День шелъ за днемъ...
Я находился все время въ разъѣздахъ по дѣламъ попечительства. Закупалъ хлѣбъ; организовалъ его доставку; раздавалъ этотъ хлѣбъ; велъ утомительные и безконечные переговоры съ крестьянами, по поводу "нехватокъ", "пропущенныхъ душъ"... Ну, и т. д... И -- насколько умѣлъ -- старался быть на высотѣ положенія, то-есть -- быть "не добрымъ, а благоразумнымъ"...
И въ то же время -- во мнѣ, не переставая, шла какая-то глухая, смутно мной сознаваемая, но все же вѣдомая мнѣ (тамъ, гдѣ-то -- "подъ порогомъ сознанія") работа мысли... И я чувствовалъ, что, рано-поздно, но эта "скрытая теплота" пробьется наружу, взломаетъ ледъ моей воли -- и я опять войду въ фантастическій дворецъ-лабиринтъ моего кошмарнаго сна въ одномъ изъ покоевъ котораго покоится желтая мумія...
Когда-то, изъ Петербурга, я торопился уѣхать сюда -- "въ затишье двойныхъ рамъ"; и вотъ уже два года, какъ я, въ искусственно-обособленомъ міркѣ, пытался, какъ могъ и умѣлъ, пожить "за свой личный счетъ" (какъ выражается Сагинъ)... Да,-- пока, лицомъ къ лицу, не столкнулся съ платящими "псковскій оброкъ"...
И вся бѣда моя въ томъ, мой Никто, что я не въ рубашкѣ родился: нѣтъ у меня подъ руками этихъ обычныхъ фондовъ -- ни вѣры въ "желѣзные законы", ни въ "эстетическія оправданія", ни даже во все собой покрывающія "обязанности" (ни въ сонъ, ни въ чохъ, ни въ птичій грай)... О, да,-- ни въ одной изъ этихъ лавочекъ я не нашелъ по себѣ "шелома Мамбрена"! И если я иногда на себя и надѣваю это затѣйливое головное украшеніе, то всегда помню, что это самый простой мѣдный тазъ, да и взятый-то самымъ вѣроломнымъ образомъ у перваго встрѣчнаго цырюльника! Мнѣ всегда въ немъ бываетъ неловко и -- стыдно... О, было время, когда и я горделиво скакалъ бывало верхомъ на палочкѣ; но сейчасъ -- у меня не хватило бы мужества прогалопировать на этомъ конѣ, даже и въ самой почтенной компаніи...
"Блаженъ, кто вѣруетъ!"
Что дѣлать! Всякому -- свое. Мнѣ не суждено было вступить въ эту фалангу "блаженныхъ"... И въ горькія минуты жизни мнѣ часто вспоминается одна, не лишенная комизма, картинка -- спектакль плотничьей артели (я это видѣлъ здѣсь же въ деревнѣ); подвыпивъ немного, артель устроила спектакль -- и мнѣ пришлось, въ первый разъ въ жизни, увидѣть старинную пьесу народнаго театра -- "О Масиммиліанѣ царѣ и его непокорномъ сынѣ -- Адольфіи". Уцѣлѣлъ, очевидно, одинъ только остовъ и одни только фрагменты этой невѣдомой мнѣ драмы горделиваго непокорства скептика царскаго сына, у котораго сколько ни спрашивалъ царь-отецъ, мѣряя его властнымъ взглядомъ:-- "Вѣруешь ли ты моимъ богамъ-балалайкамъ?",-- онъ упорно отвѣчалъ ему:-- "Нѣтъ! не вѣрую" -- И непреклонный, какъ судьба, "рыцарь Барбуилъ", по приказанію разгнѣваннаго царя, отрубаетъ ему въ концѣ-концовъ голову...
Такъ вотъ: въ вопросѣ о "шеломѣ Мамбрена" мнѣ, видимо, суждено было играть трагическую роль "непокорнаго сына",-- этого упорнаго скептика "боговъ-балалаекъ" (а исъ, вѣдь, сколько угодно!),-- и, рано-поздно, но мнѣ, очевидно, нужно будетъ покорно склониться подъ карающимъ мечомъ судьбы...
О, я не шучу, мой Никто,-- нѣтъ. Какое! Часто -- падая духомъ -- я очень и очень хотѣлъ бы повѣрить въ какисъ угодно "боговъ", только бъ имѣть подъ руками въ критическую минуту услужливый фондъ, для покрытія "текущихъ расходовъ", и всегда (въ этомъ мое и проклятіе!) --
Хотѣлъ отдаться -- и не могъ!
И воистину -- "блаженъ", кто могъ! О, да,-- съ шеломомъ Мамбрена на головѣ, съ вѣрой въ груди (ну, хотя бы, въ тотъ же "птичій грай"), и съ мыломъ "обязанностей" въ карманѣ, легко и удобно жить! Не всѣ же, вѣдь, леди Макбетъ, которая не умѣла омыть своихъ рукъ... Сударыня! надо умѣть это дѣлать... Но, можетъ быть, скажутъ мнѣ, что здѣсь вопросъ не въ умѣніи, а--въ большей или меньшей тонкости обонянія? Возможно! Я, признаться, и самъ часто такъ думаю...
А тутъ еще...
(Чтобы исчерпать впечатлѣнія этой недѣли -- отмѣчу и это).
Да,-- а тутъ еще, чисто случайно, попалась мнѣ подъ руку одна характерная цитата Бальзака изъ его "Деревенскаго доктора". Я и задумался. Это -- голосъ далекаго прошлаго,-- того прошлаго, когда на головахъ носили подлинные шеломы, а не тазы цырюльниковъ...
Вотъ эта цитата:
..."Человѣкъ отличается отъ животнаго тѣмъ, что самовольно распоряжается своей личностью; отнимите у него право жизни и смерти надъ собой, и вы сдѣлаете его рабомъ людей и обстоятельствъ. Это право жизни и смерти надъ собой составляетъ противовѣсъ естественнымъ и соціальнымъ болѣзнямъ; это же самое право надъ ближнимъ ведетъ ко всѣмъ видамъ тираніи. Могущество человѣка заключается въ безконечной свободѣ всѣхъ его дѣйствій. Нужно ли избѣжать стыда непоправимой ошибки,-- человѣкъ наглый теряетъ стыдъ и продолжаетъ жить, а мудрецъ пьетъ цикуту и умираетъ; нужно ли оспаривать у болѣзни остатокъ своей жизни,-- мудрецъ выпроваживаетъ шарлатановъ и говоритъ послѣднее прости своимъ друзьямъ, которыхъ тяготитъ своимъ присутствіемъ.
"Что дѣлать, попавъ во власть къ тирану, съ которымъ боролся съ оружіемъ въ рукахъ? Дѣло проиграно, остается только подчиниться или протянуть шею къ веревкѣ. Глупецъ протягиваетъ шею, подлецъ подписываетъ свое униженіе, мудрецъ совершаетъ послѣдній свободный актъ: онъ убиваетъ себя. Свободные люди, умѣйте быть свободными! Свободными отъ вашихъ страстей, подчиняя ихъ вашему долгу; свободными отъ вамъ подобнымъ, показывая имъ мечъ или ядъ при ихъ посягательствѣ на вашу свободу; свободными отъ судьбы, указывая ей предѣлъ, за которымъ она не имѣетъ власти надъ вами; свободными отъ предразсудковъ, не смѣшивая ихъ съ долгомъ; свободными отъ всякаго животнаго чувства трусости, умѣе превозмочь грубый инстинктъ, привязывающій къ жизни столько несчастныхъ"...
Такъ мыслитъ Зенонъ.
Величавая мудрость этихъ простыхъ и изъ сердца идущихъ словъ,-- она потрясла меня своей красивой, гордой и непреклонной правдой. Грекъ глядѣлъ просто на вещи. Гармоничная и цѣльная душа его не знала компромиссовъ. Онъ вѣрилъ въ себя, и съ улыбкой смотрѣлъ на всѣ невзгоды жизни: онъ "указалъ предѣлъ" и самой судьбѣ, этому всесильному Фатуму древнихъ, передъ которымъ склонялись даже и боги, которые на этотъ разъ уступали человѣку въ могуществѣ,-- они, боги, не могли умирать... И не въ одномъ только этомъ человѣкъ оставлялъ тогда позади себя бога -- "Мудрецъ выше боговъ,-- говоритъ Сенека.-- А именно въ томъ, что боги обязаны своей мудростью своей природѣ, а не самимъ себѣ"...
Какія колоссальныя глыбы мыслей! Это былъ величавый фундаментъ, который закладывалъ намъ человѣкъ прошлаго. И что мы сумѣли построить на немъ? Готическую стрѣлку собора (эту вторую и не менѣе фантастическую, и не менѣе затѣйливую "Вавилонскую башню" романтики!), да развѣ еще вотъ -- плоскую и сѣрую казарму фаланстеры?..
"Свободные люди, умѣйте бытъ свободными!"
Но -- гдѣ же?.. Подъ готической стрѣлкой собора? Или -- подъ крышей казармы коммунаровъ? Другого мы ничего не придумали... Или, можетъ быть, правъ Герценъ, сказавъ, что -- "природа пережила себя въ человѣкѣ, или наступила себѣ на грудь",-- и грудь эта не выдержала и -- сломалась? Возможно. Вѣдь, "можно сказать только разъ, какъ хочешь сказать: другой разъ такъ ужъ не скажешь" (шепчетъ пословица Грека). И вотъ: человѣкъ -- устами Грека -- разъ ужъ "сказалъ" и такъ ужъ не скажетъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .