамъ сказать. А теперь...-- привсталъ я.-- Не смѣю васъ больше задерживать...
Такъ мы и разстались.
-----
Вскорѣ потомъ, изъ разговора съ Мейеромъ, для меня стало яснымъ, что ускоренный темпъ всѣхъ этихъ событій обусловливался тѣмъ, что, зайдя ко мнѣ, въ мое отсутствіе, Мейеръ случайно засталъ влюбленную парочку въ болѣе, чѣмъ рискованной позѣ... Потому-то Луша такъ и смутилась, говоря мнѣ о томъ, что ко мнѣ заходилъ Мейеръ. Онъ видѣлъ -- " надѣяться на то, что онъ будетъ молчать, зная наши отношенія съ нимъ, они не могли. Отсюда -- и необходимость, такъ или иначе, но на что-нибудь, а рѣшиться. Очевидно, Дорошинъ былъ противъ того, чтобы итти далеко: ему было удобнѣй и выгоднѣй такъ, какъ онъ устроился. И вотъ: надо было, разъ и навсегда, отказаться отъ нагрѣтаго мѣста -- дарового стола, дарового рояля и даровой любовницы... Предстояло оплачивать все это своими рублями. Рубли эти были, но они были нужны для другой цѣли -- для консерваторіи... Какъ быть? Вопросъ этотъ взялъ его сразу за горло -- и онъ заболѣлъ даже...
-- Да!-- брезгливо поежился Сагинъ.-- Отказаться отъ любимой женщины, подъ гнетомъ нужды,-- это я еще понимаю: упрекать здѣсь и рука не поднимется. Это -- дѣйствительно драма. Но элегическая тоска по поводу того, что нельзя уже эту любимую женщину посадить за чужой столъ и положить на чужую кровать (какъ ни экономно это!),-- это поистинѣ лакейская драма! Не даромъ же этотъ парень и тянулъ свою пѣсенку фистулой Смердякова...
Мы помолчали.
-- Ну, вотъ -- и все...-- закончилъ я свою новеллу.-- Все распредѣлилось по своему удѣльному вѣсу -- и я остался одинъ... Одинъ, съ своими мыслями и переживаніями. И я,-- какъ никогда прежде,-- съ болью почувствовалъ это...
...Особенно хорошо и ясно помню я одно тихое и сѣренькое послѣ-обѣда. Надвигались осеннія грустныя сумерки. Къ вечернѣ звонили. Я, закинувъ руки, лежалъ на постелѣ. А за стекломъ окна задумчиво и грустно трепетали листья осины (она расла какъ-разъ у стѣны). Я разсѣяно слѣдилъ за ними -- и во мнѣ, такъ же задумчиво и грустно, трепетали обрывки мыслей и чувствъ... Я мысленно говорилъ свое послѣднее "прости" Лушѣ... О, не той Лушѣ, которую я зналъ теперь (эта была мнѣ чужой и не нужной), а -- той прежней и воображаемой Лушѣ которая вдругъ умерла для меня... Меня потянуло пойти и заглянуть въ ея комнатку. Я всталъ и пошелъ. И помню я: что-то дрогнуло во мнѣ когда я потянулъ къ себѣ дверь -- и она слабо скрипнула... Я, словно, стучалъ въ крышку гроба. Да: въ этой, когда-то, уютной и привѣтливой комнаткѣ было глухо и сыро. Мебель вся была вынесена,-- и она стала гулкой, какъ склепъ. О, да,-- здѣсь умерло что-то... Но -- что? Правда, Луши уже не было и никогда ужъ не будетъ, но (что въ томъ!) она -- была... А то, что было, то вплелось уже въ общую ткань моихъ переживаній и будетъ храниться въ архивахъ моей памяти. Прошлое это вползло ко мнѣ въ грудь -- и его оттуда ничѣмъ ужъ не вытравишь: оно срослось съ моей личностью, и -- хочу ли я, нѣтъ ли, а я понесу его вмѣстѣ съ собой и со всѣмъ, что таится во мнѣ; и память о немъ будетъ трепетать и ныть во мнѣ, какъ звонъ этого колокола, какъ эти нервные листья осины, которая растетъ у окна моей комнаты...
...И правда, давно это было,-- а и теперь: зазвонятъ къ вечернѣ, или въ осеннія сумерки задрожатъ предо мною листья осины,-- и во мнѣ заноютъ и задрожатъ воспоминанія о Лушѣ...
...И опять поплывутъ эти картины:--
...Весна. Я ѣду въ коляскѣ со станціи въ имѣніе матери. Широкій большакъ. Бурливый и пѣнистый потокъ бѣжитъ и обмываетъ колеса коляски. Мы стоимъ,-- а вверху дрожатъ трепетные треугольники вольныхъ станицъ...
...Святая.-- "Христосъ Воскресъ"!-- говорю я, склоняясь надъ Лушей.-- "Воистину"...-- шепчутъ мнѣ розовыя губки. И я цѣлую эти розовыя губки и слышу, какъ хрускаетъ упругая и нѣжная грудь дѣвушки...
...Поѣздъ бѣжитъ въ сумракъ ночи... И сбоку -- у самаго полотна дороги -- слышатся мощные всплески широкой рѣки... Огоньки дрожатъ на томъ берегу.-- "Страшно!" -- шепчетъ мнѣ Луша -- и жмется ко мнѣ...
...А вотъ, и она -- бархатистая южная ночь. Палуба. Мы одни. И черныя, угрюмыя волны моря плещутъ о бортъ парохода. Мимо ползутъ громады горъ. А человѣкъ лежитъ ницъ и бесѣдуетъ съ Богомъ... Вверху дрожатъ узоры созвѣздій. И мы съ Лушой сидимъ, закутавшись въ плэдъ и прижавшись другъ къ другу,-- и хорошо, и тепло намъ...
...И безъ конца плывутъ и плывутъ эти картины...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...А мѣсяцъ спустя, въ началѣ зимы, я на тройкѣ почтовыхъ, вечеромъ (луна всходила, барашки облаковъ тянулись по небу), навсегда уѣзжалъ изъ Вятки...
...И вотъ -- городъ и Луша, и все связанное съ ней, утонуло въ дали. "меня окружили: морозная лунная ночь, сверкающая равнина снѣговъ, темныя полосы лѣса, облака вверху и ихъ,-- по землѣ,-- ползучія тѣни... Звенѣлъ колокольчикъ, и -- вторя ему -- въ груди у меня дрожали обрывки фразъ, думъ и мыслей... Я -- сквозь слезы -- смотрѣлъ на эту знакомую картину морозной лунной ночи -- и тосковалъ объ утраченной женщинѣ... И это была уже не Луша, а -- русоволосая женщина русской рыдающей пѣсни и русской гривастой вьюги,-- женщина пряхи, озаренная слабымъ мерцаньемъ лучины, самоотверженная, любящая, плачущая, покинутая и безъ вины виноватая...
...А ямская кудлатая тройка дружно несла меня въ морозную, темную даль... Куда?-- Богъ вѣсть...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-----
Сагинъ подошелъ ко мнѣ и, молча, обнялъ меня...
-- Спасибо...-- сказалъ я, сжимая ему руку.
Мы оба притихли. Въ открытыя окна влажно дышала ночь. Слабый порывъ вѣтра (онъ говорилъ о близкомъ разсвѣтѣ) доносилъ къ намъ запахъ скошенной ржи, и нѣжно шепталъ что-то въ уши, шевеля тихо волосы...
Ночь, словно, ласкала...