А часъ спустя, я уже говорилъ съ крыльца сборной избы, обращаясь къ тысячной толпѣ, которая тѣсно окружала собой и крыльцо, и избу, и разливалась по выгону...
-- Господа! Я -- вашъ продовольственный попечитель. Я пріѣхалъ къ вамъ затѣмъ, чтобы разобраться въ вашей нуждѣ и назначить, кому изъ васъ выдавать казенное пособіе, кому -- нѣтъ. Небольшія деревни и села я обошелъ съ двора на дворъ. У васъ же я рѣшилъ поступить иначе. И вотъ почему. Начни я обходить ваше громадное село, я на это потратилъ бы не меньше недѣли (и даже больше, пожалуй); а самое главное -- путемъ осмотра вашихъ амбаровъ я ничего не узналъ бы. Всякій изъ васъ скоро смекнулъ бы -- въ чемъ дѣло, и заблаговременно попряталъ бы свой хлѣбъ и ввелъ бы меня въ заблужденіе. Поэтому-то я и рѣшилъ собрать сходку. Но вы видите: васъ очень много, а я -- одинъ. При всемъ моемъ желаніи -- переговорить съ каждымъ изъ васъ, я не могу этого сдѣлать. Предлагаю вамъ поступить такъ. Выбирайте изъ своей среды человѣкъ 30-ть,-- людей поумнѣй, понаходчивѣй, побывалѣй,-- людей, которые сумѣли бы отстоялъ ваши интересы. Съ другой стороны -- я обращаюсь и къ тѣмъ изъ васъ, кто въ пособіи не нуждается и даже не просятъ его, то-есть -- къ людямъ богатымъ, предлагая и имъ выбрать отъ себя человѣкъ 20-ть, для того, чтобы они, отстаивая свои интересы, помѣшали бы мнѣ, давать тому, кому давать не слѣдуетъ. Имѣйте въ виду, что интересы богатыхъ въ томъ -- чтобы меньше было взято казеннаго хлѣба, и вотъ почему: хлѣбъ этотъ не даровой его придется вамъ возвращать, такъ кашъ онъ дается вамъ заимообразно и подъ круговую поруку. И стало-бытъ, въ отвѣтѣ могутъ быть и тѣ, кто и не будетъ брать этого хлѣба, то-есть -- люди богатые. Противъ выдачи пособія они еще и потому, что раздача казеннаго хлѣба помѣшаетъ имъ сбывать неимущимъ свой хлѣбъ, и конечно (какъ это вы знаете изъ многократнаго опыта) -- въ три-дорога... Такъ вотъ: приглашая къ себѣ на совѣтъ и богатыхъ, я этимъ отнимаю у нихъ возможность потомъ говоритъ, что я давалъ зря, то-есть -- тѣмъ, кто былъ обходимъ. А съ другой стороны -- я помѣшаю и вашимъ выборнымъ кривитъ душой и толкать меня на то, чтобы давать тѣмъ, кому давать не слѣдуетъ. Быть же осмотрительнымъ (и скупымъ даже) при выдачѣ хлѣба мнѣ надо быть потому, что хлѣба этого немного, и стань мы его давать безъ разбора, намъ въ концѣ-концовъ нечего будетъ давать и тому, кому нечего ѣсть. Смотрите же: выбирайте съ умомъ и осмотрительно, чтобы потомъ на меня не пенять. Я лично никого изъ васъ не знаю, и что мнѣ скажутъ ваши выборные, то я и сдѣлаю. Вы поняли меня? Согласны вы съ тѣмъ, что я предлагаю вамъ?
Мнѣ отвѣтилъ ревъ голосовъ:
-- Согласны, согласны!
-- Все до нитки поняли...
-- Такъ и надо...
-- Чего жъ лучше!
-- Спасибо за дѣльныя рѣчи...
-- За думку о насъ...
Я поклонился и пошелъ въ сборную хату.
За окнами, какъ море, ревѣла толпа, выбирая своихъ трибуновъ... Поодаль, отдѣльнымъ кружкомъ, толпились богатые: и они выбирали...
Часъ спустя, въ избу вошли: староста -- бородатый, русый, статный мужикъ, среднихъ лѣтъ, и сельскій писарь -- красивый брюнетъ, съ мягкимъ выраженіемъ большихъ, умныхъ, карихъ глазъ. Его кто-то окликнулъ сзади,-- и я узналъ его имя. Его звали Ильичъ.
-- Ильичъ,-- обратился къ нему я:-- вы писали подворный списокъ?
-- Такъ точно,-- я.
-- Слушайте. Я не имѣю времени его провѣрить теперь, да и вообще -- провѣрять теперь уже некогда (пора выдавать); такъ что всѣ ошибки вашего списка,-- а онѣ вѣроятно есть,-- придется исправить при первой же выдачѣ хлѣба. Вы явитесь вмѣстѣ съ подводами, по моему вызову на мѣсто, и поможете мнѣ исправить ваши ошибки...
-- Слушаю-съ. Только врядъ ли тамъ есть ошибки. А впрочемъ, какъ знать, не заручусь! Гляди -- и обмахнулся какъ...
...Экая милая личность!-- подумалось мнѣ, глядя на это красивое и рѣдко-симпатичное лицо, и слушая его ровный и ласковый голосъ, съ мягкими грудными нотами.-- Какая уравновѣшенность и гармоничность душевная чувствуется за этимъ милымъ лицомъ... Интересно было бы знать, какъ слушаетъ онъ похоронный звонъ (а онъ, вѣроятно, умѣетъ дѣлать и это), и какъ бы это отнесся онъ къ "псковскому оброку" Пушкина, и противоположенію Венеры Милосской принципамъ 89-го года... Да, интересно бы...-- усмѣхнулся я.
А сходка все еще шумѣла за окнами,-- и въ хату къ намъ все еще доносился немолчный гулъ ея голосовъ, съ рѣзкими выкриками, то -- ругани, то -- названной фамиліи...
-- Староста! или -- поторопи ихъ...
Тотъ вышелъ, но сейчасъ же вернулся...
-- Что?
-- Выбрали... _
И правда: за окномъ позатихло. И въ комнату стали входить, одинъ за другимъ, выборные. За ними -- и просто любопытные. Просторная изба наполнялась все больше и больше. Становилось душно и тѣсно...
-- Э-э, господа!-- запротестовалъ я.-- Вѣдь, мы этакъ задохнемся...
-- Никакъ нѣтъ, ваше благородіе! Мы дверь запирать не станемъ: проносить будетъ... Ты ужъ сдѣлай милость: не гони насъ. Потому: смерть -- послушать хочется!-- взмолились въ толпѣ...
-- Хорошо. Только вотъ-что: станете шумѣть и разговаривать -- попрошу выйти...
-- Слова отъ насъ не услышишь! Ни жукнемъ. Какъ замремъ!
-- Посмотримъ. Ну, господа, выборные, а теперь приступимъ къ работѣ. Богатые! становитесь сюда -- направо.
Началось движеніе... И скоро съ правой стороны стола выстроился двойной рядъ бородатыхъ, характерныхъ лицъ. Все -- старики больше...
-- Э-эхъ-ма!-- послышалось сзади.-- Ихъ бы -- ощую...
Послышался сдержный смѣхъ...
-- Бѣдные! станьте сюда.
Опять движеніе... И такой же двойной рядъ выступилъ и слѣва. Здѣсь -- наоборотъ: преобладали молодые. Въ концѣ стола, дѣля на двѣ половины "правыхъ" и "лѣвыхъ", помѣстился староста, съ медалью на шеѣ.
Въ избѣ стало тихо.
-- Ну-съ, господа, прежде всего, я долженъ васъ познакомить съ общимъ положеніемъ дѣла...-- обратился я къ выборнымъ,-- и подробно имъ сталъ излагать объ ограниченности нашихъ средствъ и о горькой необходимости -- быть чѣмъ экономными при выдачѣ пособнаго хлѣба; въ виду чего Продовольственный Комитетъ и рѣшилъ ограничить эту выдачу извѣстнымъ контингентомъ лицъ, исключивъ всѣхъ тѣхъ, кто, въ той или иной формѣ, можетъ обойтись и самъ-по-себѣ рискуя хотя бы и расшатать свое благосостояніе въ борьбѣ съ голоднымъ годомъ... (Меня внимательно и жадно слушали.) -- Итакъ, господа, вы должны помнить, что всѣ тѣ кто имѣетъ покупную землю (хотя бы даже одну десятину); или запасъ хлѣба; или снятые душевые надѣлы, свыше извѣстной мѣры, судя по количеству душъ; или обезпечивающій: его промыселъ,-- всѣмъ этимъ лицамъ мы должны отказать въ пособіи, почему это такъ -- вы теперь знаете. Итакъ, приступимте,-- сказалъ я, раскрывая списокъ...-- Иванъ Горюновъ. Ну? Что вы мнѣ скажете: давать, или нѣтъ? Богатые!-- обратился я къ "правымъ".
-- Нѣтъ!-- отвѣтилъ мнѣ за всѣхъ приземистый и плечистый старикъ, съ голымъ, выпуклымъ черепомъ, изъ-подъ котораго лобныхъ костей котораго смотрѣли умные, сѣрые глаза.-- Нѣтъ!-- подтвердилъ еще разъ онъ, почесывая почти нетронутую сѣдинами бороду.-- Этотъ жиренъ. Обойдется...
-- Жиренъ? Но -- почему?
-- А потому, что съ достаткомъ... Лошадь вонъ, объ-осени, продалъ за сотенную... Обойдется!-- увѣренно рѣшилъ онъ.-- Такихъ -- да кормить! Они вѣдь не откажутся,-- давай только...-- Такъ, такъ...-- послышался желчный голосъ слѣва -- и впередъ, къ столу выступилъ худой и рябой, рыжебородый мужичонко, въ потертомъ полушубишкѣ, съ злобнымъ и саркастическимъ выраженіемъ зеленовато-сѣрыхъ, прекрасныхъ глазъ, которые заслоняли невзрачность лица и фигуры оратора.-- Попомни Бога, старикъ! Что говоришь-то, а?..
-- Что! Правду...
-- Правду! Ты съ ней уже давешъ разстрѣлся!-- сверкнулъ глазами оппонентъ и -- обернулся ко мы? (лицо его нервно подергивалось).-- Продать онъ -- продалъ. И сто рублей взялъ. Правда это. Да не вся. Она у нихъ, богатеевъ, правда всегда куцая... (Послышался смѣхъ.) -- Такъ и здѣсь. Изъ этихъ денегъ у него пятьдесятъ рублей въ недоимку зачли,-- разъ. За тридцать рублей онъ себѣ кобыленку купилъ, замѣсто проданной,-- два. А остальные двадцать рублей съ тѣхъ поръ (этому мѣсяца съ три ужъ) и проѣсть давешь пора. У него -- семья! Онъ -- самъ-семъ. Я знаю: сосѣдъ мнѣ...
-- Это хоть такъ!-- поддержалъ его староста.-- Теперь онъ ослабши. Давешь за хлѣбомъ по сусѣдямъ мотается. Што тамъ!
-- Такъ -- какъ же, старикъ?-- обернулся я къ "правому":-- а?
-- Дай, коли такъ,-- пожалъ онъ плечами.-- Ошибся я, стало... Всего не упомнишь!-- отвѣтилъ спокойно старикъ, съ той неподдѣльной искренностью, которая сразу вдругъ располагаетъ къ себѣ.
И правда: я сразу почувствовалъ, что я люблю уже этого умнаго и прямого старика, очень похожаго на графа Толстого.
Черкнувъ въ спискѣ "дать", я читалъ дальше:
-- Семенъ Гавриловъ. Этому какъ?
-- Ну, что-жъ, по-твоему, и этому, скажешь, давать -- а?-- спросилъ спокойно старикъ, метнувъ короткій взглядъ на своего оппонента...
-- Нѣтъ, не скажу! По-божьему говорить надо. Что ты -- какъ на удочку манишь? Не окунь, милый, не клюну!-- ѣдко отвѣтилъ тотъ, и -- смѣнивъ интонацію -- обернулся ко мнѣ.-- Этотъ въ силѣ: и такъ обойдется. Онъ-то суетится взять, да -- не къ чему это. Обходимъ.
-- Ну, вотъ же. Со мной, говоришь, правда разстрѣлись. А съ тобой: ты ѣдешь, а она на грядкѣ сидитъ. Тебѣ не къ лицу обмахнуться!-- усмѣхнулся старикъ.
-- Не такъ говоришь, старый!-- сверкнулъ глазами "трибунъ".-- Не на "грядкѣ", а на закоркахъ она у меня, правда, сидитъ; со мной о нуждѣ тужитъ, а такимъ, какъ ты, въ карманъ рубли суетъ...
Взрывъ смѣха покрылъ его рѣчь...
-- И пропади-жъ ты пропастью!-- послышалось сзади, изъ публики.
-- Вразъ Панфилыча срѣзалъ!
Я оглянулся на него. Въ сѣрыхъ глазахъ умнаго старика искрился смѣхъ: и онъ оцѣнилъ каламбуръ своего оппонента...
-- Съ нимъ только займись!-- пояснилъ онъ мнѣ добродушно.-- Востеръ...
-- Ему и названье по шерсти,-- ухмыляясь, сказалъ староста.-- Дворъ-то ихъ -- Остриковы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Работа продолжалась.
Подъ перекрестнымъ огнемъ спора сторонъ, въ лицѣ двухъ своихъ представителей -- приземистаго Панфилыча, съ умными сѣрыми глазами, и остроумнаго, желчнаго и ѣдкаго Острикова (остальные всѣ играли скромную роль хоровъ, давая въ нужныя минуты фактическіе матеріалы, которые формулировались ихъ главарями-ораторами),-- передо мною картинно развертывалось имущественное положеніе каждаго, внесеннаго въ списокъ. И я не могъ не видѣть, что оцѣнка, дѣлаемая здѣсь, исключала возможность ошибки. Въ самомъ дѣлѣ: всякій говорилъ на глазахъ у всѣхъ, и потому -- какъ бы онъ ни тяготѣлъ къ той или иной окраскѣ даннаго факта,-- онъ не могъ не считаться съ зоркимъ контролемъ, который (и онъ чувствовалъ это) довлѣетъ надъ каждымъ словомъ его. Когда попадалось въ спискѣ имя одного изъ присутствующихъ здѣсь, въ качествѣ выборныхъ "слѣва" ("правые" не брали пособія),-- тогда заинтересованный устранялся на-время отъ дебатовъ, съ обычной фразой: "глядите, старики!", и молчалъ до тѣхъ поръ, пока не приходили къ тому, или иному рѣшенію.
Живая и величавая картина этой совмѣстной работы трогала и волновала меня. Я чувствовалъ, что никогда не забуду -- ни эту душную и жаркую атмосферу избы, пропитанную запахомъ овчины и пота; ни эти ряды бородатыхъ -- молодыхъ и старыхъ -- лицъ; ни ихъ словъ, ни ихъ жестовъ; ни того трогательнаго чувства братскаго единенiя, которое, какъ никогда раньше, вязало меня въ одинъ общій кругъ интересовъ съ этой массой простыхъ и чуждыхъ мнѣ лицъ...
Въ концѣ списка, были вписаны женщины-одиночки: вдовы, сироты, солдатки. При имени одной молодой двадцатилѣтней солдатки-вдовы, молчавшій все время староста, видя, что дѣло клонилось къ тому, чтобы отказать ея встрепенулся и оживленно заспорили, настаивая на томъ, чтобы "дать"... Съ нимъ не соглашались и спорили...
Выслушавъ доводы сторонъ -- и за, и противъ -- я рѣшилъ ее вычеркнуть.
-- Э-эхъ-ма! напрасно...-- вздохнулъ грустно староста.
-- А что?-- заинтересовался я.
-- Да баба-то, ваше благородіе, такая, что... отдай все, и -- мало!-- воскликнулъ онъ -- и глаза его съузились...
Всѣ засмѣялись.
-- Вишь ты разжалобился!! Падокъ, одеръ, на бабъ-то!-- послышалось сзади.-- Онъ у насъ, ваше благородіе, ходокъ по этой части... На это его взять! Солдаткамъ да вдовамъ -- родной человѣкъ...
-- Во-на! Слово сказалъ -- и то привязались! Мало ихъ бабъ-то, читали по списку! Молчалъ вѣдь. А эту-то... Дюже ужъ она хороша, пусто ей будь! Эту -- и жалко стало. Право-ну,-- обратился ко мнѣ онъ:-- дать бы ей, а?
-- Ну, что жъ дѣлать!-- усмѣхнулся я.-- Какъ-нибудь обойдется...
-- Не горюй, малушка!-- саркастически утѣшили его сзади.-- Авось, и протерпитъ. Гладена такая -- хоть воду вози!
-- Вотъ, пуще -- о чемъ... Продышитъ! Што тамъ!-- судачила публика.-- Да и онъ тоже, заступа-то (не даромъ канючитъ!), не кинетъ! Она -- его, а онъ -- ее,-- уважутъ другъ друга...
Послышался смѣхъ...
-- Вишь, черти!-- дѣланно возмутился староста.-- Рады оболгать человѣка...
-- Что? Аль, жены испугался?
-- Чего жъ ее бояться? Не волкъ -- не съѣстъ!
-- Съѣсть-то не съѣстъ; ну, а за бороду, часомъ,-- обидитъ. А тебя -- прошлое дѣло -- есть, за что взять!-- не унималась публика...
-- А что, Панфилычъ,-- неожиданно спросилъ я:-- ужъ и правда -- не дать ли намъ этой бабѣ-присухѣ?
Подъ усами у старика что-то дрогнуло...
-- А что,-- сказалъ онъ:-- баба пріятная... Чего не дать? Хоть одну на заводъ пустимъ...
Взрывъ смѣха покрылъ его фразу...
-- Ахъ, ты старый-хрычъ! и онъ тоже расчухалъ!
-- Панфилычъ!? Онъ, малушка, глядитъ старичкомъ, а самъ съ ноготкомъ... Онъ обаполо и снохъ-то своихъ кочеткомъ ходитъ...
-- Эко, брехать-то!-- добродушно усмѣхнулся старикъ.-- Нашли на кого! Я и мышей -- тѣхъ не топчу давешь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Провѣрка закончилась.
Изъ пятиста дворовъ сто пятьдесятъ было вычеркнуто. А за остальными признали право на помощь, въ разныхъ подраздѣленіяхъ: кому -- когда... Большинству съ января; другимъ -- позднѣе; были и такіе, которымъ назначали съ мая и даже іюня...
Я всталъ и простился.
Градъ теплыхъ словъ сопутствовалъ мнѣ:--
-- Прощай!
-- Пошли тебѣ Богъ....
-- Любъ ты намъ сталъ...
-- По-душѣ пришелся...
-- Спасибо тебѣ!
Лошади тронули.
-- Прощайте, господа! Спасибо за теплый привѣтъ...
-- Про-ощай, Валентинъ Миколаевичъ! Ни въ жизнь мы теперь... потому...
Промерзшія лошади рвались впередъ -- и, за визгомъ саней по морозу, я не разслышалъ, что мнѣ кричали вдогонку...
А справа и слѣва мелькали огоньки нахохленныхъ подъ снѣжными шапками избенокъ. Но прихотливая греза теперь не звала ужъ за эти оконца. Красивая дымка мечты была уже порвана "тьмой низкихъ истинъ",-- и поэтичная красочность знакомаго пейзажа деревни, когда, "пронзая ночи тѣнь", любилъ и я
Встрѣчать по сторонамъ, вздыхая о ночлегѣ,
Дрожащіе огни печальныхъ деревень....--
красочность этого пейзажа поблекла и выцвѣла...
И я не сказалъ бы теперь, что
Съ отрадой, многимъ незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
Съ рѣзными ставнями окно...
И не сказалъ бы я потому, что нѣтъ этого "полнаго гумна" и этого окна, "съ рѣзными ставнями"; а если и есть, то все это принадлежитъ развѣ тому, кому жесткая "правда" деревни, сидя на закоркахъ у бѣдняка, съ нимъ "о нуждѣ тужитъ", а такимъ вотъ, какъ ты, "въ карманъ рубли суетъ"...-- О да!-- изъ-за этихъ оконъ на меня теперь глядитъ ни красивая гpеза,-- а--нужда, грязь, вонь, голодъ и страшная гримаса сифилиса... И всего этого не залѣчить не накормить и не вычистить... "мысль о "псковскомъ оброкѣ", которымъ былъ купленъ Пушкинъ, и о московскихъ и пензенскихъ оброкахъ, которыми были куплены Огаревъ и Герценъ (и развѣ; только они одни!),-- мысль эта сатанински скалила зубы -- и я растерянна смотрѣлъ въ глаза ей и замиралъ отъ отвращенія и ужаса... "ужасъ былъ въ томъ, что я... да,-- я ни за что бы не отдалъ (развѣ жъ это возможно!) ни "Съ Того Берега" Герцена; не могъ я отказаться и отъ музыки мысли и слова поэта-гиганта, который "памятникъ воздвигъ себѣ нерукотворный";-- въ душѣ у меня рыдалъ и короткій сонетъ болѣе скромнаго барда --
Свѣтить мѣсяцъ дальній,
Свѣтитъ сквозь тумана,
И лежитъ печально
Снѣжная поляна...
И длинная вереница сверкающихъ мыслей -- величайшихъ подвиговъ ума и чувства,-- и все это, купленное цѣною этихъ ужасныхъ "оброковъ",-- все это вставало предо мною, и я не могъ отказаться отъ нихъ, и въ то же время нѣмѣлъ и содрогался отъ ужаса передъ страшной цѣной... А коварная мысль скалила зубы и коварно шептала: "купишь, иль нѣтъ?"... На меня вопросительно смотрѣли голубые глазки дѣтишекъ темныхъ и душныхъ хатенокъ; страдальческія лица ихъ матерей, съ худыми впалыми грудями; голый черепъ горячешной больной запрокидывался ко мы? и косилъ страшно глаза... А коварная мысль скалила зубы и шептала мнѣ: "купишь, иль нѣтъ?"... "А если нѣтъ (демонически хохотала она) -- такъ растопчи ногами "нерукотворный" памятникъ Пушкина! порви книги Герцена! и поуничтожь все, что за ними...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Разъ... разъ... стукнули на ухабѣ сани...
Лѣвый пристяжной взыгралъ и вскинулъ задомъ...
-- Балуй, ты!-- окрикнулъ Сергѣй.-- Работы, шельмецъ, проситъ! Продрогли маленько... Валентинъ Миколаичъ!-- обернулся ко мнѣ онъ:-- аль ужъ погрѣть ихъ?
-- Да, да!-- радостно отозвался я.-- Подбодри насъ, Сергѣй Павловичъ... Скучно!
-- На отчаянность, стало быть?
-- На отчаянность!
-- Э-эхъ, вы, ми-и-лы-я!-- пѣвуче протянулъ Сергѣй груднымъ, мягкимъ теноромъ -- и отвелъ руку въ сторону...
Продрогшая тройка рванулась впередъ...
Бурые донцы по пристяжкамъ пошли полнымъ карьеромъ. "надъ Горбоносой (кобыла не знала сбоя) равномѣрно качалась дуга...
Комья снѣга неслись изъ-подъ ногъ пристяжныхъ и, разбиваясь о крылья саней заносили насъ снѣжною пылью... И было что-то упоительно-жуткое въ этой бѣшенной скачкѣ куда-то впередъ, по снѣжной равнинѣ, въ дыму вспыленнаго снѣга, съ отлетающими быстро назадъ тѣнями призрачныхъ вѣшекъ...
..."Куда? Съ какой цѣлью?" -- А никyда, и низачѣмъ, и только бъ впеpедъ, и такъ -- чтобы рябило въ глазахъ и спиралось дыханье... "все нипочемъ! И все можно! и --
...въ душѣ словно не было горя!