Бесѣдуя, мы не замѣчали, какъ бѣжитъ время -- и удивились, когда поѣздъ остановился у вокзала губернскаго города. Поднялась обычная сутолка: носильщики, извозчики и затѣмъ -- скучный переѣздъ до гостиницы...
Добравшись до номера, усталый, разбитый, предвидя къ тому же безсонную ночь, я поторопился лечь спать, Костычовы ушли въ городъ.
Вечеромъ, мы собрались за чаемъ.
Номеръ, гдѣ помѣстились Костычовъ и я (Зина была нашей сосѣдкой), былъ угловой, просторный, съ балкономъ; и выборъ нашъ -- гдѣ пить чай -- остановился на немъ. Въ открытыя настежь окна и дверь балкона вливался свѣжій, вечерній воздухъ. Изъ городского сада,-- онъ былъ напротивъ,-- къ намъ доносились звуки мазурки... Съ высоты трехъ этажей намъ далеко было видно и за городъ, поверхъ его -- капризно разбросанныхъ -- крышъ. Видны были: лугъ, поле и дальше -- на горизонтѣ -- длинная полоса лѣса, съ дымкомъ посрединѣ (то -- шелъ поѣздъ),-- и все это было залито розовымъ свѣтомъ зари...
-- Не правда ли, какъ хорошо здѣсь?-- сказала Зина, возясь съ самоваромъ.-- Просторно, легко. Я очень люблю этотъ номеръ за видъ. Смотрите: вонъ -- поѣздъ подходитъ... Помните у Апухтина:-- "Кто съ этимъ поѣздомъ къ намъ ѣдетъ? что за гости?" -- выразительно продекламировала она -- и, привставъ, засмотрѣлась въ картинной позѣ, изящная; стройная.-- Да,-- "что за гости"?..
-- Да! кстати,-- вспомнилъ вдругъ я.-- Скажите (я и забылъ!): кто это ѣхалъ со мной? Онъ говорилъ съ вами на станціи... Знаете, я всю дорогу, какъ сѣлъ въ вагонъ, мучительно занятъ этимъ человѣкомъ. Вы (какъ?) хорошо его знаете? Кто онъ?
-- Какъ же!-- протянулъ Костычовъ, усмѣхаясь недоброй усмѣшкой,-- знакомы, знаемъ... Это -- Абашевъ. Помѣщикъ. Сосѣдъ нашъ. Знакомый намъ по Петербургу еще. Это -- слабость сестры. Она очень благоволитъ къ нему. А мнѣ... этотъ человѣкъ не нравится. Я не люблю его!-- подергивая плечомъ, сказалъ Костычовъ и -- наклонился къ стакану.
Я покосился на Зину.
-- Да,-- братъ не любитъ его...-- отозвалась она.-- И -- дѣло обычное -- несправедливъ къ нему. Вѣдь это такъ трудно: не любить и быть справедливымъ...
-- Но, Зина, говоря про Абашева, я -- насколько помню -- никогда еще не сказалъ ничего такого, чтобы это, сказанное, было неправдой...
-- Бросимъ это. Ни ты, ни я -- не убѣдимъ другъ друга,-- поморщилась Зина.-- Это,-- обратилась она ко мнѣ, стараясь улыбкой смягчить и замаскировать сухость только что сказаннаго:-- "старый споръ славянъ между собою"...
-- "Вопросъ, котораго" не разрѣшить и мнѣ?
-- Co словъ брата -- да. Онъ, вы слышали, и самъ говоритъ, что "не любитъ" Абашева; и нелюбовь эта, какъ неправильное зеркало, отражая, портитъ и искажаетъ образъ. А у васъ -- что же въ запасѣ? Я вотъ -- возражаю, да мимолетныя ваши впечатлѣнія со стороны,-- и только. Вѣдь вы и не говорили съ нимъ?
-- Нѣтъ.
-- Ну, вотъ...
-- Но, все-таки, пусть скажетъ онъ. Меня, право, такъ интересуетъ эта личность... Ну, Костычовъ, начинай злословить...
