Въ новой для меня обстановкѣ,-- въ лѣсномъ флигелькѣ,-- я еще могъ
бороться съ собой и не поѣхать къ Зинѣ, къ которой такъ неудержимо тянуло меня; но -- здѣсь -- дома, въ привычной для меня обстановкѣ -- непреодолимая потребность видѣть ее пересилила все -- и на другой же день, послѣ обѣда, мы съ Сагинымъ направились къ Костычовымъ...
Боже мой! какъ тихо мы ѣхали...
И все -- доктора... Дѣло въ томъ, что, уѣзжая отъ насъ, Обжинъ въ послѣдній разъ ослушалъ меня и сказалъ, что все-де пока хорошо, но онъ все же совѣтуетъ избѣгать рѣзкихъ движеній и сильныхъ механическихъ толчковъ (ѣзду верхомъ, напримѣръ онъ запрещалъ пока безусловно), "рекомендовалъ мнѣ и вообще -- воздержаться въ первое время отъ всякихъ поѣздокъ.-- "Развѣ ужъ -- очень осторожно и бережно"...-- милостиво добавилъ онъ,-- и этимъ далъ мнѣ лазейку... "вотъ, подъ давленіемъ-то этихъ докторскихъ внушеній, Сагинъ сейчасъ и мѣшалъ ѣхать быстрѣй...
Погода стояла чудная. Ярко свѣтило солнце. Горизонты были ясны и чисты. А небо -- такъ сине! И на душѣ у меня было ясно и весело... Казалось, что это синее небо съ каждымъ вздохомъ, вливается въ грудь...
И потомъ -- эта близкая встрѣча съ Зиной...
А коляска ползла и ползла.:
Наконецъ-то!
-- Господинъ докторъ въ больницѣ, а Зинаида Аркадьевна -- у себя на верху,-- сказала, ласково улыбаясь намъ, Гаша.
...О, такъ мнѣ и надо!-- мелькнуло во мнѣ -- и я взбѣжалъ по ступенямъ...
-- Осторожнѣй, Абашевъ!-- крикнулъ вдогонку мнѣ Сагинъ.
Но, я входилъ уже въ комнату Зины...
-- Валентинъ! ты!..
Я бросился къ ней...
Я судорожно прижималъ ее къ себѣ и покрывалъ поцѣлуями...
-- Постой!-- сказала она -- и, отстранившись, зорко всмотрѣлась въ меня.-- Ты измѣнился. Ты исхудалъ. Какъ ты себя чувствуешь? Ты (правда это?) просто былъ боленъ -- да? У тебя была инфлюэнца -- да?-- недовѣрчиво вперялись въ меня прекрасные, черные глаза Зины...
Я могъ солгать ей въ письмѣ, или ночью, не видя ее,-- не видя этихъ встревоженныхъ, чудныхъ глазъ,-- но сейчасъ, глядя въ эти бархатистые глаза Зины, я могъ сказать только правду...
-- Я дрался на дуэли, милая, отстаивая свое право на счастье -- и былъ раненъ.
Зина поблѣднѣла, какъ мраморъ.
-- И ты смѣлъ это сдѣлать! И потомъ, раненый, смѣлъ не сказать мнѣ объ этомъ!? Ты могъ умереть -- и я бы не знала... О, это слишкомъ жестоко, Абашевъ!-- и она прижалась ко мнѣ и заплакала, сдерживая рыданія и сиротливо, по-дѣтски, вздрагивая плечами.-- И братъ... и онъ -- тоже! Онъ никогда мнѣ не лгалъ... Зачѣмъ такъ? Я никогда-никогда не прощу ему этого.
-- Но, Зина! онъ не имѣлъ права сказать: это не его была тайна. И -- я... Мы не хотѣли тебя безпокоить. И, видишь, мы были правы: я здоровъ, все прошло, и я вотъ -- обнимаю и цѣлую тебя...
Великолѣпные глаза женщины искрились слезами... И эта женщина, и эти глаза, и эти слезы,-- все это было мое! Я дрожалъ отъ восторга... Бѣлоснѣжныя крылья счастья -- они осѣняли меня... и -- "Мгновенье, прекрасно ты! Продлись, постой!" -- восторженно воскликнулъ я.-- О, Зина! кто разъ испыталъ и пережилъ такія минуты, тому ничего ужъ не страшно: судьба уже расплатилась съ нимъ... брилліантами женскихъ слезъ... А тамъ --
...готовь мнѣ цѣпь плѣненья,
Земля, разверзнись подо мной!...
Право! Такой контрактъ подпишетъ всякій... даже -- хотя бы и кровью... Фаустъ былъ, конечно, обманутъ. Мефистофель далъ ему эти "брилліанты женскихъ слезъ", но гдѣ? -- Въ темницѣ -- изъ чудныхъ глазъ страдающей и сумасшедшей Маргариты. Это -- подлогъ! Это брилліанты не чистой воды! Мои сокровища выше...
Я продолжалъ говорить свои каламбуры и, Мало-по-малу, прекрасные глаза Зины затеплились ласковой, милой улыбкой...
-- Скажи мнѣ, куда ты былъ раненъ?-- спросила Зина -- и брови ея снова дрогнули.
-- О, очень эффектно! на вылетъ въ грудь...-- и я указалъ ей мѣсто. Она растегнула воротъ рубахи -- и прижалась губами къ небольшому кружку хорошо уже зажившей раны.
-- И зачѣмъ этотъ чудакъ не изрѣшетилъ мнѣ всю грудь своими выстрѣлами!-- сказалъ я, смѣясь.-- Право! Я за каждую дырочку въ грудь получилъ бы по прекрасному поцѣлую!
-- Смѣется и шутитъ еще!-- укоризненно сказала Зина, зажимая мнѣ рукою ротъ,-- Разскажи мнѣ все-все, какъ было, со всѣми подробностями...
-- Ну, словомъ... (Какъ это?) --
Онъ заставлялъ меня
Разсказывать исторію всей жизни,
Годъ за годъ -- всѣ сраженія, осады
И случаи, пережитые мной...
-- Нѣтъ, Валентинъ, перестань! Я -- серьезно...
И она не успокоилась до тѣхъ поръ, пока я не разсказалъ ей все, отъ начала и до конца.
-----
Когда же я подробно изложилъ ей всѣ эти "случаи, пережитые мною", она долго сидѣла, потупясь и сурово нахмуря свои черныя брови.
-- Да, Валентинъ,-- неожиданно вдругъ резюмировала она свои соображенія:-- виновата во всемъ я! Я, и только -- я! Я не имѣла права (нравственнаго права) не порвать всякія отношенія съ Линицкимъ, разъ я догадывалась и знала даже, что онъ... тяготѣетъ ко мнѣ... (брезгливо поежилась Зина).-- Я вотъ, все думала объ этомъ. И, знаешь, милый,-- рѣшительно и Гордо взглянула вдругъ Зина:-- осуждая васъ, мужчинъ, мы, женщины, въ сущности, болѣе безнравственны, чѣмъ вы. Да! Я замѣчала это не разъ, что мужчина, чувствуя, что имъ увлекается нежелательная и неинтересная для него женщина,-- всегда во-время дастъ ей понять (иногда -- и угловато даже), что ему непріятно это. Въ немъ заговариваетъ гордость самца -- и онъ протестуетъ противъ этого посягательства на свободу своего выбора. Онъ, словно, говоритъ этимъ протестомъ: "Оставьте, сударыня, ваши искательства. Вы мнѣ не нравитесь. А если бы -- да,-- такъ я бы самъ и сказалъ вамъ объ этомъ"... Словомъ, право "перваго шага" онъ оставляетъ себѣ. И онъ правъ. Мы же, женщины, не располагая правомъ этого "перваго шага" (и въ силу пассивности нашего характера, и въ силу вѣковѣчнаго гнета моральныхъ велѣній),-- мы не дѣлаемъ самостоятельнаго выбора и только позволяемъ, или не позволяемъ шагать къ себѣ. Мы молчимъ, Мы -- рабыни. Мы не протестуемъ противъ претензій со стороны тѣхъ, кто намъ не нравится. Отсюда -- и всѣ эти дефекты. И какъ унизительно это! Въ самомъ дѣлѣ: какъ смѣлъ этотъ щенокъ поднимать за меня оружіе и предъявлять какія-то тамъ права на меня!-- гордо сверкнула глазами Зина.-- Какъ смѣлъ онъ становиться у меня на дорогѣ! Какъ смѣлъ ревновать онъ! Кто далъ ему право? И вотъ: выходитъ такъ, что-право это имѣетъ всякій... Это ужасно! А все потому что мы, женщины, слишкомъ принижены,-- мы не испытываемъ въ должной мѣрѣ чувства отвращенія ко всѣмъ этимъ "исканіямъ",-- мы не протестуемъ и не указываемъ въ нужную минуту гордо на дверь. Инымъ изъ насъ это и просто льститъ, иныя -- снисходятъ и терпятъ, какъ, напримѣръ снисходила и я... И вотъ -- результаты... Прости меня, милый -- и она обвила мою шею руками и нѣжно прижалась ко мнѣ...
-- Но мнѣ не въ чемъ прощать тебя, Зина! То, о чемъ ты сейчасъ говорила,-- удѣлъ всякой женщины. Не тебѣ же одной стать за всѣхъ отвѣчать! Я слушалъ тебя... И, знаешь я такъ люблю въ тебѣ эту правдивую смѣлость мысли и эту гордую самокритикy, правдивая моя женушка...
Она сѣла ко мнѣ на колѣни -- и мы, не замѣчая времени, всецѣло отдались одному изъ тѣхъ разговоровъ, которые не терпятъ посторонняго уха и имѣютъ значеніе и цѣну для тѣхъ только, кто самъ ведетъ эти бесѣды...
------
У крыльца простучалъ экипажъ...
-- Это -- братъ пріѣхалъ,-- сказала Зина.-- Сагинъ будетъ теперь не одинъ. Бѣдненькій! Мы о немъ и забыли...
-- Да, да... Мы о немъ и забыли!-- говорилъ я, смѣясь, обувая и цѣлуя крохотныя ножки Зины...
-- Перестань, Валентинъ!-- шутя, отнимала ихъ Зина.-- Смотри, ты перепуталъ ботинки.
И это дало мнѣ новый предлогъ--разуть и обуть эти милыя ножки...