Заинтересовавшій меня пассажиръ оказался долгимъ спутникомъ. Мы миновали Москву, и только на вторыя сутки, какъ мы сѣли въ вагонъ, часовъ около четырехъ дня, онъ, не спѣша, сталъ собирать свои вещи,-- и я понялъ, что онъ ужъ у цѣли...
Это было въ одной изъ южныхъ губерній. Поѣздъ подходилъ къ станціи. Она стояла въ лѣсу, яркая, молодая зелень котораго, послѣ тощей растительности сѣвера, мнѣ показалась такой махровой и пышной. За краснымъ зданіемъ станціи стояли крестьянскія подводы, щегольская коляска, заложенная четверней вороныхъ, и -- по дорогѣ къ станціи (торопясь, видимо, къ поѣзду) -- катилъ, пыля, тарантасъ тройкой, съ двумя сѣдоками. Мелькнула черномазая мужская фигура въ шляпѣ, и -- рядомъ съ ней -- женская, молодая, изящная. Бѣлый клочокъ вуалетки красиво рѣялъ надъ ней...
Поѣздъ, пыхтя и вздрагивая, тихо тянулся у самой платформы и все еще не рѣшался стать. Я -- перегибаясь въ окно -- раззѣянно смотрѣлъ на ажурную постройку станціи, совсѣмъ утонувшей въ зелени, и на изящно очерченный профиль пассажира, стоявшаго сбоку моего окна на крылечкѣ вагона,-- и жалѣлъ, что не заговорилъ съ нимъ...
Онъ мнѣ казался взволнованнымъ. Лицо его было мертвенно блѣдно... Отчего? Поѣздъ вздрогнулъ, сталъ, подался назадъ я -- застучалъ буферами... Въ дверяхъ станціи мелькнула черномазая фигура въ шляпѣ, и -- вслѣдъ за ней -- показалась и дѣвушка въ бѣлой вуалеткѣ, граціозная, гибкая, чарующе-прекрасная... И -- что это съ ней? Вздрогнувъ всѣмъ тѣломъ, она нерѣшительно остановилась, и (видно было и подъ вуалью) лицо ея вдругъ поблѣднѣло...
Я оглянулся на пассажира. Онъ кланялся ей и -- торопливо сходилъ по ступенямъ вагона...
Вотъ они сошлись всѣ трое -- пассажиръ, дѣвушка въ бѣлой вуалеткѣ и черномазый господинъ въ шляпѣ, ставшій ко мнѣ спиной и что-то мнѣ вдругъ напомнившій этимъ нервнымъ подергиваніемъ плечъ (я гдѣ-то ужъ видѣлъ и зналъ этотъ жестъ). Но это -- мелькомъ. Все мое вниманіе было поглощено пассажиромъ и (урывками) дѣвушкой въ вуалеткѣ... Они стояли близко другъ къ другу. И онъ почтительно и до аффектаціи бережливо наклоняясь надъ ней, говорилъ что-то... Она, видимо, волновалась и теребила въ рукахъ зонтикъ... Черномазый спутникъ ея стоялъ, молча, сбоку и -- первый подался впередъ, коснулся шляпы и подалъ руку. Мой недавній спутникъ торопливо пожалъ ее и обернулся къ дѣвушкѣ. Та заторопилась вдругъ и -- на ходу пожавъ ему руку -- пошла, опередила господина въ шляпѣ, и я видѣлъ -- какъ дрожала ея протянутая къ ручкѣ вагона рука, какъ волновалась ея грудь, когда она быстро и легко взбѣгала вверхъ по ступенямъ вагона...
За ней помотнулась и фигура ея спутника...
...Кто это? Я знаю его...-- быстро мелькнуло во мнѣ -- и я нетерпѣливо ждалъ, не спуская глазъ съ двери. Та шумно, отворилась. Вошла она и -- сѣла, лицомъ ко мнѣ. Что-то знакомое и давнее глянуло на меня изъ этихъ темныхъ глазъ и съ этого милаго, блѣднаго личика... Черные глаза изъ-подъ шляпы вошедшаго за ней удивленно вперились въ меня -- и я такъ и рванулся навстрѣчу:--
-- Костычовъ! ты?...
Онъ нервно засмѣялся -- и обнялъ меня...
-----
Да,-- это были они: Костычовъ, товарищъ мой по гимназіи, и сестра его -- Зина,-- люди, съ которыми я прожилъ въ однѣхъ стѣнахъ всѣ гимназическіе годы (я стоялъ на квартирѣ у ихъ матери). "Зина... Какъ я могъ не узнать ее? Я невольно вздохнулъ. И передо мною (ярко и живо) встало то давнее милое личико, все взорванное красными пятнами,-- личико, съ котораго, сыпля искры, смотрѣли растерянно черные, огненные глаза переконфуженной тринадцатилѣтней дѣвочки... Смѣются кругомъ, и смѣются надъ ней. Она увлеклась мною -- восемнадцатилѣтнимъ юношей; и мать ея (добрая, немолодая и все еще очень показная женщина), мило улыбаясь красивымъ, гордымъ ртомъ, добродушно шутила надъ ней, предательски выдавъ намъ ея тайну. "помню: смѣялся и я... Зина не сдавалась, и какъ съ горы летѣла:
-- Да! да!-- кричала она,-- правда! правда!.. Ну, и -- что жъ? Люблю -- и люблю...
Но вдругъ закрыла лицо руками и -- убѣжала изъ комнаты...
Мы аплодировали ей за ея отважную откровенность и смѣлость... И долго потомъ эта сцена стояла преградой между мной и Зиной. И не скоро простила она: мнѣ -- мой смѣхъ, а себѣ -- свою откровенность...
Съ Костычовымъ мы были друзьями. Но послѣ гимназіи мы разошлись: онъ и семья уѣхали въ Питеръ, а я... Ну это положимъ къ дѣлу не относится: интересъ не во мнѣ. Мы разстались. Сперва мы писали другъ шь другу. А потомъ (въ Россіи съ друзьями -- всегда такъ!) мало-по-малу замолкли; а вскорѣ, потомъ -- и совсѣмъ потеряли другъ друга изъ вида...
И вотъ -- случай столкнулъ-таки насъ...
-----
Первые полчаса (какъ это всегда и бываетъ) мы, торопясь и волнуясь буквально засыпали другъ друга вопросами. И только потомъ, когда первое впечатлѣніе было пережито нами, разговоръ нашъ вошелъ, какъ говорится, въ русло,-- и мы спокойно и связно стали обмѣниваться тѣмъ, что у насъ накопилось за эти десять лѣтъ жизни, которыя раздѣляли насъ...
Вотъ что узналъ я.
Костычовы жили все время въ столицѣ. Мать ихъ умерла лѣтъ 8 назадъ. Зина, голосъ которой обращалъ на себя вниманіе и раньше, была въ консерваторіи, почти кончала уже (съ годъ оставалось), но простудилась, болѣла и -- съ ея словъ -- совсѣмъ потеряла голосъ...
-- Да, я не годилась въ артистки. Пою для себя, для знакомыхъ, для брата...
Костычовъ -- наоборотъ -- объяснялъ все капризомъ и упорствомъ сестры и даже и теперь волновался, что та не послушалась и бросила консерваторію.
-- Ты, вѣдь, знаешь ее: ее переубѣдить трудно!-- махнулъ онъ рукой,
Та усмѣхнулась...
Самъ Костычовъ былъ докторъ. Служилъ гдѣ-то (подъ Питеромъ) на фабрикѣ; но не поладилъ съ начальствомъ -- ушелъ; и вотъ -- попалъ случайно сюда и служитъ здѣсь земскимъ врачомъ...
Я слушалъ, внимательно всматривался въ нихъ -- и видѣлъ, что эти прожитыя десять лѣтъ успѣли сказаться: и братъ, и сестра измѣнились во многомъ. Онъ -- раньше порывистый, открытый -- сталъ замкнутымъ сдержаннымъ (словно бы что-то скрывалъ и замалчивалъ). И Зина -- тоже, Несмотря на свою возбужденность нашей встрѣчей она смотрѣла усталой, скучающей. Какой-то надломъ и какое-то скрытое горе таилось за этимъ спокойнымъ и ласковымъ взглядомъ... Красивый, гордый ротъ ея (она его взяла у матери) то усмѣхался чему-то (и -- зло, непривѣтно), то складывался холодно, жестко,-- и трудно было надѣяться, глядя на эти румяныя губы, что онѣ скажутъ вамъ больше, чѣмъ нужно и принято -- вамъ, только знакомому, чужому для нихъ человѣку... Въ общемъ -- Зина была прямо красавица. Рѣдко-хороши были эти большіе, черные глаза; эти, какъ ночь, темные и слегка волнующіеся волосы; и вся она -- пропорціональная, гибкая -- поражала изяществомъ... Костычовъ былъ некрасивъ: смуглякъ, выглядитъ исподлобья, то-и-дѣло подергиваетъ нервно плечомъ и теребитъ свою жесткую бороду, и все кажется тѣмъ же прежнимъ "Жукомъ", какимъ его (помню) дразнили въ гимназіи...
Сейчасъ братъ и сестра ѣхали въ губернскій городъ. И мы порѣшили такъ: я -- ради нашей встрѣчи -- останусь и заночую тамъ (т.-е.-- просижу съ ними ночь), а завтра -- уѣду. Но зато -- разъ не могу я теперь -- на обратномъ пути я долженъ буду дать телеграмму и завернуть къ нимъ на нѣсколько дней...