Двѣ недѣли подъ рядъ я не выходилъ изъ саней, выѣзжая каждый день до солнца и возвращаясь домой, голодный, усталый и нравственно измученный, часовъ около десяти вечера. Пообѣдавъ (точнѣе -- поужинавъ), я принимался за списки, которые надо было переписать набѣло, подсчитать и подъитожить... Саша диктовала мнѣ и помогала считать.
И такъ -- каждый день.
Это было какое-то хожденіе по мытарствамъ...
Но вотъ (наконецъ-таки!), эта мучительная работа была мною закончена. Оставалось одно только село -- Верхне-Турово,-- которое я рѣшилъ провѣрить на сходкѣ. Распорядившись наканунѣ о томъ, чтобы къ двумъ часамъ дня была собрана сходка, я собрался и выѣхалъ.
День былъ сѣренькій, съ низкимъ, нависшимъ небомъ; съ синеватыми далями. На селѣ хоронили кого-то,-- и слышно было, какъ грустно стонали колокола похороннаго звона...
Ди-инь... дэ-энь... до-онъ... боммм!..
-- Домой кто-то поѣхалъ!-- вздохнулъ и сказалъ Иванъ Родіоновичъ.
-- Всѣ будемъ тамъ!-- равнодушно и не сразу отвѣтилъ Сергѣй.
...Куда это "домой"? и -- гдѣ это "тамъ"?-- поежился я -- и странно жгучая и жадная потребность жизни вдругъ уколола меня и заныла въ груди... Захотѣлось мучительно бытъ (долго, всегда!) среди этихъ безбрежныхъ снѣговъ, лицомъ къ лицу съ этими синими далями, этими темными полосками лѣсовъ по горизонтамъ, этими уползающими куда-то лощинами, перелѣсками и одинокими, грустными кустиками... Чтобъ такъ же вотъ: пахло дымкомъ отъ села (гдѣ кого-то хоронятъ); такъ же легко и свободно скользили крылатыя сани; такъ же быстро скакала "тройка усталыхъ коней"... Чтобы думать, любить, ненавидѣть и видѣть все это...
...Зачѣмъ?-- Не знаю. Не смогу и не сумѣю отвѣтить на это, если только не признать за отвѣтъ короткое, упрямое и жадное слово -- хочу!
А колокола все перезванивали...
-- Ди-инь!-- коротко вскрикивалъ первый плачущій, дѣтскій и безсильный голосъ маленькаго колокола.
-- Дэ-энь!-- догонялъ его быстро второй -- голосъ колокола-отрока,-- и въ немъ уже слышалась просьба, мольба...
-- До-омъ...-- протестовалъ, нылъ и возвышалъ голосъ колоколъ юноша....
-- Бомммъ...-- спокойно и невозмутимо говорилъ свое "мнѣ все-равно" пожившій, усталый и ко всему уже равнодушный, большой, старый колоколъ...
Я оглянулся кругомъ, ища, словно, поддержки и точки опоры.
Вѣтрякъ на бугрѣ, за деревней, махалъ мнѣ призывно крыломъ, и -- что-то было очень знакомое въ этомъ... Меня потянуло вдругъ въ прошлое -- къ чему-то очень далекому, милому, въ дѣтскіе годы...
...Нѣтъ! это не то. Это давно ужъ прошло. И не тамъ надо -- не "въ прошломъ отвѣта искать невозможнаго"...
Полоска синѣющей дали метнулась въ глаза мнѣ... и -- тянула, звала и навѣвала красивыя грезы...
...Нѣтъ, нѣтъ! и не тамъ. Это -- красивая ложь-сказка, съ своимъ обычнымъ припѣвомъ:--
...завтра, завтра -- и все то же завтра
Скользитъ невидимо со дня на день
И по складамъ отсчитываетъ время...
Молодая и стройная вѣшка-ракита прошла мимо саней и потянулась ко мнѣ... Я равнодушно взглянулъ на ея неподвижныя, сѣровато-зеленыя вѣточки, съ коричневатыми, плотно сомкнутыми почками,-- и (странно!) меня поразила вдругъ и красота, и филигранность этой, прямо-ювелирной, отдѣлки...
...Какъ это красиво и просто! А мы и не видимъ. А, вѣдь, это въ своемъ родѣ -- шедевръ пластики! И все для того, чтобы отмѣтить изгибъ капризно-погнутой дороги. Да,-- и вотъ, она живетъ своей жизнью и у нея есть свое прошлое, своя біографія... Въ прошлую весну ее небрежно ткнули въ землю, возлѣ дороги; и она переболѣла, могла умереть, и засыхала уже; но во-время выпавшій дождь освѣжилъ и поддержалъ ее -- и она стала расти и жадно тянуться къ небу... Зачѣмъ? А такъ -- ни зачѣмъ. Затѣмъ, можетъ быть, чтобы проѣхавшій мимо и обронившій свой кнутъ мужикъ, на пѣгой, пузатой кобылѣ, выругался и сломалъ бы ее, чтобы погонять хворостиной худую лѣнивую клячу. И конецъ всѣмъ переживаніямъ ея. А они у ней есть. И она бы могла разсказать намъ о многомъ... О теплѣ и ласкѣ весенняго солнца. О радостномъ смѣхѣ весеннихъ грозъ, когда ливень смѣнялся ровнымъ и тихимъ дождемъ, и онъ -- при свѣтѣ вдругъ проглянувшаго солнца -- казался золотыми струнами неба, которыя рокотали послѣдними раскатами стихавшаго грома... О вечернихъ и утреннихъ зоряхъ. О высокой, тѣнистой ржи, вѣчно шепчущей о чемъ-то и волнующейся, какъ зыбкое море...О задумчивыхъ, темныхъ осеннихъ ночахъ, когда по ея пожелтѣвшимъ и опадающимъ листьямъ текли холодныя слезы осени... А потомъ -- все это смѣнилось холодной зимой; завыли метели; и вѣшка-ракита окостенѣла въ желѣзныхъ объятьяхъ мороза, который иногда словно влюблялся въ нее -- и убиралъ ее въ пышный уборъ серебристаго инея...
И развѣ это -- все?
И вотъ -- все это затѣмъ только, чтобы вѣшить кому-то дорогу!...
...Ну, ну,-- дальше!-- хихикали уже во мнѣ злобныя мысли.-- Смѣлѣй, смѣлѣй, договаривай! "Міръ если и имѣетъ оправданіе, то развѣ только эстетическое"... Или:-- "Венера Милосская, пожалуй, несомнѣннѣе римскаго права, или принциповъ 89-го года"... Или:-- "Я не жалѣю о двадцати поколѣніяхъ нѣмцевъ, потраченныхъ на то, чтобы сдѣлать возможнымъ Гете, и радуюсь, что псковскій оброкъ далъ возможность воспитать Пушкина"...
А вѣтрякъ на бугрѣ все еще махалъ мнѣ крыломъ и звалъ меня въ прошлое. А синяя даль все еще нашептывала мнѣ свое коварное -- "завтра"...
...Ди-инь... дэ-энь... до-онъ... боммм!...-- настойчиво и совсѣмъ о другомъ говорили колокола похороннаго звона...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .