Часовъ въ восемь утра я былъ ужъ въ вагонѣ. Мнѣ предстояло проѣхать верстъ шестьдесятъ до уѣзднаго города, завернуть въ Управу по дѣламъ попечительства (что могло меня задержать часовъ до трехъ дня), и въ ночь выѣхать домой на своихъ лошадяхъ, которыя были мною нарочно задержаны въ городѣ. Одно только смущало меня: съ утра уже погода замѣтно хмурилась и обѣщала разыграться въ метель...
Такъ и случилось.
И какъ ни торопился я, а выбраться раньше четырехъ часовъ (то-есть -- когда ужъ стемнѣло), я, такъ-таки, и не управился... Мело. "ѣхать въ такую погоду было по меньшей мѣрѣ опрометчиво. Но и заставить себя провести еще одну ночь въ номерѣ -- я тоже не могъ, и -- поѣхалъ...
Кучеромъ на этотъ разъ былъ не Сергѣй (онъ былъ боленъ), а-- Тимоѳей Ивановичъ. Зима была снѣжная -- и съ Рождества уже ѣздили цугомъ. Разгонная тройка моя была настолько измаяна, что мы, какъ назло, были на вороныхъ,-- парой. Одинъ дышловой шелъ въ корни, а лѣвая пристяжная -- навыносъ...
-- Ну, что, Тимоѳей Ивановичъ, мететъ?-- спросилъ я, желая знать настроеніе кучера.
-- Да-съ...
-- Доѣдемъ мы?
-- А кто жъ его знаетъ! Какъ Богъ дастъ. Плохо будетъ -- въ Вязовомъ заночуемъ...
"Вязовое" (или иначе -- "Волчата") -- была деревушка въ оврагѣ, верстахъ въ десяти отъ города, и проѣхать до ней по хорошо провѣшенной дорогѣ было нетрудно; а--тамъ...
...А тамъ -- видно будетъ!-- рѣшилъ я, садясь въ сани.
Выѣхали. Въ городѣ, за постройками, трудно было судитъ о погодѣ. Мело; шелъ снѣгъ; но въ общемъ -- казалось терпимо. И только выбравшись на просторъ снѣжной равнины, мы стали лицомъ къ лицу съ снѣжной бурей... Метель оказалась сильнѣй, чѣмъ мы о ней думали. Бѣлогривые вихри, шипя и крутясь, со стонами неслись куда-то въ пространство, поперекъ накатанной, бойкой дороги, жадно слизывая заносы, и -- это насъ и ободрило -- ѣхать было легко. Уносная лошадь шла ровнымъ галопомъ и -- сбиваясь съ дороги -- вязла въ снѣгу и -- сразу опять находила дорогу...
Темно было. И метель замѣтно усиливалась...
...Нѣтъ, ѣхать опасно,-- рѣшилъ я.-- Переждемъ въ Вязовомъ...
Меня особенно смущала уносная лошадь -- Грачикъ. Молодой, горячій и нервной, онъ никогда еще не былъ въ такой отвѣтственной роли -- вожатаго,-- и мы не могли на него положиться. Иное дѣло -- бурый донецъ изъ разгонной тройки. Тамъ нечего было бъ бояться! Это былъ бывалый и опытный конь, видавшій всякіе виды, и его не смутили бъ метель и заносы...
...Да, да, переждемъ въ Вязовомъ,-- рѣшилъ я опять, глуша въ себѣ мысль о непріятности этой ночевки...
Но (какъ и всегда это бываетъ), спустившись въ оврагъ -- гдѣ стало вдругъ тихо,-- и оглянувъ непривѣтныя, вихрастыя хатенки съ темными дырами черныхъ оконъ (за ними ужъ спали), и ясно представивъ сибѣ всю неприглядность ихъ обстановки -- грязь, духоту,-- я снова рѣшилъ про себя, что -- лучше поѣдемъ... А тутъ еще (словно, дразня насъ) съ горы спускался обозъ, гнали гуртъ купленныхъ гдѣ-то воловъ... И мысль о томъ, что -- "ѣдутъ же люди",-- она толкнула впередъ насъ -- въ объятія темной, суровой, разгнѣванной ночи...
-- Ну, какъ, Тимоѳей Ивановичъ, ѣдемъ?-- все же спросилъ я.
-- Да оно, будто, того... глядѣться -- потишило...
Очевидно, тянуло домой и его...
Я ничего не отвѣтилъ -- и онъ послалъ лошадей...
Но, выбравшись изъ затишка оврага въ поле и вскочивъ на бугоръ, мы снова встрѣтили ту же метель и ту же суровость окутанной мракомъ снѣжной пустыни. Темнѣй только было, да вѣтеръ закашивалъ взадъ и словно гналъ насъ все дальше и дальше -- впередъ...
-- Э-эй!-- покрикивалъ Тимоѳей Ивановичъ, бодря лошадей; а самъ ужъ давно превратился въ какой-то безформенный комъ, весь запушенный снѣгомъ...
Я напряженно слѣдилъ за направленіемъ вѣтра, за дорогой и за уносной лошадью, которая (то -- справа, то -- слѣва) выступала въ ракурсѣ изъ-за коренной, смотря по тому -- куда загибалась кривая дороги...
Мѣшающаяся темнота снѣжной ночи утомляла глаза. Это была какая-то бѣлесоватая, туманная муть, съ темными волнами мрака, который то вдругъ надвигался вплотную -- я ничего было не видно, то его вдругъ относило куда-то -- и становилось виднѣй: ясно чернѣла навстрѣчу идущая вѣшка, подбитая бурей; выступала кривая дуги, заиндевѣлая грива и хвостъ коренной; трепетала постромка уносной... А тамъ -- и опять: ночь куталась въ темную тогу -- и саванъ снѣга вдругъ выцвѣталъ, и все тушевалось, и сливалось на мигъ съ общимъ фономъ...
Черная и длинная полоса неожиданно выступила вдругъ впереди насъ и приближалась къ намъ...
-- Что это?-- спросилъ я.
-- Обозъ...
Да, правда -- это былъ обратный обозъ порожнемъ, подводъ въ пятьдесятъ, если только не больше. Мы поровнялись. Обозъ ѣхалъ рысью. Равномѣрно раскачивались широкія, низкія дуги. Заносились хвосты лошадей вѣтромъ въ сторону. Нахохленныя фигуры крестьянъ, прикрытыя зипунами, рогожей, а то и просто веретьемъ, сидѣли спиной къ вѣтру и заносились сплошь снѣгомъ... Многіе спали.
-- Вотъ -- и попутчики...-- сказалъ я.
-- Да. Надо только спросить -- куда ѣдутъ (на Поляну или Сосновку), чтобъ не отбиваться отъ нихъ...
Мы стали объѣзжать, обгоняя подводы...
-- Ребята-а! чьи вы?-- окликнулъ разъ и другой Тимоѳей Ивановичъ.
Одна изъ фигуръ оглянулась и -- не отвѣтила.
Онъ повторилъ свой вопросъ.
Кто-то крикнулъ, но -- что?-- мы не разслышали: вѣтеръ унесъ его крикъ...
-- Старички-и! куда ѣдете? На Сосновку али Поляну?-- измѣнилъ свой вопросъ Тимоѳей Ивановичъ.
И мы, едва-едва (отъ послѣдней подводы) добились отвѣта:
-- .. а-ану!-- донеслось изъ-подъ вѣтра...
-- На Полянy, вишь... Досада!-- ворчалъ Тимоѳей Ивановичъ.-- Несетъ же нелегкая! Право...
Дѣло въ томъ, что на большомъ -- двадцати-верстномъ -- пролетѣ, считая отъ Вязового до двухъ названныхъ селъ, какъ-разъ посрединѣ, дорога двоилась "развилкомъ" и шла: на Поляну -- глухая и плохо наѣзженная, и на Сосновку -- "ѣздовитая", бойкая. И вотъ -- не желая отбиваться отъ обоза -- намъ предстояло свернуть на Поляну...
А отбиваться было опасно. Метель все разыгрывалась. Снѣжные смерчи вздымались, крутились въ обступающей насъ бѣлесоватой мглѣ и съ воплями неслись куда-то въ пространство...
Мелькнули кустики, забитые снѣгомъ. Это былъ давно ужъ оставленный пустырь -- Хороводины-Дворики -- отъ которыхъ остались только слѣды.
Мѣсто это почиталось "недобрымъ": здѣсь "останавливали". И правда: чѣмъ-то пустыннымъ и жуткимъ вѣяло отъ этого, кѣмъ-то брошеннаго, опавшаго въ лощину пустыря, надъ которымъ сейчасъ голосила о чемъ-то метель... Кто жилъ здѣсь? Отчего онъ ушелъ? И невольно хотѣлось вдругъ думать, что не отъ счастья уходятъ...
Проклятое мѣсто осталось за нами. Еще съ версту -- и дорога двоилась.
Вотъ -- и знакомая, примѣтная вѣшка. Отъ нея и шелъ свертокъ...
-- Куда жъ мы свернемъ -- на Поляну?-- спросилъ я.
-- На Поляну. Отбиваться отъ обоза опасно. мететъ...
-- Но, вѣдь, тамъ теперь вовсе забита дорога...
-- Съ обозомъ не страшно. Все -- люди...
Уносная лошадь тянула направо -- по торной дорогѣ... Тимоѳей Ивановичъ свернулъ влѣво. Лошадь осѣла въ сугробъ -- поборолась -- и... уступила, понявъ, что свернули... Полозья саней зашуршали вдругъ по сугробистой, снѣжной дорогѣ, вталкиваясь въ переносы и дымя снѣжной пылью... Лошади вязли въ снѣгу -- и трудно было рѣшить: по дорогѣ мы ѣдемъ иль сбились?...
...Нехорошо!-- подумалось мнѣ.
-- А не свернуть ли назадъ намъ?-- сказалъ я.-- Здѣсь плохо...
-- Разу ѣхать нельзя! Не то по дорогѣ, не то -- цѣликомъ...
-- Такъ свернемъ, пока есть еще время!
Онъ задержалъ лошадей и -- оглянулся назадъ...
-- Э-эхъ-ма, натворили мы дѣла! Обоза-то нѣтъ! За нами всего двѣ подводы...
Къ намъ подошла заиндевѣлая фигура, покрытая снѣгомъ.
-- Чаво стали? Аль сбились?
-- Вертать надо. Вотъ-что...
-- А что же, по горячему слѣдку и свернемъ. Тутъ недалече... И мы такъ-то мекаемъ теперь -- на Сосновку...
-- То-то -- "мекаемъ"! Спрашивалъ, кажется! Какой-те дьяволъ оретъ -- "на Поляну"...
-- Э, другъ! Полянскіе мы. Ну? Пытаешь -- "куда, дескать?" -- я и скaзался...
Что-то знакомое было въ этой фигурѣ. Она надвинулась ближе --
-- Постой-ко-съ... Тимоха! Ты, чтоль? Вѣдь, што такъ-то, а! Валентинъ Миколаичъ, батюшка, вы?...
-- Да ты-то -- кто?-- удивился я.
-- Аль не признали? Анисимъ дѣдъ! караульщикь вашъ... (Вѣтеръ мѣшалъ ему говорить).-- Я, стало быть, отпросись онамедни у городъ... Ну... Невѣстка къ сыну скучала проѣхать -- провѣдать... Ну... А я и повезъ. Она, стало быть, погостить тамъ осталась. А я -- ко дворамъ... Да вы -- што? И сзади, вѣдь, наши: Гурьянычъ (молотилку торговать въ городъ ѣздилъ), и Харланычъ съ нимъ -- за мастера, зли совѣта...
Подошелъ и Гурьянычъ.
Это былъ высокій, сутулый старикъ, энергичный и умный.
-- Вѣдь, что такъ-то! Вѣкъ живи, а дуракомъ помрешь... Все -- черезъ чорта этого стараго!-- пенялъ онъ на дѣда Анисима.-- Я-то, грѣшнымъ дѣломъ, вздремнулъ. А Харланычъ и давешь мышей ужъ не топчетъ. А онъ (умнѣй-то его не нашлось!) впередахъ -- вожатымъ поѣхалъ... И гляди на него! Завелъ! Вѣдь, стало, ослѣпъ, старый чортъ: эти не видать -- а еготѣто несутъ дороги прокладывать! (Онъ помолчалъ.) -- Ну, что жъ теперь? Надо вертать. Тутъ до свертка съ версту -- не больше... А тамъ -- на Сосновку.
Мы повернули.
Но отыскать свертка намъ не пришлось. Нашъ слѣдъ замело -- и мы сбились. Опять повернули назадъ -- и попытались ѣхать по-вѣтру, который былъ справа, надѣясь прибиться къ Полянѣ... Но я сразу замѣтилъ, что мы крутимся ломанной линіей. Западетъ вѣтеръ -- и намъ начинаетъ казаться, что мы уже стали подъ вѣтеръ. Повернемъ -- и смотришь: вѣтеръ прямо въ лицо. Опять -- поворотъ. Мы остановились и подозвали Гурьяныча.
Потолковавъ, мы рѣшили ѣхать подъ вѣтеръ, чтобъ держаться одного направленія...
-- Какъ-ни-какъ, а--прибьемся куда...-- сказалъ онъ.-- Что жъ теперь дѣлать! Пришлись, видно, вдоль по-ночи...
Тимоѳей Ивановичъ перекрестился и -- тронулъ. Поѣхали. Ѣхать подъ вѣтеръ было удобнѣй: тише, теплѣй, да и легче,-- косматая вьюга насъ словно вела... Мы подвигались шагомъ. Да,-- ночь длинна -- и надо было беречь конскія силы. Жутко было. Мрачная картина метели навѣвала нехорошія мысли... Возможность загрузнуть въ лощинѣ, а нѣтъ -- угодить въ глубокій оврагъ, изломавъ лошадей и себя,-- все это вносило и страшную нотку въ это движенье куда-то впередъ -- къ невѣдомой цѣли... Шипятъ снѣжные смерчи. Колышатся сани. Шуршитъ подъ полозьями. Дымитъ снѣжной пылью...
Долго прошло такъ.
Я сталъ дремать.
Иногда мы останавливались -- и давали вздохнуть лошадямъ (и эти минуты были самыми худшими: онѣ говорили о нашемъ безсиліи и нашей затерянности), и снова -- трогались въ путь...
Тимоѣей Ивановичъ слѣзалъ иногда съ козелъ и шелъ сбоку, опираясь о сани,-- онъ грѣлся...
Я опять сталъ дремать...
Помню: я видѣлъ гдѣ-то картину. Метель. Ночь. Бѣгутъ снѣжные вихри. И на опушкѣ лѣса -- неподвижно стоитъ заблудившійся всадникъ, въ шеломѣ и кольчугѣ стрѣльца. Усталая лошадь низко уронила голову -- такъ, что длинная грива касается самаго снѣга. Опустилась на грудь и понурая голова всадника. Силъ больше ужъ нѣтъ. Пѣсня спѣта... Помню: такъ называлась эта картина. Я вспомнилъ эту картину -- и задумался. Мы стояли. Усталыя лошади уронили гривастыя головы. Шипѣли снѣжные вихри... Насъ заносило снѣгомъ....
...Неужели?-- подумалъ я.-- Неужели и мы, и я -- иллюстрація къ этой картинѣ? Не думаю...
Мнѣ вспомнилась Плющикъ.-- "Нѣтъ, до-свиданія, Абашевъ!" -- говорила она -- и я вижу ее, какъ живую. Свѣтъ сзади золотилъ ея свѣтлые волосы. Она стоитъ, опираясь о дверь, и говоритъ эту фразу...
...О, нѣтъ!-- колыхнулось во мнѣ.-- Это -- ложь! Моя "пѣсня" не "спѣта.",-- я долженъ слышать конецъ этой пѣсни. А потомъ -- все, что угодно! Вѣдь, рано -- поздно, а -- "вьюга слѣдъ завѣетъ мой"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Валентинъ Николаевичъ!
-- Что?-- сразу очнулся я.
-- Вонъ -- что-то чернѣетъ... Смотрите!
-- Да. Но -- что?
-- А Богъ его знаетъ!
Ближе-ближе -- и мы съ трудомъ, черезъ сугробы, прибились къ опушкѣ лѣса...
-- Гдѣ это мы?-- спросилъ я.
-- А кто жъ его знаетъ...
Подошелъ и Гурьянычъ.
-- Ну, слава Богу,-- прибились...-- сказалъ онъ.-- И пора: лошади вымахались. Ваши-то ѣхали бъ! А наши: еще бы немного -- и стали... Ну, что жъ теперь! Трогайте въ лѣсъ. Тамъ тише. И заночуемъ тамъ. Костеръ разведемъ... А то -- остыли дюже... Ѣзжайте...
Лѣсъ начинался кустарникомъ и, разступаясь дальше въ поляны, давалъ намъ возможность въѣзжать въ него глубже и глубже... Метель сразу притихла. И только вверху гулко шумѣли макуши лѣса, подъ напорами вѣтра. Колоннады деревьевъ обступали насъ справа и слѣва, и то -- замыкали намъ путь, то -- опять разступались... Съ опушки было снѣжно -- и мы едва-едва подвигались впередъ; а дальше -- снѣгъ былъ не глубже колѣнъ лошади и мы свободно въѣзжали все дальше и дальше...
На одной уютной полянкѣ, у стога сѣна, мы остановились.
-- А знаете -- гдѣ мы?-- подошелъ къ намъ Гурьянычъ.-- Вѣдь, это -- Колабинскій лѣсъ. Вонъ, вѣдь, куда угодили! Близко!... Я здѣсь, доводилось, бывалъ. Озапрошлымъ лѣтомъ мы съ сватомъ здѣсь валъ на толчею выбирали. Его было (лѣсъ-то) стали сводить, и въ тѣ же поры и окоротились. Колабинъ-то самъ померъ, а наслѣдники -- дѣлиться затѣяли. И пока -- что, окоротились... Тутъ и караулка была. Не въ память мнѣ только -- на той ли сторонѣ, за оврагомъ, тутъ ли гдѣ... Катъ ее знаетъ!
-- А зачѣмъ она намъ? Мы и такъ обойдемся,-- сказалъ я.
-- Во-та! Какъ запалимъ костеръ (аль дровъ не хватило!), и хата твоя не нужна... Теперь-то мы жители. Оглянулся Господь...
И правда: часъ спустя, лѣсъ сталъ неузнаваемъ.
Посреди поляны ярко пылалъ костеръ. У стога съ сѣномъ, раздѣленные розвальнями, стояли вороные въ попонахъ. Вправо отъ костра, тоже -- у розвальней, приткнулись крестьянскія лошади, жадно хватая вкусное сѣно, котораго было -- сколько угодно. За стогомъ нашли небольшую копешку (остатокъ) -- и разобрали ее. Вокругъ костра, на мягкихъ охапкахъ сѣна, сидѣли три старца -- Харланычъ, Гурьянычъ и дѣдъ Анисимъ. Тимоѣей Ивановичъ возился съ дровами. Я сидѣлъ на охапкѣ сѣна, на разосланномъ мѣховомъ одѣялѣ изъ саней, которыя стояли у меня за спиной,-- и я могъ, опираясь о нихъ, принимать самыя удобныя позы. Отъ костра было такъ тепло, что я сбросилъ доху и остался въ одномъ тепломъ пальто. И все-таки было жарко. Крестьяне поснимали свои зипуны и остались въ однихъ полушубкахъ. Одинъ только дѣдъ Анисимъ, который сильно продрогъ, не снималъ зипуна, съ приподнятымъ колянымъ воротникомъ,-- и это придавало ему сходство съ бояриномъ.
Все устроилось лучше, чѣмъ мы могли ожидать...
У меня былъ коньякъ и ящикъ съ краснымъ виномъ. Нашлась и закуска: сыръ, колбаса и сардины. И сардины и сыръ (особенно -- послѣдній) были отвергнуты и забракованы, какъ "господская харчь". Колбаса же понравилась. У Тимоѳея Ивановича нашелся кусокъ сала изъ дому. У Гурьяновича -- булки и огромныя селедки ("кобылы"),-- онъ везъ ихъ въ гостинцы изъ города. Дѣдъ Анисимъ купилъ въ городѣ двѣ чайныя чашки,-- и онѣ послужили намъ рюмками. Одну изъ нихъ (съ красными цвѣточками) уступили мнѣ; другая -- пошла "вкруговую"... Красное вино встрѣтило общій протестъ. Зато -- коньякъ произвелъ впечатлѣніе и очень быстрое дѣйствіе...
Языки развязались.
-- Во!-- хрипло смѣялся Харланычъ.-- Какъ свадьбу играемъ!.. И што, такъ-то, братцы мои милостивые, совсѣмъ было помирать собрались -- и глядь: вонъ оно какъ обернулось. Гуль ужасный открыли... Видно: гдѣ найдешь и гдѣ потеряешь -- до вѣка-вѣшнаго никто объ этомъ не скажетъ. Думаешь -- такъ, а она -- вонъ -- куда выйдя... Ужасное въ этомъ затменіе есть...
Харланычъ--мой давній пріятель. Этотъ кряжеватый, малорослый, сѣдой старичишка большимъ былъ художникомъ и философомъ. Онъ былъ бондарь, столяръ; пиликалъ на самодѣльной скрипкѣ; былъ рыболовъ, пчеловодъ и страстный ружейный охотникъ... Заостренная, сѣдая и стертая на одинъ бокъ бороденка его; длинные (скобкой), бѣлые, какъ лунь, волосы; мясистыи, съ горбиной, носъ и большіе, асимметричные глаза его,-- все это дѣлало его очень похожимъ на породистаго француза. Гурьянычъ былъ совсѣмъ въ другомъ стилѣ. Высокій, худой, смуглый, какъ цыганъ, съ длинной, сѣдой бородой и коротко, по-татарски, подстриженными усами, черноглазый, въ кудряхъ, онъ выглядѣлъ юнымъ и бодрымъ, несмотря на свои преклонные годы. Ему (какъ и Харлановичу) было подъ-семьдесятъ... Дѣдъ Анисимъ,-- похожій сейчасъ на боярина,-- былъ небольшой старичокъ, съ сивой бородой и небольшими, лукавыми, свѣтлыми глазками. Сейчасъ онъ ободрился. Ошибка его съ дорогой и бѣда этой ошибки такъ неожиданно и такъ удачно закончились... Онъ обогрѣлся, успѣлъ захмелѣть отъ выпитыхъ "порцій" и пересталъ быть предметомъ всеобщаго озлобленія...
-- Ты говоришь -- "гуль"?-- смѣялся Гурьянычъ.-- А, вѣдь, это онъ, домовой (указалъ онъ на дѣда Анисима), гоститъ насъ сейчасъ. Велъ-велъ, да и завелъ къ себѣ въ гости... Гляди, ужъ -- не лѣшій ли онъ? Право-ну! Вишь -- въ какія палаты закликалъ! По-царски живетъ, пусто ему будь... Гляди-ко-съ, распространился какъ: хоромы -- и глазомъ не окинешь! Да и гоститъ -- не скупится... Ну-ка, Тимоха, налей-ка намъ, братъ, господской наливки...
-- Ну, и наливка!-- крякнулъ Харланычъ.-- Духъ альни перехватываетъ... Ужасную крѣпость имѣетъ! А ты, пріятель,-- обратился ко мнѣ онъ:-- какъ? опять свою красную? Кинь ты ее, пусто ей будь! Ей только пузо проквасишь... Ты лучше -- "конька" этого дирябни... Какъ его звать-то?
-- Конька...-- залился Гурьянычъ.-- Съ этимъ "конькомъ", ты и самъ о четырехъ ногахъ станешь...
-- А што я скажу!-- отозвался и дѣдъ Анисимъ.-- На што ужъ я, скажемъ, остылъ -- а какъ дирябнулъ "конька" -- какъ у печку залѣзъ! Такъ вотъ по табѣ и идетъ, и идетъ... Какъ огнемъ, скажи, палитъ. По всѣмъ сухожильямъ разлился...
Бѣгучее пламя костра скользило по лицамъ, бросая на всѣхъ насъ кровавые, яркіе блики...
Я оглянулся кругомъ.
Лѣсъ, словно, вздрагивалъ, двигался и трепеталъ сѣтками путанной тѣни... А вверху -- все еще роптали макуши, по которымъ бѣжала косматая вьюга, пороша на насъ изрѣдка снѣгомъ...
Безсонная ночь въ номерѣ, холодныя объятія метели, выпитое вино, фантастическая картина этого освѣщеннаго огнемъ костра лѣса,-- все это натянуло мнѣ нервы, и я словно терялъ временами сознанье дѣйствительности и жилъ въ какомъ-то сказочномъ мірѣ сна, грезы или бреда... Полулежа на тепломъ мѣховомъ одѣялѣ, потягивая красное вино и заѣдая его сыромъ, я -- обогрѣтый костромъ -- переживалъ рѣдкія въ жизни минуты блаженнаго состоянія довольства и счастья...
...Поистинѣ,-- думалось мнѣ,-- лѣшій зазвалъ насъ въ гости и устроилъ намъ пиръ...
-- Старикъ!-- обратился я къ дѣду Анисиму.-- Скажи мнѣ... Гурьянычъ вонъ шутитъ, что мы забрались въ лѣсъ къ лѣшему (оно, поди, и правда такъ!). Скажи мнѣ: доводилось тебѣ видать когда лѣшагo?
-- Лѣшаго?
-- Да.
-- Нѣтъ, врать не хочу: николи не видалъ. А вотъ -- "оборотня",-- этого видѣлъ. Привелъ Богъ...
-- Какъ же такъ? Разскажи-ка...
Дѣдъ Анисимъ присѣлъ на колѣнки, скинулъ зипунъ, закурилъ трубку, сплюнулъ и -- началъ:
-- Да... О-за-прошлымъ, стало быть, лѣтомъ дѣлили луга мы. Ну (дѣло извѣстное!),-- ведерочку, другую. Зашиблись маленько. Да и пошли по домамъ. А дѣло-то -- о-полъ-ночь. Да. Идемъ, стало быть, мы -- я да сусѣдъ. Шли, шли -- возьми ды сядь...
-- Это зачѣмъ же?
-- Покурить заманулось. Глядь: откуда ни возьмись -- собака бѣлая.
Бѣжитъ -- какъ рукой кинуть. Я -- попнись за хворостинкой, да и кинь у нее... Она, стало быть, обернулась ко мнѣ и не то, чтобы гавкнула, а -- молчкомъ этакъ: ляскъ-ляскъ... и -- побѣгла.-- "Эхъ,-- говоритъ,-- кумъ Анисимъ (сусѣдъ-то), зачѣмъ ты его трогалъ? Нехай бы бѣжалъ. Это,-- говоритъ,-- не простая собака".-- Какая, говорю, не простая? Это -- Тихона Акиндиновича кобель бѣлый съ мельницы.-- "Нѣтъ,-- говоритъ,-- ни въ жизть такъ простая собака ляскать не станетъ! Напрасно ты трогалъ"...-- Да... Погуторили такъ-то, да и пошли огородами, задами. Ему, стало быть, раньше меня у лазъ надо было свернуть, черезъ окопъ. А мнѣ-то -- пойтиться еще... Иду, это, я -- глядь: а онъ вотъ -- онъ -- вотъ! Бѣ-ѣлай! Ка-акъ сигнетъ на меня... и -- окорячилъ... Я -- тyда, я -- сюда... Хоть ты -- что! Ну, а я хучь уробѣть-то -- уробѣлъ, а не дюже. Знаете: выпивши... А вино -- оно, вѣдь, смѣнитъ. Да. Поботался-поботался съ нимъ -- да и давай поливать его козыремъ... А онъ этого смерть не любитъ. Чтожъ вы думаете? Засовѣстился. Ерзъ съ меня -- и покатилъ къ низу... къ рѣкѣ... И-и собаки за нимъ загомѣли... Да. А старуха моя,-- знаетъ, что съ сходки приду я самъ-другъ (выпивши),-- стоитъ и караулитъ меня. Слышитъ, это,-- матюкаюсь я... Ну -- думаетъ -- съ сycѣдoмъ, поди, мой занялся... Я иду -- а она навстрѣчу:-- "Съ кѣмъ это ты,-- говоритъ,-- Анисимушка, матюкаешься?" -- Ну, говорю, съ-кѣмъ-ни-съ-кѣмъ -- мое дѣло!-- Да. Легли спать мы. Она то, стало быть, въ пунькѣ; а я -- на телѣгѣ...
-- Что жъ, такъ?-- вставилъ Гурьянычъ.-- Съ бабой -- теплѣй бы...
-- Пропади она пропастью! Не старые годы. Милый! тогда, вѣстимо, дѣло суетное: манулось... А теперь-то (былъ конь -- да съѣздился!) -- на то-то она мы? сдалась! Блохотою травить? Онѣ, вѣдь, бабы эти (пусто имъ будь!) -- дюже блошливыя...-- пояснилъ мнѣ дѣдъ Анисимъ.-- А я на это, прошлое дѣло, скученъ. Ужъ, нешто, нешто, когда обмишунюсь -- она присусѣдится. А то -- меренкомъ больше... (Онъ запнулся).-- О чемъ это я? Да! Легли спать. А онъ и пошелъ чередить! Зашелъ, это, на дворъ и -- ну... осерчалъ. А они на это дюже обидчивые. Незымъ ты его -- и онъ тебя пальцемъ не тронетъ. А поскучалъ чѣмъ ему -- онъ и того... откликнется! Да. За-то-то-четъ, за-то-то-четъ моя кобыла -- жалко мы? ее станетъ! Клянусь на дворъ -- никого нѣтъ, кобыла только стоитъ -- боками носитъ... Что жъ вы думаете? Замордовалъ, вѣдь, за ночь кобылу: въ чемъ только духъ,-- вразъ перепала. Съ тѣхъ самыхъ поръ -- не пошла и не пошла въ руку! На Семикъ, стало быть, свелъ на базаръ и -- смѣнялъ, ухо-на-ухо... Меренка, подлѣточка, присмотрѣлъ сабѣ. Да. Вотъ, вѣдь, какія дѣла, часомъ, бываютъ!-- закончилъ Анисимъ и завозился съ трубкой...
-- А что такое оборотень?-- спросилъ я, стараясь вызвать его на разсужденія по этому поводу.
-- Какъ: что? А нечистъ... Знаете: мать ли дитя родное свое проклянетъ; самъ ли кто на себя руки наложитъ (разно бываетъ). Ну, земля не принимаетъ -- онъ и скучаетъ въ могилѣ. Скинется чѣмъ и балуетъ... А то (бываетъ и это): и такъ мертвецы ходятъ. Эти больше изъ тѣхъ, кто колдовствомъ занимался, "зналъ". У насъ (разскажу я вамъ) что разъ случилось.. Поѣхалъ бы,-- я ли, другой кто -- въ извозъ. А сусѣдъ его въ тѣ поры -- случись -- и помри. Сколько сгодя, ѣдутъ подводы обратно. Добрались къ селу онѣ -- ночь. Ну, одинъ по одному, разбрелись по дворамъ -- кто куда... Остался одинъ -- самый дальній (тотъ-то -- о которомъ говорю я). Ѣдеть сабѣ -- глядь: сусѣдъ по дорогѣ идетъ.-- Здорово!-- "Здорово,-- говоритъ.-- Подвези меня, братъ, до избы".-- Садись.-- Тотъ, стало-быть, сѣлъ. А этотъ -- ѣдетъ, и ѣдетъ. Только видитъ, что лошадь больно надсадно везетъ... Да. Доѣхалъ къ избамъ.-- "Ну,-- говоритъ,-- спасибо, малушка, что подвезъ!" -- слѣзъ и пошелъ къ себѣ въ хату. И этотъ -- домой. Нуу -- тары-бары: такъ, и такъ, говоритъ, ѣхалъ -- сусѣда подвезъ.-- "Какъ: подвезъ?" -- Такъ и такъ, говоритъ (называетъ тамъ -- Сидоръ, Иванъ ли).-- Да онъ померъ! Вчера хоронили"... Онъ и глядитъ... Вотъ, вѣдь, еще што бываетъ! Извѣстно: люди разные есть. На свѣтѣ поживешь -- всего повидаешь...
Старикъ помолчалъ -- поискалъ что-то въ памяти -- и усмѣхнулся...
-- А то разъ -- что... Жилъ къ примѣру, малый въ работникахъ. Мнѣ и сказывали -- кто, да забылъ (это у насъ недалечѣ -- въ Толстомъ-Колодцѣ случилось). Да. На барскомъ дворѣ. Ну, живешь, скажемъ, не нынче -- завтра, а всѣхъ въ лица признаешь. Какъ вотъ я бы теперь: живу у вашей милости -- всѣхъ знаю. Такъ и онъ. Да. Жилъ-жилъ, возьми и сойди съ мѣста. Туда-сюда, въ тѣ -- края, скажемъ хаживалъ. А сколько сгодя доведись ему, малому этому, домой о-полъ-ночь ѣхать. Ѣдетъ -- сабѣ -- пѣсенки потонакиваетъ... Глядь: старушонка идетъ-ковыляетъ. Поглядѣлъ-поглядѣлъ онъ -- знакомая, быдто. Онъ, такъ-то съ телѣги посунься къ ней -- глянуть... Правда -- знакомая: нянька съ барскаго двоpа, гдѣ жилъ, то-то, онъ,-- Савелиха, ты?-- "Я,-- говоритъ,-- дѣточка. Аль, призналъ?" -- Призналъ.-- "Ну коли такъ, подвези,-- говоритъ,-- меня до деревни: измаялась".-- Садись!-- Да. Она пpиткнулась на грядку -- сидитъ и молчитъ. А у малаго-то мысль и мелькни: чтой-то слухъ, будто, выходила что она померла... То-то, дескать, народъ-то -- чего не натешетъ!-- "Савелиха, говоритъ, а я-то ужъ думалъ, что ты померла!-- "Померла,-- говоритъ,-- правда: тѣмъ же годомъ, какъ тебѣ бы уйти"...-- Буркнула ему и молчитъ. А у него и полѣзла шапка на лобъ... Что жъ вы думаете? До самой деревни сидѣла! Напротивъ ея избы поравнялись -- слѣзла -- сабѣ и пошла, горюшка мало... А малый доѣхалъ домой -- языка чисто рѣшился. Поди ты!-- усмѣхнулся старикъ.-- Разуважила! Такъ, итакъ -- "померла, говоритъ, правда"... И -- гляди на нее...
Онъ помолчалъ.
-- А то... Я въ тѣ поры безъ портокъ еще бѣгалъ. Давешь дѣло-то! Померъ у насъ на селѣ колдунъ. И тихо померъ, честь-честью. Потому, что "науку" свою онъ еще при жизни спопашился -- старшому сыну сдалъ. Они, вѣдь, безъ этого дюже трудно помираютъ! Нешто ужъ матицу въ избѣ догораздятся подыть -- тутъ-то помретъ онъ. А то -- земля, сказываютъ, не принимаетъ ихъ... Да. Сдалъ онъ "науку" сыну. А тотъ -- захворай съ отцомъ вмѣстѣ, и тоже -- посуетился "сдать" ее брату меньшому (вся семья была непутевая!), да и помри на другой бы день послѣ отца... И случись, стало быть, такъ, что сразу два покойника въ домѣ... Понесли, это, отца хоронить; а сынъ---подъ святыми, на лавкѣ... Схлынулъ народъ-то изъ хаты -- на "выносъ" покойника, итти проводить, какъ положено (одна старушонка -- замѣшкайся съ чѣмъ-то въ избѣ -- и останься). А покойникъ-то, сынъ, не учуй, стало быть, что старуха-то здѣсь -- подылся, такъ-то, на локотокъ да и смотритъ въ оконце: на отца завистуетъ... А они, покойники, дюже этимъ скучаютъ, что, къ примѣре, томятъ -- не хоронятъ ихъ... Никакъ къ землѣ не дорвутся! Да. Поглядѣлъ, поглядѣлъ -- да и легъ. А старушонка -- ни жива, ни мертва -- шасть изъ хаты, и -- слова не скажетъ... Сердце зашлось. Народушко къ ней: "что? что?" (чуютъ -- дѣло неладно),-- а она только икаетъ...
Старикъ умолкъ. Пламя костра трепетно отливало по лицамъ... Трещали дрова. А наступающій лѣсъ угрюмо молчалъ и тоже, казалось, внимательно слушалъ непривычную для него людскую молвь...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Ну, братъ,-- отозвался первымъ Гурьянычъ,-- и нагналъ ты на насъ жуть! Сидишь -- а сзади какъ ловитъ кто...
-- Во-во!-- запротестовалъ и Харланычъ.-- Ты вотъ-что скажи: нашелъ, стало быть, мѣсто! Лѣсъ; ночь... А онъ -- на-поди: какъ изъ рукава сыпя... Нашелъ кого вспоминать! Я, скажемъ, и днемъ-то слухать объ этомъ боюсь. А теперь -- бѣды! На годъ меня нашарахалъ... Вы вотъ-что скажите: есть же, стало быть, люди такіе, что этихъ дѣловъ не боятся! Довелись на меня -- я бы (въ добрый часъ молвить!) тутъ бы и остался... Не то, что скажемъ другое-прочее -- а и слухать-то, скажемъ и то -- поджилки трясутся... Тимоха, а Тимоха! дай, братъ, "конька": у меня и хмель -- и та вся повышла...
Выпили, крякнули и завозились съ трубками.
Не курилъ одинъ только Гурьянычъ.
Изъ трубки Харланыча потянуло запахомъ вишневаго листа...
-- Для духу кладу -- пояснилъ онъ.-- Да! Что я скажу,-- началъ отъ, попыхивая трубкой.-- что! отъ всего; скажемъ можно отвыкнуть: и отъ вина, и отъ бабъ; а отъ этой, окаянной.-- указалъ онъ на трубку,-- ни въ жизть! Ужасное притяженіе имѣетъ. Что, что! Ночью проснешься -- и то не забудешь: возьмешь и покуришь! Я такъ полагаю -- большой отвѣтъ мы за нее дадимъ. Это ужъ -- какъ пить дать! Какъ ни кидай, а -- затѣя эта лукаваго...
-- Почему же лукаваго?-- заинтересовался я.
-- Какъ: почему? А кто изо рта огонь и дымъ пущая? Онъ! Тому и насъ научилъ, пусто ему будь... Сидимъ вотъ -- попыхиваемъ, какъ дѣло дѣлаемъ! Часомъ, случается, на поле выѣдешь -- хватишься: нѣту! Чтожъ вы думаете? Вѣдь, вернешься назадъ за чортомъ за этимъ, согрѣшилъ я, грѣшный...-- указалъ онъ на трубку.
-- Ну, тебѣ-то, старый хрычъ,-- вмѣшался Тимоѳей Ивановичъ, присаживаясь къ намъ (онъ все возился съ дровами):-- и отстать отъ ней не долго!
-- Тебѣ одному долго!-- огрызнулся старикъ.
-- Тебѣ! Вѣдь, ты не затягиваешься! Ну? Такъ только -- табакъ переводишь...
-- Какъ: "не затягиваешься"? Въ мотокъ что ли лѣзть?
-- Будетъ дурака-то играть! "Какъ?" -- передразнилъ онъ.-- Не знаешь -- какъ? Вотъ какъ...-- сказалъ онъ, вырывая у него трубку, и -- затянувшись! всласть разъ и другой -- всунулъ ее опять ему въ руки.-- Видалъ?
-- Видалъ. То-то, ты и хорошъ! Гляди: и въ лицѣ альни весь измѣнился! И табакъ,-- заглянулъ старикъ въ трубку:-- какъ метлой смелъ... Ну, братъ, и курокъ ты! Меня тоже одинъ такой-то училъ: "затянись и затянись"... "Ты,-- говоритъ,-- свѣтъ увидишь!" -- Я ка-акъ задернулъ...Братцы жъ мои милостивые! "духъ перехватило, и съ души было сорвался,-- свѣту не взвидѣлъ... Насилу отдыхалъ. Съ тѣхъ поръ будя затягиваться Хуже этого я и не нашелъ! И какой это чортъ выдумалъ -- ума не приложу. Прямо -- на-пропасть... Нѣтъ, братъ, видно "гусь свиньѣ не товарищъ". И блоха, скажемъ, и та вошь до бѣды довела... Побасенка такая имѣется. Сорокъ лѣтъ у попа въ косѣ пpожила, а стакнулась съ блохой -- и жизни рѣшилась. Такъ и это.
-- А ну-ну!-- заинтересовался Гурьянычъ.-- Какъ-какъ? разскажи-ка...
-- Какъ?-- не торопясь, началъ Харланычъ.-- Зашла разъ въ поповскую косу вошь ненарокомъ. Видитъ: харчь вольная.-- "Давай -- говоритъ,-- я оснуюсь здѣсь жить. Сколько я,-- говоритъ -- по бѣлу-свѣту ни странствовала, а лучше этого мѣста не видѣла".-- Да. Раскинула умомъ -- и приладилась: какъ попъ служа -- она его ѣстъ. Тотъ служа, а самъ думая: "постой вотъ, дай срокъ, отслужу приду домой -- мы съ попадьей тебя живо обыщемъ"... "какъ кончилъ служить -- она и прижукня. Какъ и нѣтъ ее. Онъ и забудя. Такъ и велось дѣло у нихъ сорокъ лѣтъ". Откуда ни возьмись -- заявилась блоха.-- "Здравствуй, говоритъ, вошь!" -- "Здорово блока",-- "Какъ живешь-можешь?" -- "Не стану,-- говоpитъ,-- Бога гнѣвить: у меня жизнь вольная"...-- "Давай,-- говорить блоха,-- вмѣстѣ жить!" -- "Нѣтъ,-- говорить вошь,-- ты мнѣ не пара: съ тобой до бѣды недалеча. Я, говорить, какъ? Попъ служа -- я его ѣмъ, а кинулъ служить -- я и прижукну. Онъ и забудя. А ты не утерпишь".-- "Вотъ пуще,-- говорить блоха,-- важность! И я буду такъ-то"... Какъ-ни-какъ -- удари по рукамъ, и стали жить вмѣстѣ. Пошелъ попъ служить -- онѣ и взялись: и вошь его точа, и блоха его ѣстъ... Пробрали попа до поту.-- "Ну -- думаетъ -- стой: не я буду -- приду домой -- обыщу вошь! Она меня ужо искоренила"... Кончилъ служить -- вошь и прижукла. А блоха (та -- дура!),-- та все свое: и тамъ его жигнетъ, и здѣсь не забудя... Попъ идетъ -- а въ умѣ свое держитъ. Вонъ еще гдѣ! и до избы не дошелъ -- а самъ ужъ кричитъ:--"Попадья, попадья, или искать вошь,-- она меня сорокъ лѣтъ изымаетъ"... Кинулись искать... Блоха (та -- егозлива) видитъ, что дѣло къ концу -- какъ стрекнеть! Потуда ее и видали -- и слѣдъ простылъ. А вошь -- та пѣшая, та шагомъ ходя: ее и поймали! Тутъ она и жизнь свою кончила...-- закончилъ Харланычъ, при общемъ смѣхѣ всѣхъ слушателей...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А метель все еще шла гдѣ-то надъ лѣсомъ, и такъ же обступалъ насъ вѣковой лѣсъ, угрюмо слушая рѣчь человѣка...
Слушалъ и я. Но чаще и чаще на меня находили минуты разсѣянности -- я замыкался въ себя, отвлекаясь картинностью всей обстановки, и не слушалъ уже -- о чемъ говорили, смѣялись эти освѣщенные яркимъ свѣтомъ костра люди: они какъ бы сливались съ общей картиной ночи, лѣса, костра и входили въ эту картину... И мнѣ начинало казаться все это красивымъ, эффектными когда-то мной видѣннымъ сномъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Что? задумался, баринъ?-- подсѣлъ ко мнѣ ближе Гурьянычъ, имѣвшій, видимо, что-то сказать мнѣ.
-- Задумался -- да.
-- То-то и оно-то! А ты кинь это. Право-ну!-- задушевно сказалъ онъ, доброжелательно посматривая на меня и дружелюбно похлопывая меня по колѣнку (старикъ былъ хмеленъ).-- О чемъ думать? Знаешь, задумываться -- это съ умомъ надо! А то... Всѣмъ вотъ ты любъ намъ. Одно только вотъ: "чернокнижникомъ" какъ бы не сталъ ты!Ты (какъ?) читалъ, небось, библію -- а?-- тревожно спросилъ онъ.
-- Читалъ.
-- Вишь вотъ! А ее, сказываютъ, и попамъ-то даютъ читать съ краюшка... А ты вонъ -- до всей, поди, ужъ допялся! Кинь ты это. Отъ ней,
говорятъ, въ мысляхъ можно затмится. Говорятъ, что послѣ нее одни только "черныя книги" останутся. А то -- и читать больше нечего. А у тебя, говорятъ, всякія книги есть. Правда аль нѣтъѣ
-- Правда. Но только все это -- вздоръ. Не вѣрь ты, старикъ, этому...
-- О? Ну-ну! Смотри -- не затмись только...
Его отозвали.
Опять пили "порцію"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А часъ спустя (можетъ -- и больше: я потерялъ сознаніе времени) все было ужъ тихо. Коньякъ и усталость взяли свое. Всѣ спали вокругъ костра, прикрывъ себя зипунами и свитами. Одинъ только дѣдъ Анисимъ (по усвоенной имъ привычкѣ караульщика) спалъ, примостившись, сидя, все еще не теряя сходства съ бояриномъ въ надѣтомъ имъ вновь зипунѣ...
Не спалъ только я.
Тихо было въ лѣсу -- и слышнѣй стало, какъ роптали вверху уходящія въ темное небо макуши стараго лѣса... Снѣжокъ порошилъ. А яркое пламя костра жадно лизало шипящія сырыя дрова (я только что подбросилъ свѣжихъ) и все еще бѣжало куда-то вверхъ, и обрывалось -- возвращалось назадъ -- и липло къ дровамъ.
Я слушалъ, смотрѣлъ -- и (не знаю я -- почему) мнѣ вспомнилась вдругъ моя петербургская жизнь: студенческіе годы; кипучая дѣятельность (я "погружался въ искусства, въ науку"); увлеченье политикой... Потомъ -- эта постепенная остановка жизни; ужасъ передъ нею... и -- мучительное напряженіе порвать эти тенета, и -- длинный-длинный кошмаръ этой безцѣльной борьбы съ тѣнью... Она, смѣясь, отражала удары. И я понялъ неравенство силъ и безцѣльность борьбы и свою наивную попытку -- уйти отъ врата сюда, въ уютный "затишокъ двойныхъ рамъ" -- въ объятія Саши...
Милая Эосъ! Я жадно тянулся къ тебѣ... Прижимаясь къ твоему античному тѣлу, я словно пытался обогрѣться въ лучезарной улыбкѣ Эллина... Но врать шелъ по пятамъ: тѣмъ стала змѣей, и когда я уснулъ -- она, холодной лентой вползла въ меня и -- притаилась тамъ.. "нужны были новыя чаpы,-- чары музыки (да -- этотъ огненный напитокъ романтики!),-- нужны были "неписанныя Флорентинскія Hочи"", чтобы "смирить мятущуюся душу Саула"
И вотъ --
Облетѣли цвѣты, догорѣли огни,
Непроглядная ночь, какъ могила, темна...
Саванъ метели пытался было покрыть меня -- и все было бы кончено! Нѣтъ,-- мы прибились сюда: въ лѣсъ, къ огню костра, въ гости къ Лѣшему. Зачѣмъ?
Порошилъ тихо снѣжокъ. Пошумливалъ лѣсъ. Убѣгало и обрывалось вверху гибкое, яркое пламя костра, отгоняя пугливыя тѣни ночи, которыя разбѣгались въ разныя стороны; и сипло смылись чему-то, сгорая, сырыя дрова.
...Чему смѣются они?
Я вслушивался въ этотъ сиплый старческій смѣхъ пламени -- и мнѣ начинало казаться, что то -- не сырыя дрова, а смѣются сѣдыя старыя мысли минувшихъ вѣковъ:
-- Ничего не существуетъ, а все созидается...
-- И не о чемъ нельзя сказать: "это -- то", потому что въ эту самую минуту это уже не то, а--другое...
-- Все протекаетъ, все идетъ дальше и ничего не останавливается...
-- Добро есть зло, себя разрушающее; зло -- исчезающее добро. И нѣтъ добра безъ зла, и зла безъ добра. И все -- относительно...
-- И мысли эти -- подобны Сивилламъ, "говорящимъ по вдохновленію, безъ улыбки, безъ украшеній, безъ горячности, и голосъ которыхъ звучитъ божественной истиной въ теченіе многихъ вѣковъ"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такъ говорило пламя костра, нашептывая мнѣ мысли Гераклита, для котораго мысль -- скрытый огонь, а огонь -- осязаемая мысль... Хорошо! Вотъ только метель о чемъ-то стенаетъ... О чемъ?
Я закрылъ устало глаза -- и все еще слышалъ, какъ грустно стенала о чемъ-то метель и смѣялись дрова...
Я открывалъ глаза,
И опять: порошилъ сверху снѣжокъ и отъ яркаго свѣта костра торопливо бѣжали пугливыя тѣни...
Не помню -- какъ я уснулъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .