Утромъ я проснулся отъ мучительной головной боли. Это было нѣчто ужасное... Пульсація крови была настолько сильна и такъ била въ виски мнѣ, что я, ритмуя съ ея ударами, не переставая, двигалъ голову, чтобы облегчить эту каторжную боль... Я сжималъ голову повязками, охлаждалъ снѣговыми компрессами, смачивалъ эфиромъ, ментоломъ... И такъ -- до трехъ часовъ дня.
Саша съ утра еще услала за Костычовымъ, но его не застали (онъ былъ въ городѣ). Пришлось посылать въ сосѣдній участокъ -- верстъ за двадцать. И только къ вечеру лошади вернулись съ докторомъ...
Это былъ высокій и худой, какъ скелетъ, эскулапъ, съ сѣдѣющей уже вихрастой шевелюрой и мягкой неслышной подпрыгивающей: походкой, глядя на которую, невольно казалось, что онъ ходитъ на лапахъ, всунутыхъ зачѣмъ-то въ ботинки. И фамилія это была какая-то нерусская, странная, и самъ онъ былъ весь странный и рѣчь его была тоже странная -- глухая, медленная до тягучести; каждое слово онъ сосалъ, какъ леденецъ и съ трудомъ разставался съ нимъ. "въ то же время было что-то и умиротворяюшее въ этомъ неторопливомъ выпѣваніи словъ, съ сильнымъ удареніемъ на "о",-- онъ словно баюкалъ. И было что-то и вообще располагающее въ этой понурой вихрастой фигурѣ, съ спокойнымъ выраженіемъ наблюдающихъ карихъ глазъ...
Съ тѣмъ обычнымъ настроеніемъ больныхъ, которое устраняетъ всякія условности и ни съ чѣмъ не считается, я спокойно и не торопясь разсматривалъ своего новаго знакомаго...
...Зачѣмъ это онъ пробриваетъ куски бороды около ушей "какой у него странный жилетъ! "почему онъ такъ ходитъ?-- размышлялъ я, разсѣянно отвѣчая на разспросы доктора.
-- Ну, какъ вы себя чувствуете?
-- Боленъ вотъ. Простудился.
-- Позвольте,-- сказалъ онъ беря меня за руку и вынимая часы.-- Посмотримъ, какъ пульсъ у васъ... (Пауза).-- Да...-- протянулъ онъ.-- Теперь мнѣ надо ослушать васъ. Нѣтъ, нѣтъ! вы не вставайте. Вотъ такъ...-- завозился онъ съ стетоскопомъ.-- Вздохните. Еще...
Я дѣлалъ все, что онъ говорилъ мнѣ, и, не отрываясь, въ упоръ, смотрѣлъ на него.
...Чудакъ! Худой, длинный... Совсѣмъ Донъ-Кихотъ. Только вотъ флегматиченъ онъ больно. Тотъ -- весь порывъ и подвигъ; а этотъ -- когда повернется, когда скажетъ... Онъ, поди, и на Россинанта не взлѣзетъ! Гдѣ жъ ему драться съ вѣтряной мельницей! Тамъ и сноровка нужна, и энтузіазмъ, и натискъ... Положимъ, онъ можетъ копье замѣнить стетоскопомъ (бываетъ и этакъ!). И будь я художникъ, я нарисовалъ бы его съ часами въ рукахъ въ ту минуту, когда онъ пытается пощупать пульсъ у вѣтряной мельницы... Санчо-Пансо (въ качествѣ фельдшера) пытается вразумить его... Нѣтъ! онъ ловитъ нужный моментъ -- и... увѣренно беретъ за крыло:-- "Позвольте"... Грубый взмахъ паціента -- и... (какъ это всегда и бываетъ) "иллюзіи гибнутъ -- факты остаются"! То-есть -- Санчо правъ... Бѣдный рыцарь! Благородный энтузіазмъ его часто бываетъ повергнутъ къ ослинымъ копытамъ здраваго смысла...
-- У васъ инфлюенца,-- говоритъ мнѣ докторъ, посмотрѣвъ на свѣтъ градусникъ.
-- Да? И долго буду лежать я?
-- Какъ вамъ сказать... Недѣльки съ двѣ. Возможно, что и дольше. Все зависитъ отъ индивидуальности. Сказать впередъ -- рисковано. Тѣмъ болѣе, что у васъ естественный ходъ болѣзни осложняется невральгическими болями. А главное: я плохо знаю вашъ организмъ, и въ моемъ распоряженіи -- одни общія мѣста и вѣроятности...-- невозмутимо тянулъ докторъ.
Написавъ два-три рецепта и объяснивъ Сашѣ, что и какъ дѣлать, онъ заторопился ѣхать...
-----
Докторъ ошибся. Мнѣ пришлось пролежать больше мѣсяца. Положимъ, "человѣку свойственно ошибаться" (говоритъ пословица); но ошибаются и не одни только люди...
А вотъ -- и примѣръ.
Какъ-то на святкахъ (мнѣ стало ужъ лучше), я на разсвѣтѣ проснулся, разбуженный топкой печей, и потомъ -- не заснулъ ужъ... Я люблю это раннее зимнее утро, когда въ домѣ затапливаютъ печи и подметаютъ полы. Я люблю этотъ мірокъ тихихъ, вкрадчивыхъ шороховъ и этотъ воркующій говоръ затопленной печи...
Я всталъ, накинулъ халатъ и вышелъ въ переднюю.
У печки, согнувшись, сидѣлъ Петръ Золкинъ (мой давній пріятель по Пензенской губерніи -- откуда я его вызвалъ въ прошломъ году). Онъ у насъ -- истопникъ, банщикъ и помощникъ въ конюшнѣ.
-- Чтой-то, вы, Валентинъ Николаичъ,-- аль, не спится?
-- Да. Проснулся...
-- Не я это разбудилъ васъ?
-- Нѣтъ. Просто не спится. Надоѣло лежать ужъ!
-- Теперь-то ужъ слава обмогнулись маленько; а то мы ужъ и побаиваться стали... А тутъ еще -- дѣдъ Анисимъ (пусто ему будь!) нагналъ жутость...
-- Какъ такъ?
-- Да, знаете, можетъ быть онъ и не то, чтобы вралъ (было съ нимъ это); а только -- кто его знаетъ? Онъ и сбрехать тоже сбрешетъ! Его вѣдь взять на эти балясы! Да... Какъ вамъ это совсѣмъ плохо стало (подъ самыя святки), онъ и сболтни намъ на кухнѣ... Такъ и такъ, говоритъ: зашелъ это съ караула, говоритъ, въ избу погрѣться я. Сижу, такъ-то, обаполо двери. Глядь, подъ окномъ кто-то -- стукъ-стукъ... Ай, думаю (говоритъ), кличитъ кто? Вышелъ -- никого нѣтъ. Я -- опять въ избу, Только-что сѣлъ -- въ другой разъ: стукъ-стукъ... Что за притча? Выскочилъ -- и опять никого. И въ третій разъ такъ-то. Я -- говоритъ -- вижу: дѣло не чисто -- и не пошелъ. Ну, думаю, хозяинъ нашъ видно не встанетъ (на васъ, то-то!): Доможилъ заскучалъ -- вѣсть даетъ...
Петръ усмѣхнулся.
-- И что жъ вы думаете, нагналъ на всѣхъ жуть... Того и глядимъ, что, вотъ-вотъ, что случится... Глядь, и -- нѣтъ: стали обмотаться, обмотаться, и обошлось все. А то чисто бѣда... Праздникъ заходитъ. Кто и задумался: пойдетъ, дескать, эта сумятица -- и жалованья не допросишься. Я пойди и шепни Родивонычу: такъ и такъ, молъ... Онъ заказалъ мнѣ болтать (смотрите, и вы не скажите ему). Да. Созвалъ всѣхъ насъ, и -- что кому требовалось -- всѣмъ выдалъ врасчетъ. И старику нагорѣло... Тамъ чисто и смѣхъ, и горе... Покликалъ его.-- "Давно ты, говоритъ, дѣдъ, компанію съ чертями водишь, а?" -- Ужъ онъ же его... Теперь въ шутку кто скажетъ: "А что, дескать, дѣдъ, какъ Доможилъ -- не скучаетъ?" -- и слушать не хочетъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я съ удовольствіемъ выслушалъ этотъ милый разсказъ, и отъ души пожалѣлъ старика за то, что ему "нагорѣло"... Логика фактовъ какъ видно, капризная вещь: я не умеръ. Виноватъ ли былъ Доможилъ сдѣлавъ невѣрный прогнозъ (бываетъ, какъ видно, и это); ошибся ли какъ дѣдъ Анисимъ, не такъ можетъ быть, комментируя таинственный языкъ стуковъ?-- рѣшать не берусь. Но фактъ налицо: и Доможилъ и докторъ ошиблись. Болѣзнь моя затянулась и въ рамку двухъ недѣль не вмѣстилась какъ предполагалъ докторъ. Не суждено было и умереть мнѣ...
Да здравствуютъ добрыя Парки! Клото (первая изъ нихъ) -- за то, что пряла; Антропосъ -- за то, что тянула нить моей жизни, и особенно третья изъ нихъ -- милая Лахезисъ -- за то, что не брала острыхъ ножницъ...