-- Ну! зачѣмъ же злословить? Скажу только то, что на мой взглядъ есть... (Онъ нервно повелъ плечомъ и усмѣхнулся.) -- Вѣдь, у меня, принимая во вниманіе даже и мою яко бы наклонность "исказить образъ", нѣтъ никакихъ данныхъ не любить,-- мнѣ просто не по душѣ этотъ человѣкъ: онъ антипатиченъ мнѣ, и не какъ личность (Иванъ, Петръ),-- какъ типъ, характеръ. Вотъ. Но, виноватъ, тебѣ прежде всего и нужна характеристика. Изволь. Видишь ли, въ общемъ, это -- внукъ или правнукъ Рудина. Съ тою только разницей, что Рудинъ (тотъ -- тургеневскій) былъ экзальтированная голова, поэтъ мысли, и въ то же время -- человѣкъ по натурѣ холодный, лишенный темперамента; а этотъ -- и съ мыслями и съ темпераментомъ. И все-таки, несмотря и на такой крупный придатокъ, онъ (не въ обиду будь сказано) тремя головами ниже своего прототипа. Что такое за птица Рудинъ -- ты знаешь. И этотъ... Это не человѣкъ, а -- какой-то ферментъ... Гдѣ онъ -- тамъ шумъ, гвалтъ, споръ,-- тамъ все бродитъ... Словомъ, вѣчная буря въ стаканѣ съ водой. Для непочатыхъ, нетронутыхъ, дѣвственныхъ натуръ,-- для современныхъ Басистовыхъ,-- человѣкъ этотъ и нуженъ, пожалуй... Говорю "пожалуй" -- потому, что онъ (правда это) встряхнетъ и разбудитъ, но можетъ и вывихнуть. Онъ можетъ дать въ руки ребенку опасную игрушку -- ножъ, заряженный револьверъ. Онъ даже и самъ это чувствуетъ, и, ораторствуя, часто дѣлаетъ выноску: "я не сказалъ бы такъ вслухъ"... Ну, и -- т. д... И все-таки говоритъ, конечно. Ну, а для людей сложившихся -- это одна маята, одна боль и надсада! Говоря съ нимъ, ты непремѣнно страдаешь: онъ бередитъ твои раны, и умѣетъ дѣлать это. У него все широко поставлено, все -- ребромъ. И заговори ты съ нимъ о спичкахъ -- онъ сойдетъ на міровые вопросы. Это -- теоретикъ, и теоретикъ тѣмъ болѣе непріятный, что онъ играетъ крайне острыми вопросами (знаешь -- танецъ съ ножами? Ну, такъ -- вотъ...),-- а для подобныхъ упражненій нужны и нервы особенные, и -- главное -- нѣкоторое равнодушіе къ итогамъ и выводамъ. Все это есть у Абашева. Говоритъ онъ недурно, хотя и софистъ немного. Страстенъ, кипитъ... Это импонируетъ. Пророкъ! Его такъ и прозвали -- Предтеча...
Костычовъ зло усмѣхнулся.
-- Постой. Ты вотъ говоришь: "равнодушіе къ итогамъ и выводамъ"... Поясни: какъ это?
-- А такъ. Я вотъ -- докторъ. Я видѣлъ тысячи больныхъ, имѣлъ непосредственно дѣло съ ними. То есть -- видѣлъ и слышалъ подчасъ то, что не всякому приходится видѣть и слышать. И -- надо думать -- никто не станетъ спорить, что для больного вопросъ здоровья (иначе -- вопросъ жизни и смерти) не праздный, а важный, серьезный вопросъ. Такъ вотъ. Существуетъ такая особенность: чѣмъ меньше боленъ данный субъектъ -- тѣмъ рѣзче, острѣй имъ ставится вопросъ объ опасности и смерти. Такой: больной непремѣнно зудитъ, налѣзаетъ съ этимъ (умру -- и шабашъ!). И -- наоборотъ -- серьезнѣй положеніе -- мягче, тактичнѣй и форма отношенія больного къ этой сторонѣ дѣла. Онъ почти избѣгаетъ говорить объ этомъ. Иной разъ и говоритъ; иной разъ и молитъ помочь; но всегда -- лаконично, общо, избѣгая ненужной ясности; а такъ -- съ полусловъ понимаешь... Знаемъ мы, о чемъ говоримъ, и боимся того, о чемъ говоримъ, и не шумимъ съ фразой... Тогда какъ въ первомъ случаѣ -- объ этомъ говорится много, упорно, цвѣтисто, и называя вещи ихъ именами. И пpаво, это такъ понятно. Для одного это -- блажь, капризъ, тема поиграть нервами; а для другого -- вопросъ первой важности... Гдѣ ужъ тутъ съ фразой возиться! Тутъ ужъ и впрямь:, "слова и иллюзіи гибнутъ -- факты остаются"... (Помнишь -- у Писарева?) Вотъ,-- круто, обрубленно закончилъ Костычовъ и взглянулъ исподлобья на Зину.
Та -- только плечами пожала...
-- Да! да!-- рѣзко началъ онъ вдругъ, надѣтый этимъ жестомъ,-- это
такъ, это безспорно такъ... И не одинъ Абашевъ (онъ только болѣе типиченъ среди остальныхъ), а и всѣ мы говоримъ, и въ послѣднее время -- особенно много и витіевато! Раньше одни только господа Рудины хлопотали за всѣхъ, а мы -- слушали. Теперь заговорили и мы -- толпа. И со стороны послушать -- недурно выходитъ! Право,-- руку набили... Но дѣло-то въ томъ, что разговорами этими мы давно замозолили наши нервы, притупили наше чувство; мы ухитрились все пережить въ фразѣ; мы отдали все ей... О! я не хочу этимъ сказать, что я -- сторонникъ замалчиванія, тайны, "тиши и глади",-- о, нѣтъ! Совсѣмъ нѣтъ... А помните вы лермонтовскую "Думу"? Вѣдь, этотъ сплошной сарказмъ -- подлинная характеристика наша! Какъ вчера написано...
Печально я гляжу на наше поколѣніе.
Его грядущее -- иль пусто, иль темно;
Межъ тѣмъ, подъ бременемъ познанья и сомнѣнья,
Въ бездѣйствіи состарится оно.
Богаты мы, едва изъ колыбели,
Ошибками отцовъ и позднимъ ихъ умомъ,
И жизнь ужъ насъ томитъ, какъ ровный путь безъ цѣли,
Какъ пиръ на праздникѣ чужомъ.
...И дальше:
Такъ тощій плодъ, до времени созрѣлый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глазъ,
Виситъ между цвѣтовъ, пришлецъ осиротѣлый,
И часъ ихъ красоты -- его паденья часъ!
Костычовъ продекламировалъ этотъ чудный отрывокъ какъ-то зло, угловато, немного застѣнчиво, глядя въ сторону и минуя-глазъ Зины...
Я посмотрѣлъ на нее. Она сидѣла, потупившись, уронивъ на колѣни руки, и -- вдругъ усмѣхнувшись -- тихо сказала:,
-- Даже и стихи... Это,-- пояснила она мнѣ,-- рѣдко съ братомъ бываетъ. Это -- когда онъ особенно золъ и запальчивъ, -- когда онъ торопится доказать что-нибудь. Въ такія минуты -- онъ любитъ приводить свидѣтельства, ссылаться на авторитеты... (Она усмѣхнулась.) -- А вѣдь въ томъ же "сплошномъ сарказмѣ" Лермонтова есть, напримѣръ, и такія мѣста (но онъ не привелъ ихъ):--
Мы изсушили умъ наукою безплодной,
Тая завистливо отъ ближнихъ и друзей
Надежды лучшія и голосъ благородный
Невѣріемъ осмѣянныхъ страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья.
Но юныхъ силъ мы тѣмъ не сберегли...
...И дальше (мнѣ это мѣсто особенно нравится):--
Мы жадно бережемъ въ груди остатокъ чувства --
Зарытый скупостью и безполезный кладъ...
...И наконецъ, какъ финалъ:--
Толпой угрюмою и скоро позабытой.
Надъ міромъ мы пройдемъ безъ шума и слѣда,
Не бросивши вѣкамъ ни мысли плодовитой.
Ни геніемъ начатаго труда...
Зина вдругъ засмѣялась -- вскочила, бросилась къ брату и, съ силой обнявъ его. стала тормошить:
-- О гдѣ это ты научился быть такимъ шулеромъ? Ну, признайся же, вѣдь, передернулъ же ты, а?-- не унималась она...
Костычовъ сперва щетинился, а потомъ не выдержалъ -- и засмѣялся... И потомъ -- сразу -- бесѣда наша стала мирной спокойной. Выходка Зины сломила ту суховатую приподнятость тона брата, которая придавала словамъ его какую-то педантичную законченность и опредѣленность. Это утомляло. "Зина дала другой тонъ... До этого Костычовъ "трактовалъ", теперь же -- онъ просто пріятельски и по-домашнему дѣлился мыслями... Это довлѣло остановкѣ -- и мы сразу почувствовали это. Мы даже вздохнули свободнѣй. И Зина, глядя на насъ, улыбалась лукаво: вотъ, дескать, какъ это просто -- сидимъ и толкуемъ... Костычовъ,-- чутьемъ понимая лукавое настроеніе врага,-- добродушно усмѣхался въ усы... Онъ не закипалъ уже, былъ сдержанъ, и -- только слегка иронизируя -- продолжалъ дѣлать обѣщанную мнѣ характеристику Абашева...
Зина сидѣла напротивъ, слyшала, и (я не разъ замѣчалъ это) пытливый: взглядъ ея, нѣтъ-нѣтъ, и вперялся въ меня, наблюдая за мной и приглядываясь. Я не мѣшалъ ей. Я слушалъ брата. И наболѣлый интересъ, съ которымъ онъ, видимо, и самъ относился къ Абашеву, хотя и не любилъ его,-- интересъ, которымъ было пропитано каждое слово его,-- дѣлалъ то, что онъ, рисуя Абашева, попyтно, рисовалъ и себя; и даже -- больше себя, чѣмъ Абашева... Образъ послѣдняго мнѣ все рисовался неясно и смутно. И мнѣ хотѣлось думать, что если кто и смогъ бы вызвать его, такъ не братъ, а -- сестра,-- она, эта блѣднолицая и темноглазая дѣвушка, у которой (похоже на это) были, а можетъ быть и теперь существуютъ, какія-то сложныя отношенія съ этимъ человѣкомъ... И дальше. Мнѣ все казалось, что Зина щадитъ словно брата (но -- въ чемъ же?), не даромъ же она такъ капризно сторонится нашей бесѣды. Вѣдь она (это ясно) совсѣмъ не согласна ни съ тою окраской, ни съ тѣмъ колоритомъ, въ которыхъ Абашевъ выходитъ изъ рукъ Костычова; и въ то же время сидитъ и -- ни слова... Правда, она оппонируетъ молча -- и этимъ смѣющимся взглядомъ, и этимъ характернымъ, гордымъ, лукаво-трепещущимъ ртомъ...
...Да, да,-- я не согласна съ братомъ. Иначе смотрю я. Но -- какъ -- не скажу вамъ. Вамъ это кажется страннымъ? Пускай...-- такъ говорили, казалось, эти гордо сомкнутыя губы. И, волей-неволей, приходилось довольствоваться тѣмъ, что давалъ Костычовъ.
Вотъ что узналъ я.
Абашевъ былъ въ университетѣ. Не кончилъ. И не хлопоталъ о томъ. Учился онъ какъ-то по-своему -- фланируя по факультетамъ, работая больше одинъ, самостоятельно (и дома, и въ библіотекѣ); былъ очень начитанъ; много говорилъ; не замыкался въ тѣсный кружокъ; бывалъ вездѣ -- и всегда оставлялъ по себѣ сильное впечатлѣніе; вѣчно носился съ какой-нибудь мыслью; умѣлъ захватывать интересъ и другихъ, и все потому, что и самъ увлекался, самъ относился запальчиво, страстно къ тому, что занимало его въ данную минуту, ничуть не рядясь и не рисуясь...
-- Въ немъ не было фальши, не было позы. Онъ искрененъ,-- сказалъ Костычовъ.
-- А твоя параллель?-- усмѣхнулась вдругъ Зина.-- Напримѣръ хотя бы это мѣстечко (я помню): "для одного это -- блажь, тема поиграть нервами"... а? Вѣдь, это ужъ поза, рисовка...
-- А не скажи! И блажить, и капризничать, и ощущать потребность играть нервами -- можно и искренно. Да -- ничуть не рисуясь. И разъ ужъ пошло на цитаты, такъ -- вотъ (тотъ же Лермонтовъ):--
И какъ-то весело, и больно
Тревожить язвы старыхъ ранъ...
Зина поморщилась:
-- Да? развѣ вотъ -- это...
-- И къ слову сказать: я своей: параллелью хотѣлъ оттѣнить только, что наклонность шумно проявлять себя -- "махать мечомъ картоннымъ", и "гной душевныхъ ранъ на диво выставлять",-- все это часто вытекаетъ не изъ нашей: намученности внѣшними условіями жизни, подъ гнетомъ которыхъ у человѣка вырабатывается иной разъ желчная потребность въ хронической оппозиціи всѣмъ и всему (такъ перетружены нервы), а -- изъ самой личности: "мозгъ такъ устроенъ" (какъ говорилъ Базаровъ). У Репетилова, напримѣръ, это -- результатъ его пустопоpожности, пошлости ("шумимъ, братецъ, шумимъ!"); въ Рудинѣ говоритъ поэзія, музыка мысли; а у Абашева... у Абашева это...
-- Что?-- встрепенулась вдругъ Зина -- и темные глаза ея такъ и сверкнули...
-- Вывихъ, больные нервы; эготизмъ романтика...
-- Нѣтъ!-- рѣзко сказала она -- и голосъ ея зазвенѣлъ, а лицо поблѣднѣло... (Наконецъ-то!-- мелькнуло, во мнѣ -- и я насторожился).-- Нѣтъ! У Абашева это -- болѣзнь, вопль вѣка, потребность критики. потребность пересмотра нравственныхъ сторонъ жизни, во что бы то ни стало,-- та, спеціально русская черточка, которая прежде всего (и, пожалуй, всецѣло) характеризуетъ нашу юность, свѣжесть, нашу "желторотость" (какъ говаривалъ Достоевскій), нашу многогранность -- сказала бы я... Въ самомъ дѣлѣ. Вѣдь, тотъ необъятно-огромный историческій путь, который Европа прошла, шагъ-за-шагомъ, мучительно, долго, упорно, по бездорожью, кладя на этотъ колоссальный трудъ десятки столѣтій,-- путь этотъ мы почти пробѣжали въ какія-нибудь сто-двѣсти лѣтъ! Подумать только -- что переиспытали и что переработали наши нервы... Это сказалось. Это положило на насъ свой отпечатокъ. Мы -- юные старцы мысли. И главное (что надо особенно помнить!): мы -- совершенно свободны, у насъ развязаны руки; мы похожи на тотъ аэростатъ, который, пускаясь въ дорогу, не имѣетъ почти никакого балласта въ корзинѣ -- и неудержимо рвется вверхъ... А почему?-- Вотъ: мы, по-пути, ни къ чему не привыкли (некогда было!); и нѣтъ у насъ, русскихъ, ни насъ стѣсняющихъ традицій, ни тѣхъ, милыхъ сердцу, пройденныхъ этаповъ,-- что насъ тянуло бъ назадъ, къ прошлому, чаруя наше чувство и мысль,-- что передъ нами вставало бы, какъ "стародавнее, забытое сказанье"... Нѣтъ у насъ этого. Лѣсъ, глушь, степь -- позади насъ, да нашъ походъ вдогонку, вслѣдъ за другими,-- когда голова кружилась и въ глазахъ рябило... Да, да! здѣсь, въ этомъ и надо искать ключей къ нашимъ личностямъ. Въ самомъ дѣлѣ. Вѣдь, тотъ же передовой человѣкъ Запада, клеймя и бичуя вчерашнія, отжившія формы жизни, какъ что-то негодное, злое, кровавое,-- можетъ (и это непремѣнно такъ и бываетъ) въ тайникѣ души ребячески любить и питать нѣжныя чувства (хотя и не скажетъ про это) къ сѣрымъ, угрюмымъ гранитнымъ замкамъ, къ закованнымъ въ желѣзо рыцарямъ, дамамъ сердца и прочей феодальной красивой дребедени, любовь къ которой впиталась въ него съ молокомъ матери, влилась въ него вмѣстѣ съ сказкой старой няни, вошла въ плоть и кровь; и (право -- не трудно подыскать и примѣры этому) въ рѣшительную минуту возьметъ и скажетъ въ немъ, и задыбится, и свяжетъ ему руки... И вотъ -- именно этотъ-то грузъ прошлаго и не давитъ намъ плечи. Мы, слава Богу, по части формъ, ничего импонирующаго въ прошломъ нашемъ не имѣемъ. Этотъ ядъ не коснулся насъ. И потому-то мы и болѣе смѣлы, и болѣе рѣшительны въ нашихъ поступкахъ. Въ отвѣтственныя минуты -- мы не озираемся и самоотверженно дѣлаемъ то, на что у нашихъ бывалыхъ сосѣдей подчасъ и рука не поднимается... Я не обобщаю, конечно; я говорю о людяхъ того закала, и типа, къ которымъ отношу и Абашева. Но разъ сфера нашей дѣятельности сужена и почти не имѣетъ арены,-- мы, волей-неволей, иной разъ выглядимъ и теоретиками, людьми фразы, внуками Рудина (и, конечно, въ ругательномъ смыслъ). Но это не такъ. Нѣтъ! это не такъ. Насколько глубоко мы ставимъ наши проблемы -- о томъ говоритъ литература наша. Возьмите-ка и сравните нашу литературу и Западную... Гдѣ у нихъ Достоевскій, Толстой и нашъ Герценъ? Ихъ нѣтъ тамъ (я говорю о нашихъ современникахъ). О насъ говорятъ тамъ: что новаго? Взяли наши идеи и только по-своему разработали ихъ, "прогнавъ черезъ сложные русскіе нервы"... Какъ будто бы этого мало! Да вѣдь та гуманность, та -- прямо изысканная -- сложность нашихъ нервовъ, та чуткость къ личности, забота и боль о ней (во имя которой за личность ратуетъ и русскій ученый, и русскій художникъ, и вообще -- русскій интеллигентъ),-- вѣдь, все это не имѣетъ себѣ достойной параллели на Западѣ. И это тяготѣніе къ правдѣ, справедливости, милосердію -- стало національной русской чертой,-- чертой, конечно, лучшихъ людей нашихъ...
Зина проговорила все это запальчиво, страстно, вся порываясь впередъ... Я не узнавалъ ее.
...Такъ вотъ она -- молчальница эта!-- подумалось мнѣ.
И опять передо мною встала картина ихъ встрѣчи...
...Неужели это она -- та, пасующая и трепещущая дѣвушка въ бѣлой вуалеткѣ? -- недоумѣвалъ я -- и я невольно почувствовалъ почтеніе къ Абашеву и понялъ размѣры его обаятельной силы. Да,-- Зина была не изъ такихъ, чтобы сразу сломиться...
...Что у нихъ было? И почему они врозь, а не вмѣстѣ?...
-----
Становилось темно.
Мы не зажигали огня -- и, притихнувъ, сидѣли въ посеребренной луной комнатѣ, на полу которой легли полосы луннаго свѣта изъ оконъ и двери. Отъ сада,-- зелень котораго казалась теперь вовсе черной,-- все еще неслись смягченные и украшенные разстояніемъ звуки музыки... "огромная, стройная масса собора, вся залитая блѣднымъ свѣтомъ луны, внимательно, казалось, слушала и эту бравурную, куда-то отлетающую мелодію вальса, и эту -- все еще не смолкавшую и рокочущую -- волну городской жизни, которая росла, поднималась, стихала, и то -- отливала вдали, то -- вновь наростала и плескалась у ногъ... "въ сада сорвался вдругъ фейерверкъ,-- и тонкая, золотая, зигзагомъ, нить его, шипя, высоко встала въ небо... и -- разрядилась... Каскадъ многоцвѣтныхъ искръ мягко и нехотя, словно, вернулся назадъ, и -- падая -- гаснулъ...
Опять... И -- опять...
Мы перешли на балконъ. Зина гибко припала къ периламъ балкона -- и блѣдное личико дѣвушки, бѣлое платье ея, молочно-бѣлыя руки ея казались изваяннымъ мраморомъ.
Я подошелъ къ ней и сказалъ ей о сходствѣ...
Вотъ только волосы ваши, глаза и мѣшаютъ сравненью...
-- Да,-- обнялъ сестру Костычовъ:-- эти глаза, эти волосы говорятъ о крови, нервахъ, которые -- къ слову сказать -- у насъ далеко не въ порядкѣ: одной -- мало, другіе -- расшатаны. Мы малокровны; мы нервны; мы въ общемъ (смотрите!), да -- мы похожи на этотъ фейерверкъ... Нынче вотъ, мы говоримъ, кипятимся; а завтра -- у насъ будетъ мигрень...
Зина засмѣялась.
-- Пусти,-- отстранилась она.-- Я и говорила, и кипятилась -- и все потому, что, во-первыхъ, мой братъ погрязъ во лжи, и я -- любящая сестра -- страдала; а во-вторыхъ...-- (Зина обратилась ко мнѣ),-- вы, весь видъ котораго такъ настойчиво звучалъ обращеннымъ ко мнѣ вопросомъ, что я наконецъ не выдержала -- поддалась гипнозу -- и наговорила, кажется, много глупостей... Но вы (такъ ужъ и быть!), для первой встрѣчи, будьте снисходительны и простите мнѣ эту болтливость. Тѣмъ болѣе, что мы -- братъ и я -- такъ рады и счастливы, встрѣтясь съ вами! Мы... (какъ кто это въ библейскія времена -- пошелъ искать ослицъ и вернулся съ царствомъ? Саулъ, что ли?),-- да, такъ точно и мы: поѣхали купить парусины для нашей террасы, посуды кухонной -- и обрѣли въ пустынѣ стараго друга, съ которымъ путемъ и слова еще не сказали (все -- о постороннихъ матеріяхъ). А я къ вамъ -- простите -- присматривалась...
-- Я это видѣлъ.
-- Да? И не сказали! А я вотъ -- подмѣтила вашъ молчаливый вопросъ (ну-ну, дескать, ты -- какъ?), и -- разболтала... Какъ видите: я -- откровеннѣе васъ. Но, можетъ быть, вы смотрите на это не такъ? Вѣдь, здѣсь, напримѣръ, можно усмотрѣть и... отсутствіе такта -- а?
-- Экая, право, вы!--усмѣхнулся я
Дружный смѣхъ покрылъ мою фразу...
-- Простите!-- все еще смѣясь, говорила Зина.-- Но вы повторили обычную фразу брата. У насъ всѣ наши споры (а мы -- часто съ нимъ споримъ) сводятся всегда къ одному: "экая, право, ты!"... И вотъ -- и вы тоже... Надо же вамъ было сказать такъ! Право; видно и впрямь: я -- экая... И кстати: зачѣмъ это вы такъ громоздко меня величаете -- Зинаида и т. д.? Зовите меня просто -- Зина. По-старому. Вѣдь мы -- друзья, не правда ли?.. Ну, обновите же кличку!
-- Назвать васъ Зиной?
-- Да. Мнѣ хочется слышать -- какъ это звучитъ...
-- Вы, Зина, славная и милая дѣвушка! Я вотъ -- смотрю на васъ, слушаю васъ и любуюсь вами...
-- Я польщена. И спасибо! Но мелодія фразы вся утонула въ ея комплиментѣ...
-- Э,-- внесъ поправку и братъ:-- не то бы сказалъ я! Теперь поздно -- и ей пора спать. Я стараюсь класть ее во-время... Я бы сказалъ изъ Некрасова: "Зина, усни"...
Зина и правда -- скоро простилась съ нами, и -- уходя -- шаловливо вспутала вихрастую и безъ того шевелюру брата, напомнила Mt? мое обѣщаніе -- заѣхать къ нимъ, сказавъ, что мы и завтра увидимся, и что она и опять мнѣ напомнитъ, и что сейчасъ она это такъ -- къ слову сказала...
-- До завтра,-- ласково улыбнулась она и -- скрылась за дверью...