Когда мы съ Зиной вернулись изъ сада (а это было не скоро), на террасѣ пили чай и всѣ были заняты споромъ. Спорили Сагинъ и Обжинъ, Костычовъ и Крыгинъ (особенно -- послѣдній), внимательно слушали. И только одна понурая фигура Линицкаго была въ сторонѣ это всѣхъ и казалась совсѣмъ безучастной...
Заслышавъ наши шаги, онъ вздрогнулъ, подозрительно оглянулся на насъ и -- потупился... И -- странно -- враждебное и непріязненное чувство къ нему вдругъ охватило меня...
...Что это -- ревность?-- брезгливо поморщился я -- и, не желая лукавить съ собой, я долженъ былъ согласиться, что -- да -- въ груди у меня шевельнулось это недоброе чувство...
Онъ, этотъ юнецъ, увлекается Зиной. Онъ мечтаетъ о ней. Онъ мысленно, можетъ быть, обнимаетъ ее... А она -- моя!-- задыбилась гордо во мнѣ вдругъ фраза Демона..
Я брезгливо поежился -- и постарался прислушаться къ спору...
------
-- О чемъ они?-- обратился я къ Крыгину, сидѣвшему рядомъ со мной.
-- Міровые вопросы рѣшаюсъ...-- саркастически усмѣхнулся мнѣ тотъ.-- Любопытно, знаете ли... Станемте слушать. Вопросъ еще только что ставится...
-- ...ну, и что жъ?-- поймалъ я съ полуфразы рѣчь Обжина, который налѣзалъ и, видимо, начиналъ волноваться.
-- Ну и -- разъ это такъ, то-есть планета наша умретъ -- замерзнетъ, сгоритъ, высохнетъ, или еще что-нибудь въ этомъ родѣ,-- разъ это такъ -- вопросъ неминуемо сводится къ тому, что все -- "суета суетъ"...-- не спѣша и улыбаясь только глазами, говорилъ Сагинъ, привычно комкая черную бородку.
-- Но, позвольте-съ! Передъ нами -- милліоны лѣсъ!
-- И пускай.
-- То-есть какъ-же это: "пускай"? Вѣдь, въ это время мы можемъ разыгрывать всевозможныя пьесы... Мы разъ сто отринемъ наши идеалы и разъ сто создадимъ новые. И чѣмъ скорѣе, успѣшнѣе будетъ итти эта смѣна формъ нашей жизни (по-вашему -- "суета суетъ"), тѣмъ страданій и слезъ будетъ меньше, и -- наоборотъ. Вотъ вамъ и -- цѣль, способная захватить, ну, хотя бы вотъ -- насъ съ вами...
-- Я думаю такъ -- пояснилъ Сагинъ.-- Разъ срокъ нашего существованія ограниченъ (т.-е. онъ -- не сама безконечность),-- интересъ къ судьямъ нашего существованія расхолаживается. И я не говорю уже о томъ, что мы не застрахованы и отъ всевозможныхъ сюрпризовъ такъ что и эти ваши "милліоны лѣтъ", пожалуй еще "вилами писаны". Предполагаютъ, напримѣръ, что Австралія -- аэролитъ, и что гостья эта не даромъ намъ съ вами досталась: она измѣнила наклонъ земной: она спутала климаты и -- надо думать -- силой сотрясенія, при своемъ паденіи поуничтожила все, въ то время живущее. Такой, вѣдь визитъ и повториться можетъ! "согласитесь что все это -- тотъ же ушатъ холодной воды на нашу съ вами горячность. Я не хочу этимъ сказать что надо спать. Спать не надо. Это -- тоже крайность, и неразумная крайность. Мы и на полустанкѣ, иной разъ, имѣя передъ собой два-три часа времени, все же стараемся, болѣе-менѣе, сносно устроиться. Да и теперь вотъ: сидимъ, разсуждаемъ, и передъ нами -- что?-- часы нашей совмѣстной жизни. Но, это еще не резонъ -- почувствовать себя въ правѣ быть равнодушными къ неудобствамъ кого-либо изъ здѣсь присутствующихъ. Нѣтъ. И это даже не принципъ, а просто мы и не можемъ иначе. Это вопросъ простой воспитанности, не больше. Упади кто изъ (насъ, мы поможемъ ему встать; заболѣй -- мы пригласимъ доктора (на этотъ разъ, онъ налицо здѣсь). Но, все это способно насъ захватить только порывомъ, т.-е. довлѣя къ моменту...
-- Но, позвольте-съ! За порогомъ этой комнаты картина расширится -- и тамъ мало уже будетъ вашихъ "порывовъ", по той простой причинѣ, что тамъ мы окажемся не въ состояніи уже знать и быть ежеминутно освѣдомленными о всѣхъ тѣхъ многообразныхъ "паденіяхъ" и "заболѣваніяхъ", которыя, вѣдь, не только, что -- вокругъ насъ. И, волей-неволей, мы будемъ должны порасширить нашу озабоченность съ вами. И тогда "порывъ" станетъ принципомъ, а всѣ эти частные, единичные, чисто рефлекторные почины лягутъ въ систему. И все это будетъ довлѣть уже не только, что къ "моменту"... Но, виноватъ, вы, можетъ быть, именно и не хотите знать, что у васъ за спиной? Абы, только не видно было?-- кольнулъ неожиданно Обжинъ и зло усмѣхнулся...
Усмѣхнулся и Сагинъ, но глаза его были попрежнему ласковы.
-- Вопросъ не въ томъ: хочу, или нѣтъ? Вопросъ стоитъ такъ: могу ли? хватитъ ли силы на это? способенъ ли я буду считаться съ такою огромной задачей, минуя аккорды красивыхъ фразъ? и не исчерпаюсь ли я этими послѣдними? Вотъ. Мы, вотъ, изволите ли видѣть, разно смотримъ на это. Я вотъ, способенъ дарить только "порывы"; вы, надо думать судя по вашимъ словамъ, одушевлены намѣреніями удѣлить нѣчто большее. И въ то же время (рискну ошибиться!) за спиной и у меня, и у васъ -- равноцѣнные подвиги... "разъ это такъ -- вотъ, и отвѣтъ вамъ. Прiятно, конечно, желать, но надо нѣчто большее -- мочь...
-- О все, что хотите, но не отвѣтъ только!-- тихо сказала Зина, не глядя на Сагина.-- Человѣкъ, который не можетъ, но хочетъ мочь, далеко впереди того, кто такъ же не можетъ, но и не хочетъ мочь. Это огромная разница.
Сагинъ внимательно выслушалъ Зину, хотѣлъ, видимо, что-то сказать но -- сдержался.
-- Да и наконецъ...-- закипятился опять (Обжину -- зачѣмъ господину Сагину и вообще "желать мочь" когда для него все -- суета-суетъ! Скептицизмъ его, какъ видите, пошелъ далеко... И напрасно онъ дѣлаетъ даже экскурсію въ область "безсилія": если это и козырь, такъ не въ его руки. Въ самомъ дѣлѣ: зачѣмъ мнѣ и сила, разъ цѣли ея примѣненія такъ суетны? Насколько я понялъ васъ -- такъ вѣдь?-- обернулся онъ къ Сагину.
-- Такъ,-- подтвердилъ тотъ.
Но мнѣ почему-то вдругъ показалось, что Сагинъ фальшивитъ и ведетъ бесѣду не искренно; что онъ даетъ только нужныя реплики, вызывая ими отвѣты, и что онъ присматривается къ своему собесѣднику и ждетъ,-- что-де онъ скажетъ?..
И дальше, когда Обжинъ запальчиво обрушился на возможность такого отношенія къ жизни, и сталъ противопоставлять "цинизму и высокомѣрію этой жалкой доктрины созерцательной пассивности -- разумное тяготѣніе къ умѣло поставленнымъ цѣлямъ", значеніе и важность которыхъ для него, Обжина, внѣ всякихъ сомнѣній, такъ какъ онъ, Обжинъ, вѣритъ въ человѣка, въ его жизнеспособность, въ его исторію, которая даетъ краснорѣчивыя иллюстраціи огромной разницы (и -- къ лучшему) нашихъ "вчера" и "сегодня"; а, стало быть, свидѣтельствуетъ о результатности усилій человѣка устроиться лучше... ну, и т. д.-- я видѣлъ, какъ, мало-по-малу, измѣнялось и погасало лицо Сагина. Онъ терялъ интересъ, и разсѣѣнно слушалъ банальности Обжина.
-- Да-съ, господа,-- закончилъ свою импровизацію этотъ послѣдній,-- все это очень понятно, доступно и просто. Дѣлайте каждый свое посильное дѣло и, ради Бога, не баллотируйтесь въ герои. Забудьте эти титаническіе порывы Прометея и меланхолическія позы Гамлета. Легендарныя цѣпи одного давно уже съѣла ржавчина, а эффектный плащъ блѣднолицаго принца давнымъ-давно источили мыши...
Я и Сагинъ обмѣнялись улыбками: вѣдь, мы-то съ нимъ и были мишенью этихъ сарказмовъ...
Разговоръ оборвался.
-- Ну, а вы, господинъ Абашевъ, какъ смотрите?-- скривилъ губы Крыгинъ.-- "Порывъ" или -- "разумное тяготѣніе къ умѣло поставленнымъ цѣлямъ"?
Я брезгливо поежился.
-- А васъ это интересуетъ, господинъ Крыгинъ?
-- Если позволите -- да.
-- Извольте. Меня, лично, мало интересуетъ поставленный вами вопросъ. Вѣдь, это, такъ сказать, программная и формальная сторона дѣла, которая всецѣло зависитъ отъ темперамента и характера той или иной личности. И тамъ, гдѣ одинъ, уступая "порыву", дурно, хорошо ли, но непремѣнно самъ-на-самъ и грудью впередъ вершитъ свое дѣло,-- другой, наоборотъ, встегиваетъ себя въ извѣстную систему и, не отвлекаясь ни вправо, ни влѣво, обдуманно и методически дѣлаетъ свое урочное дѣло, часто не зная и общаго плана его поглотившей работы. Что лучше -- вопросъ право, праздный. И то и другое -- равно хорошо и дурно, смотря потому -- гдѣ, какъ и кѣмъ примѣняются эти системы. Меня, повторяю, интересуетъ не эта сторона дѣла, а та -- другая, болѣе тѣневая и болѣе интимная, которая не показывается, а замалчивается и бережется про свой обиходъ...
-- Интересно это. Просвѣтите, пожалуйста...-- отозвался Крыгинъ, и даже подсѣлъ поближе.
-- Охотно, сударь. И очень яснымъ примѣромъ. Допустимъ на время, какъ это ни фантастично, что мы съ вами -- жители Полинезіи, или Центральной Африки, гдѣ, какъ извѣстно, и посейчасъ еще процвѣтаетъ людоѣдство. Такъ вотъ. Представьте себѣ, что мы съ вами и тамъ (это легче, конечно, представить) не масса, не толпа, а передовые люди, "соль земли", рыцари (пусть даже -- "на часъ"), среди нашихъ темныхъ собратій. Мы давно уже поняли, что людоѣдство -- мерзость, что такъ нельзя, и что съ этимъ надо бороться. Ну, конечно, всякій изъ насъ, сообразно характеру, знаніямъ, силамъ, станетъ рекомендовать тотъ, или иной способъ борьбы, отстаивая ту или иную программу. Тутъ будутъ и просто "порывы" и "разумное тяготѣніе къ умѣло поставленнымъ цѣлямъ", ну, и т. д... Но мы не станемъ касаться этой стороны дѣла и тамъ. Въ самомъ же дѣлѣ: разъ отношеніе къ указанному факту вылилось въ потребность отрицать его и бороться съ нимъ -- курсъ взятъ вѣрно, и вопросъ сводится къ большей или меньшей цѣлесообразности этихъ, приложенныхъ къ дѣлу силъ, т.-е., опять-таки. къ частностямъ. Все это важно, конечно. И слава тому, кто сумѣлъ и предложить и осуществить и въ своей личной дѣятельности болѣе экономный и результатный способъ борьбы. Я не о томъ. Меня занимаетъ другое. Не то -- какъ мы будемъ бороться, а то -- какъ мы будемъ уживаться съ указаннымъ фактомъ? Что мы (во время отдыховъ-то нашихъ, послѣ славныхъ трудовъ нашей дѣятельности),-- что мы будемъ участвовать въ этихъ пиршествахъ, поѣдая стариковъ и старушекъ, т.-е. слабыхъ (а ихъ-то, извѣстно, и кушаютъ!), или -- нѣтъ? И если -- да (будемъ), то -- какъ мы станемъ ладить и уживаться съ этимъ диссонансомъ нашего слова и дѣла" Вотъ эта-то сторона дѣла и интересуетъ меня. О, будутъ, конечно, и тамъ свои позирующіе Прометеи и свои блѣднолицые Гамлеты, а равно -- и краснощекіе, вполнѣ уравновѣшанные и жизнерадостные гурманы, спокойно трапезуюшіе и съ вѣрой смотрящіе въ это грядущее завтра, которое (извѣстно: всему свое время!) поурѣжетъ menu ихъ пикантной трапезы...
-- Виноватъ!-- прервалъ меня Обжинъ, сверкая глазами.-- Позвольте спросить васъ...
-- Пожалуйста.
-- Ну, а "блѣднолицые Гамлеты"? Они -- какъ же? Тоже будутъ "трапезовать"?
--О, да! Изъ пѣсни слова не выкинуть,-- будутъ. Оттого-то и лица ихъ блѣдны. Оттого-то и грудь ихъ всегда полна стоновъ... Они -- диссонансъ "слова" и "дѣла". И въ этомъ ихъ драма. Въ складкахъ плаща блѣднолицаго принца притаилась "тѣнь вѣка!сего"... И посягать на этотъ траурный плащъ Гамлета могутъ... развѣ, только вотъ -- мыши... О, нѣтъ! Костюмъ блѣднолицаго принца не скоро соскользнетъ съ плеча европейца. Это будетъ тогда, когда и диссонансы его разрѣшатся въ гармонію... И "блаженъ, кто вѣруетъ"! Я, лично, мало вѣрю въ эту гармонію нашего "завтра"... Мы движемся, правда, впередъ, но -- по наклонной плоскости... Было время, когда диссонансы нашихъ словъ и дѣлъ выливались въ такую, напримѣръ, пластику: "человѣка человѣкъ послалъ къ Анчару властнымъ взглядомъ"... И это было, конечно, ужасно! Теперь же мы уже не посылаемъ "къ Анчару" (то, хоть, картинно было!), нѣтъ,-- мы теперь посылаемъ въ наши лакейскія... Да: мы убиваемъ теперь не физически, а--нравственно. И невольно хочешь спросить у всѣхъ этихъ жизнерадостныхъ апологетовъ грядущаго "завтра": что лучше -- убить или плюнуть въ лицо? Простите мнѣ грубость примѣра. Такова аналогія фактовъ. Конечно, можно стать доказывать и здѣсь даже, что все -- же это, дескать, прогрессъ: то -- убивали, а то вотъ -- плюютъ только въ лицо! Рабъ, очевидно-де, выигралъ... Развѣ? Ну, а съ другой стороны -- скажите мнѣ: кто выше ростомъ -- тотъ ли, кто посылаетъ "къ Анчару властнымъ взглядомъ"? тотъ ли, кто, давая голодному кусокъ хлѣба (да и то -- въ видѣ заработка!), заставляетъ, пользуясь его темнотой, шмурыгать свои грязные сапоги, отмывать свое противно-грязное бѣлье и исполнять и другія, еще болѣе унизительныя обязанности?.. На мой взглядъ: если въ первомъ случаѣ мы имѣемъ дѣло съ "бѣлокурымъ звѣрямъ", то, во второмъ,-- на сцену выступаютъ просто шакалы... Скажутъ: лучше и это. Да, лучше, конечно. Шакалъ менѣе требователенъ: этотъ пожретъ и падали... И съ точки зрѣнія жертвъ -- спорить не стану -- это, можетъ быть, и прогрессъ. Но, зато, съ точки зрѣнія интересовъ "бѣлокураго звѣря" -- воля ваша -- онъ регрессировалъ. Онъ даже и не картиненъ уже -- онъ просто мерзокъ и гадокъ... Здѣсь вотъ, говорили объ огромной разницѣ между желающими и не желающими "мочь"... Да, это -- разница. Я не сказалъ бы только -- огромная. Но, безспорно, опустивъ эти желанія и чаянія, мы потеряли бы всякую возможность разбираться въ людяхъ,-- мы тогда не сумѣли бъ отличить "рыцаря" отъ простого смертнаго. Хотя, съ другой стороны, спѣшу оговориться,-- не такъ ужъ много и доблести -- быть носителемъ этихъ желаній и чаяній... Я съ охотой уступаю Сагину его обиженность, по поводу (того, что срокъ нашего существованія -- не сама безконечность и что мы не застрахованы отъ всякихъ случайностей, въ родѣ визита новой Австраліи. На мой взглядъ, не это способно насъ расхолаживать... Хотя не спорю,-- да, и такая подробность нашего существованія таитъ въ себѣ много ироніи. Въ самомъ дѣлѣ: какой-нибудь, тамъ, Парнелль хлопоталъ, хлопоталъ съ своимъ биллемъ въ Парламентѣ, готовъ уже добиться успѣха, и -- трахъ!-- вторая Австралія... И нѣтъ ни Парнелля, ни лордовъ, ни билля, ни голодныхъ, несчастныхъ ирландцевъ... Некому плакать, некому и утѣшать, утирать слезы... Обидно, что и говорить! Но, все-таки, я не на этой дорогѣ съ своею обидой. Меня, опять-таки, занимаетъ вопросъ о томъ -- что, какая сила, помимо животной потребности жить, во что бы то ни стало, толкаетъ насъ впередъ и впередъ... Что даетъ намъ возможность и силу чувствовать себя способными торжествовать, трепетать нервами, и вообще -- быть, такъ или иначе, счастливыми? Вѣдь, правда же это: всѣ мы только тѣмъ и разнимся, что одни вотъ -- желаютъ и чаютъ, а другіе -- нѣтъ, не желаютъ и не чаютъ. Вся разница въ этомъ. А что касается "подвиговъ" нашихъ, то и впрямь (правъ Сагинъ) -- они вполнѣ равноцѣнны. И радикалъ, и консерваторъ живутъ одинаково. И перестань только ихъ слушать, и -- "Который теперь воръ, который судья вора?" -- опять и опять, всегда, въ правѣ будетъ спросить сѣдой старикъ -- Лиръ... Да, да: и "воръ" и "судья вора" -- это только вопросъ грима!..
-- Итакъ,-- началъ ѣдко Крыгинъ, щуря глаза и тонко улыбаясь:-- какое же, позвольте узнать, резюме всего сказаннаго? Конецъ, видите ли, вѣнчаетъ дѣло...
-- А вотъ какое: времъ мы всѣ, сознательно времъ, и щеголяемъ только въ доспѣхахъ "рыцарей". Въ рѣдкія минуты нравственныхъ подъемовъ, мы и клянчимъ "увести" насъ "на дорогу тернистую", по которой мы не то, чтобы "разучились" (зря это сказано!), а и совсѣмъ никогда не умѣли "ходить"... И если вамъ будетъ угодно сослаться на тѣхъ, кто "пріялъ вѣнецъ мученицкій" на этой "тернистой дорогѣ" (а стало-быть, скажете вы, умѣлъ по ней и ходить),-- я вамъ отвѣчу на это: двѣ-три ласточки весны не дѣлаютъ; а прежде всего -- ни этихъ жертвъ мы не стоимъ, да и вообще -- Голгоѳами людей не исправить...
-- Позвольте,-- началъ опять Крыгинъ:-- все это очень деликатныя соображенія. Но, я, опять-таки, если позволите,-- о концѣ, вѣнчающемъ дѣло, то-есть о выходѣ изъ этого некрасиваго положенія, о которомъ вы такъ запальчиво изволите докладывать... Просвѣтите: какъ же быть? Говорю потому, что щеголять въ шкурѣ шакала, право, не такъ-то ужъ пріятно! И вы -- надо думать -- имѣли въ виду и эту сторону дѣла -- то-есть вопросъ о замѣнѣ костюма... Такъ вотъ: объ этомъ, пожалуйста...
-- О выходѣ? О замѣнѣ костюма? На это отвѣчу вамъ коротко, господинъ Крыгинъ: не знаю...
-- То-есть, какъ же это: "не знаю"? Тогда (простите!) не стоило, поди, и огородъ городить... Обидно, знаете: смутить-то -- смутили, а вотъ...
-- А вамъ, что же -- ликовать, что ли хотѣлось?
-- Ну! Зачѣмъ: "ликовать"? А не резонно все это, какъ-то, выходитъ. Идетъ себѣ человѣкъ -- и вдругъ: "Стой! не туда"... Куда-же?-- "Не знаю".-- Воля ваша -- обидно! Видите ли, господинъ Абашевъ, нашъ братъ, разночинецъ, народъ прежде всего тертый, практическій. Оно, конечно: отчего не послушать, какъ умные люди умные разговоры разговариваютъ... Оно -- такъ. Но, вѣдь, не всеже одни разговоры, какъ бы тамъ умны и красивы они ни были! Барское, знаете ли, дѣло это. Оно и съ руки имъ: на хорошихъ, сытыхъ хлѣбахъ -- чего же?-- можно иной разъ и помыслить красиво... Занятное дѣло это: нервы щекочетъ, знаете ли... Ну, а нашъ братъ, который и въ огнѣ горѣлъ, и въ водѣ тонулъ, и мѣдныя трубы прошелъ -- вандалъ, большой вандалъ! Ему не того нужно. Онъ, чего добраго, возьметъ и подумаетъ: а не барская ли это потѣха? не тотъ же ли это спортъ -- всѣ эти деликатныя чувства? не крокодиловы ли слезы это?-- посмѣиваясь глумился Крыгинъ, и въ рѣчи его, все больше, и больше, начиналъ преобладать малороссійскій акцентъ. Крыгинъ, безспорно, былъ очень неглупъ; но было въ немъ что-то поломанное, неуравновѣшенное, болѣзненно-настороженное. Онъ вѣчно былъ на чеку и вѣчно навинченъ... При безспорной своей тароватости, онъ все еще только къ чему-то готовился... Къ чему? Богъ его вѣдаетъ...
-- Такъ вотъ,-- продолжалъ онъ:-- этими соображеніями (вы ужъ простите, пожалуйста!) и способна смутить ваша импровизація... Я бы, знаете ли, на вашемъ мѣстѣ, изъ этого матеріала статейку соорудилъ: канунъ, дескать, XX-го столѣтія... Красиво бы вышло. Да! (виноватъ)... такъ вотъ -- объ этихъ эстетическихъ сторонахъ дѣла... Бѣда въ томъ, что подобнаго рода импровизаціи, сплошь и рядомъ, помимо декоративныхъ красотъ, которыми они всегда и исчерпываются, не даютъ ничего прикладного, практическаго. Ну, а повторяю -- нашъ братъ разночинецъ, люди "черной кости", плохо маракуютъ въ этихъ фейерверкахъ красивыхъ чувствъ и мыслей, какого бы высокаго давленія они тамъ ни были... Отдохнуть на подобнаго рода вещахъ (въ театрѣ, оперной залѣ) мы и не прочь; но жить съ этимъ громоздкимъ балластомъ, впустить эту шумиху въ свой обиходъ -- на это насъ и не хватитъ. Народъ-то мы больно грубо организованный! Мы все больше -- по части смѣты, системы, программы... Потому-то я васъ такъ назойливо и безпокоилъ по части прозы, то-есть -- конца и выхода. Видите ли, господинъ Абашевъ, больно ужъ доѣхали насъ, маленькихъ людей, всѣ эти аристократы чувства и мысли... Слишкомъ ужъ давно они мажутъ насъ по губамъ саломъ! Прошу простить мнѣ эту вульгарность. Сперва господа метафизики морочили и увлекали насъ великолѣпіемъ своихъ проблемъ. И мы, послѣ долгихъ скитаній по лабиринтамъ ихъ мудрствованій, приходили къ тому, что теперь, дескать, мы навѣрняка уже знаемъ, что ровно ничего не знаемъ... И красивые каламбуры эти не такъ-то легко намъ давались. Особенно, когда насъ сумѣли убѣдить въ томъ, что все, дескать, "что дѣйствительно -- то и разумно". Не вамъ стать пояснять, что намъ-то, людямъ "черной кости", вся эта "дѣйствительность" порядкомъ таки въѣхала въ спину... Вы вотъ, съ господиномъ Пушкинымъ, обижены тѣмъ, что поставлены въ непріятную необходимость -- созерцать, какъ посылаютъ къ Анчару "властнымъ взглядомъ", и -- попутно -- красиво негодуете и на себя, что и сами тоже никакъ не можете утерпѣть -- не послать... Ну, а мы видите ли, огорчены нѣсколько солиднѣе: мы совершали эти прогулки... Такъ-что намъ-то куда было обиднѣй, съ чужого голоса, стать говорить комплименты этой "разумной дѣйствительности"! И дальше. Одну бѣду сбыли -- другая на дворъ. Господа поэты заиграли на лирахъ... Ну, и не такъ-то, знаете ли легко было нами лапотникамъ, научился понимать тѣхъ, кому (съ ихъ же словъ) "и звѣздная книга ясна" и съ кѣмъ "говорила морская волна"... Ну, и понатужились, и не сразу, правда, а научились воспринимать эти мелодіи... Порядкомъ таки поизмаялись, пока кое-какъ, доползли на Олимпъ. Понять -- обида. Въ общемъ, сводилась вся эта музыка къ тому, что господамъ поэтамъ, съ ихъ же словъ, приличествуютъ -- наслажденія, звуки чудные и молитвы; а намъ, слушателямъ,-- "бичи, темницы, топоры"... Обидно, знаете... Этого добра у насъ и дома -- не занимать стать: незачѣмъ и на Олимпъ было тащиться! А тутъ вотъ -- и опять горе: господа моралисты появились... И тоже: слушаешь ихъ -- какъ съ горы летишь... духъ даже захватываетъ! А на повѣрку выходитъ опять: сказка конца не имѣетъ...
-- А что, сударь...-- смѣялся, слушая его Сагинъ:-- васъ, поди, легко и утѣшитъ? Въ самомъ дѣлѣ: что бы, всѣхъ этихъ философовъ,.поэтовъ и моралистовъ -- на смарку, а? Вамъ -- какъ? эта мысль не улыбается?..
-- А, что жъ! По адресу господъ эстетовъ, она и не новая, кстати... Тотъ же Платонъ... Остроумный былъ человѣкъ! Онъ, какъ это извѣстно и вамъ, господинъ Сагинъ, рекомендовалъ -- увѣнчанъ цвѣтами всѣхъ этихъ филигранныхъ господъ, потомъ и -- честь имѣемъ, дескать, вамъ кланяться! Бѣлый свѣтъ, дескать, не клиномъ сошелся...
-- Слушайте: неужели вы это серьезно?-- возмутилась Зина.
-- Серьезно, Зинаида Аркадьевна. Народъ-то, знаете, больно стѣснительный! Въ нашъ вѣкъ прозаическихъ и трезвыхъ задачъ -- больно ужъ не по-двору они намъ... Помилуйте! Себѣ дороже стоитъ. вѣдь, съ этими господами только нервы развинчивать, да плодить неврастениковъ... А намъ нужны здоровыя и стальныя души. Поменьше музыкальности и декламаціи и побольше дѣла и воли... Господина Абашева, вонъ, шокируетъ одна уже мысль о томъ, что эффектный плащъ Гамлета мыши давно источили: въ драпировкахъ плаща его притаилась, дескать, стѣнъ вѣка сего"! Одна, фраза чего стоитъ! Ну, а я полагаю, что все это -- романтизмъ и декламація. Все это -- герценовщина... Вотъ, еще артистъ-виртуозъ былъ! Безъ закаченныхъ вверхъ глазъ и словечка не скажетъ. Не дать, не взять -- второе изданіе пророка Іереміи! Ему бы на скрипкѣ играть, или мелодекламаціей заняться, а онъ (дернула же нелегкая!) въ ряды публицистовъ втесался...
-- Вы, конечно, марксистъ, господинъ Крыгинъ?-- спросилъ его Сагинъ.
-- Да, я ученикъ и поклонникъ Маркса.
-- Это и видно. А что касается Герцена -- такъ отъ сокрушительной силы слова этого величайшаго мыслителя и борца нашего времени васъ не спасутъ даже и Марксы. И если бы вы внимательнѣй читали Герцена, вы не съ такимъ бы апломбомъ излагали сейчасъ ваши мысли...
-- Вы полагаете?-- огрызнулся тотъ.
-- Не полагаю, а увѣренъ въ этомъ,-- спокойно отвѣтилъ Сагинъ.-- Вѣдь, тотъ же Герценъ предвидѣлъ все то, что вы сейчасъ говорили. И для него это было простой логикой фактовъ. Для Герцена ясно было то, что дальнѣйшей ступенью нашей цивилизаціи будетъ -- народное государство, къ которому мы перейдемъ черезъ разгромъ и крушеніе европейской цивилизаціи. И упадокъ этой, послѣдней, для него очевиденъ и ясенъ. Онъ демонстрируетъ это на двухъ-трехъ примѣрахъ, заливая ихъ свѣтомъ своей геніальной мысли... О, не однихъ моралистовъ, поэтовъ, художниковъ, но и мыслителей даже растопчетъ (и ужъ растаптываетъ!..) сапогъ разночинца!.. Все это будетъ смято, стерто и сметено этимъ страшнымъ движеніемъ впередъ -- по дорогѣ къ загадочному нашему "завтра"... И, повторяю, Герценъ оправдываетъ все это, какъ нѣчто непредотвратимое, какъ ближайшую стадію соціальной эволюціи... Онъ съ грустью стоитъ у изголовья неизлѣчимо больного, и знаетъ, что предотвратить его смерти нельзя. И больной этотъ дорогъ ему. Но, что дѣлать! Герценъ нетѣшитъ себя пріятною ложью,-- и смѣло Смотритъ въ глаза страшной истинѣ. И истина эта -- смерть...
-- То-есть,-- "сапогъ разночинца"?-- ѣдко спросилъ Крыгинъ.
-- Да, сапогъ разночинца,-- спокойно отвѣтилъ ему Сагинъ.
Разговоръ тяжело оборвался...
Сагинъ откинулся гибко на спинку кресла и, вытянувъ свои изящно обутыя ноги, прищурилъ глаза и мечтательно задумался...
Блѣдное отъ волненія лицо Крыгина нервно подергивалось...
-- Мысль эта -- о крушеніи нашей цивилизаціи (можетъ быть, и въ недалекомъ будущемъ даже), она, не въ такой блестящей и философской обработкѣ, правда, какъ это сдѣлано въ геніальной книгѣ Герцена -- "Съ того берега" -- была еще раньше, мелькомъ и мимоходомъ, высказана, между прочимъ, и Гейне. Кстати...-- сказалъ я, подходя къ этажеркѣ, гдѣ я давно уже замѣтилъ корешки книгъ съ именемъ Гейне.-- У васъ, Зинаида Аркадьевна, весь Гейне?
-- Да,-- отозвалась Зина. (Глаза наши встрѣтились,-- и я въ этомъ лучистомъ, кротко мерцающемъ взглядѣ ясно увидѣлъ, что сердце и мысль ея были со мной.) -- А что? Вы хотите намъ прочитать что-нибудь?
-- Да. Двѣ-три цитаты, если позволите? Предупреждаю: это -- жемчужная розсыпь фразъ, свойственныхъ, развѣ, лишь Гейне...
-- Пожалуйста. Вамъ, можетъ быть, помочь отыскать?-- встала и подошла ко мнѣ Зина.-- Вамъ что, собственно, надо?
-- Письма его о политикѣ, искусствѣ и не помню еще, право, о чемъ... Все это подъ общимъ заглавіемъ: "Лютеція". И его статью о Верне.
Я не торопился искать: меня такъ волновала близость Зины, и возможность, обмѣниваясь книгами, касаться рукъ дѣвушки и, незамѣтно для всѣхъ, слегка пожимать ихъ...
-- Такъ вотъ, господа...
Я присѣлъ у стола. Зина помѣстилась рядомъ со мной, и близость ея не переставала заливать меня свѣтомъ теплаго счастья въ то время, какъ жемчужныя фразы Гейне лукаво звучали ужъ въ комнатѣ...
..."признаніе, что будущее принадлежитъ коммунистамъ, было сдѣлано мною самымъ осторожнымъ и боязливымъ тономъ, и увы! этотъ тонъ отнюдь не былъ притворнымъ. Дѣйствительно, только съ ужасомъ и трепетомъ думаю я о времени, когда эти мрачные иконоборцы достигнутъ господства; своими грубыми руками они безпощадно разобьютъ всѣ мраморныя статуи красоты, столь дорогія моему сердцу; они разрушатъ всѣ тѣ фантастическія игрушки искусства, которыя такъ любилъ поэтъ; они вырубятъ мои олеандровыя рощи и станутъ сажать въ нихъ картофель; лиліи, которыя не занимались никакой пряжей и никакой работой и однако же были одѣты такъ великолѣпно, какъ царь Соломонъ во всемъ своемъ блескѣ, будутъ вырваны изъ почвы общества, развѣ только онѣ захотятъ взять въ руки веретено; розъ, этихъ праздныхъ невѣстъ соловьевъ, постигнетъ такая же участь; соловьи, эти безполезные пѣвцы, будутъ прогнаны, и увы! изъ моей "Книги Пѣсенъ" бакалейный торговецъ будетъ дѣлать пакеты и всыпать въ нихъ кофе или нюхательный табакъ для старыхъ бабъ будущаго. Увы! я предвижу все это, и несказанная скорбь охватываетъ меня, когда я думаю о погибели, которою побѣдоносный пролетаріатъ угрожаетъ моимъ стихамъ, которые сойдутъ въ могилу вмѣстѣ со всѣмъ романтическимъ міромъ. И несмотря на это, сознаюсь откровенно, этотъ самый коммунизмъ, до такой степени враждебный моимъ склонностямъ и интересамъ, производитъ на мою душу чарующее впечатлѣніе, отъ котораго я не могу освободиться; два голоса говорятъ въ его пользу въ моей груди; два голоса, которые не хотятъ замолчать, которые, можетъ быть, въ сущности суть не что иное, какъ подстрекательство діавола... но, какъ бы то ни было, они овладѣли мной, и никакія заклинанія не могутъ одолѣть ихъ.
Потому что первый изъ этихъ голосовъ -- голосъ логики. "Діаволъ -- логикъ" -- говоритъ Дантъ. Страшный силлогизмъ держитъ меня въ своихъ волшебныхъ цѣпяхъ, и, не будучи въ состояніи опровергнуть положенія, что "всѣ люди имѣютъ право ѣсть", я принужденъ покориться и всѣмъ выводамъ изъ него. Думая объ этомъ, я рискую сойти съ ума, я вижу, какъ всѣ демоны истины съ тріумфомъ пляшутъ вокругъ меня, и наконецъ великодушное отчаяніе овладѣваетъ моимъ сердцемъ, и я восклицаю: обвинительный приговоръ давно уже произнесенъ надъ этимъ старымъ обществомъ. Да свершится правосудіе! Да разобьется этотъ старый міръ, въ которомъ невинность погибла, эгоизмъ благоденствовалъ, человѣка эксплоатировалъ человѣкъ! Да будутъ разрушены до основанія эти мавзолеи, въ которыхъ господствовали ложь и неправда, и да благословенъ будетъ торговецъ, который станетъ нѣкогда изготовлять изъ моихъ стиховъ пакеты, и всыпать въ нихъ кофе и табакъ для бѣдныхъ и честныхъ старухъ, которыя въ нашемъ теперешнемъ, неправедномъ мірѣ, можетъ быть, должны были отказывать себѣ въ такихъ удовольствіяхъ... Fiat justitia, pereat mundus! ("да совершится правосудіе, хотя бы погибъ міръ").
-- Это, господа, изъ "Лютеціи". Ну, а теперь, -- фронтъ мѣняется -- и Гейне, такъ сказать, снимаетъ маску. Теперь -- на мотивъ: да благоденствуетъ цивилизація, хотя бы погибло правосудіе... Вотъ эти жемчужныя фразы:
..."Гдѣ течетъ вода жизни? Мы ищемъ и ищемъ... Ахъ, пройдетъ еще много времени прежде, чѣмъ мы отыщемъ великое цѣлебное средство; до тѣхъ поръ еще долго придется намъ сильно хворать, и будутъ появляться всевозможные шарлатаны съ домашними средствами, которыя будутъ только усиливать болѣзнь. Тутъ прежде всего придутъ радикалы, прописывающіе радикальное лѣченіе, которое однако дѣйствуетъ только наружнымъ образомъ, потому что развѣ только уничтожаетъ общественную красоту, но не внутреннюю гнилость. А если имъ и удается на короткое время избавить страждущее человѣчество отъ страшнѣйшихъ мукъ, то это дѣлается только въ ущербъ послѣднимъ слѣдамъ красоты, до тѣхъ поръ оставшимся у больного; гадкій, какъ вылѣчившійся филистеръ, встанетъ онъ съ постели и въ отвратительномъ госпитальномъ платьѣ, пепельно-сѣромъ костюмѣ равенства станетъ прозябать со дня на день. Вся переходившая изъ поколѣнія въ поколѣнія безмятежность, вся сладость, все благоуханіе цвѣтовъ, вся поэзія будутъ вычеркнуты изъ жизни, и отъ всего этого останется только Румфордовъ супъ полезности. Красота и геній не найдутъ себѣ никакого мѣста въ общественной жизни нашихъ новыхъ пуританъ, и начнутъ подвергаться оскорбленіямъ и угнетеніямъ, еще гораздо плачевнѣе тѣхъ, которыя они испытывали при существованіи стараго порядка... Потому что красота и геній тоже своего рода цари, не могутъ жить въ обществѣ, гдѣ каждый, съ неудовольствіемъ сознавая свою посредственность, старается принизить всякое высшее дарованіе до самаго пошлаго уровня..."
-- И -- дальше:--
..."Сухое будничное настроеніе новыхъ пуританъ распространяется уже по всей Европѣ точно сѣрыя сумерки, предшествующія суровому зимнему времени... Что значатъ бѣдные соловьи, которые въ нѣмецкомъ поэтическомъ лѣсу вдругъ мелодически зарыдали болѣзненнѣе, но слаще, чѣмъ когда-либо? Они поютъ тоскливое прости! Послѣднія нимфы, которыхъ пощадило христіанство, убѣгаютъ въ самую глухую чащу! Въ какомъ печальномъ положеніи видѣлъ я ихъ тамъ прошедшею ночью!...
Какъ будто отъ того, что муки дѣйствительности недостаточно сильны, меня терзаютъ еще ночныя привидѣнія... рѣзкими символическими письменами рисуетъ мнѣ сонъ великое страданіе, которое я охотно скрылъ бы отъ себя, и едва смѣю высказывать трезвыми и понятными звуками свѣтлаго дня...
Прошедшею ночью мнѣ снились большой дикій лѣсъ и скверная осенняя ночь. Въ большомъ дикомъ лѣсу, среди высочайшихъ деревьевъ, попадались по мѣстамъ свѣтлыя пространства, но и они были наполнены призрачно бѣлымъ туманомъ. Тутъ и тамъ, сквозь густой туманъ, привѣтливо пробивались тихіе лѣсные огоньки. Подойдя къ одному изъ нихъ, я замѣтилъ всевозможныя темныя тѣни, двигавшіяся вокругъ пламени; но только совершенно приблизившись, я съ точностью различилъ стройныя фигуры и ихъ меланхолическія милыя лица. То были прекрасныя, нагія женщины, похожія на нимфъ, которыхъ мы видимъ на сладострастныхъ картинахъ Джуліо Романо, и которыя, цвѣтя роскошною молодостью, граціозно лежатъ и веселятся подъ зелеными вѣтвями... Ахъ! теперь моимъ глазамъ представилась далеко не такая веселая картина. Женщины моего сна, хотя все еще украшенныя прелестью вѣчной молодости, носили однако на себѣ признаки тайнаго физическаго и нравственнаго разрушенія; члены ихъ все еще очаровывали чудной пропорціональностью, но холодное страданіе отчасти высушило и заморозило ихъ, и даже на лицахъ, несмотря на улыбающуюся вѣтренность, вздрагивали слѣды бездонной глубокой скорби... Вмѣсто того, чтобы лежать, подобно нимфамъ Джуліо, на мягкомъ дернѣ, онѣ сидѣли на твердой землѣ, подъ полуобнаженными дубами, гдѣ, вмѣсто влюбленныхъ лучей солнца, на нихъ падалъ мутный паръ сырой осенней ночи... По временамъ одна изъ этихъ красавицъ, вставала, выхватывала изъ костра горящую головню, махала ею, точно тирсомъ, надъ головой и старалась стать въ одну изъ тѣхъ невозможныхъ танцовальныхъ позъ, которыя мы видимъ на этрусскихъ вазахъ... Но скоро, съ печальной улыбкой, какъ побѣжденная усталостью и ночнымъ холодомъ, она снова падала къ огню. Особенно одна изъ этихъ женщинъ наполнила мое сердце почти сладострастнымъ состраданіемъ. То была высокая фигура, но руки ея, ноги, грудь и щеки были еще гораздо худощавѣе, чѣмъ у другихъ, что однако производило не отталкивающее, а скорѣе чарующе-привлекающее впечатлѣніе. Не знаю, какъ это случилось, но прежде, чѣмъ я успѣлъ очнуться, я уже сидѣлъ рядомъ съ нею у огня и согрѣвалъ моими горячими губами ея руки и ноги дрожащія отъ холода; въ это же время я игралъ ея черными влажными косами спадавшими съ греческаго лица съ прямымъ носомъ на трогательно холодную, гречески скудную грудь... Да, ея волосы были почти лучезарнаго чернаго цвѣта, точно такъ же, какъ и ея брови, въ роскошной чернотѣ сходившіяся одна съ другой, что придавало ея взгляду странное выраженіе томной дикости.-- (Сколько тебѣ лѣтъ, несчастное дитя?-- спросилъ я.-- Не спрашивай меня о моихъ лѣтахъ,-- отвѣчала она съ полутоскливымъ, полупреступнымъ смѣхомъ;-- еслибъ даже я сдѣлала себя на тысячу столѣтій моложе, то и тогда оставалась бы довольно старою! Но на дворѣ становится все холоднѣе, меня одолѣваетъ дремота, и если ты одолжишь мнѣ свое колѣно въ видѣ подушки, то очень обяжешь твою покорную слугу...
Между тѣмъ, какъ она лежала у меня на колѣняхъ, и по временамъ хрипѣла во снѣ, какъ умирающая, подруги ея вели шопотомъ всевозможные разговоры, изъ которыхъ я понялъ очень мало, потому что греческій языкъ, на которомъ онѣ говорили, былъ совсѣмъ не тотъ, которому я учился въ школѣ, и потомъ у старика Вольфа... Только и могъ я понять, что онѣ жаловались на дурныя времена и боялись, что они сдѣлаются еще хуже, и намѣревались уйти еще дальше въ лѣсъ... Вдругъ въ отдаленіи раздались грубые крики черни... Она кричала, не помню ужъ -- что... Тутъ же насмѣшливо звенѣли католическіе колокольчики... а мои лѣсныя красавицы становились все блѣднѣе и худощавѣй пока наконецъ совершенно расплылись въ туманѣ, и самъ я, зѣвая, проснулся..."
-- Какъ это пластично!-- сказалъ Сагинъ.
-- И откровенно!-- ѣдко замѣтилъ Крыгинъ.-- Оно, положимъ, у этихъ филигранныхъ господу съ ихъ "жемчужными розсыпями фразъ" такъ всегда и бываетъ: тиски силлогизма -- "всѣ люди имѣютъ право ѣсть" -- у нихъ до тѣхъ только поръ и непреодолимы, пока имъ не покажутъ обнаженныхъ нимфъ. Тогда -- въ поэтическомъ экстазѣ своемъ, они почище всякихъ феодаловъ схватятъ за горло голоднаго... И нельзя: цивилизація, дескать, въ опасности!
-- Да, это, дѣйствительно, цинично!-- запальчиво заговорилъ вдругъ
Линицкій, ломающимся, сдавленнымъ голосомъ. Глаза его свѣтились ненавистью.:-- И я не понимаю даже, зачѣмъ это сейчасъ здѣсь читалось?
Вѣдь, для иллюстраціи извѣстнаго положенія, вполнѣ было достаточно и одной ссылки на Герцена. А что касается прочитанныхъ страницъ, такъ это -- сплошной цинизмъ! У этихъ господъ ихъ эротоманія всегда идетъ первымъ угломъ. Они даже и соціальныя проблемы созерцаютъ сквозь призму своихъ постоянныхъ вожделѣній... У нихъ и красота, и правда, и все, что хотите, всегда подъ соусомъ голаго женскаго торса...
-- Какъ это хорошо у Щербины!-- сказалъ тихо Сагинъ, смотря поверхъ всѣхъ:--
Пусть невѣжда ихъ грубо обидитъ,
И каменьями броситъ въ меня:
Онъ въ ихъ чувственномъ тѣлѣ не видитъ
Сокровеннаго мысли огня...
-- Вы... вы, милостивый государь, просто циникъ!-- задыхаясь отъ бѣшенства, запальчиво вскрикнулъ Линицкій.
Лицо Сагина поблѣднѣло, но голосъ оставался такимъ же спокойнымъ. Не торопясь и договаривая каждое слово, онъ брезгливо отвѣтилъ:
-- Я, сударь, повѣрьте, не удивился бы даже и камню въ вашихъ рукахъ. Почему это такъ -- объ этомъ вамъ только что сказала строфа Щербины. Что же касается того, что вы одушевлены сейчасъ потребностью выругать меня -- такъ, вѣдь, это въ порядкѣ вещей. Въ той же картинѣ
Гейне, въ которой вы только и усмотрѣли, что голыхъ бабъ,-- тамъ отведено мѣсто и тѣмъ, кто грубо кричалъ... Гейне не помнитъ -- что, и хорошо дѣлаетъ. Помнить тамъ нечего. Что и вы тоже умѣете это дѣлать -- въ этомъ я убѣжденъ совершенно; и желалъ бы только быть вполнѣ увѣреннымъ, сударь, что вы избавите меня отъ дальнѣйшихъ демонстрацій этой вашей способности... Что же касается вообще вашего шумнаго набѣга въ нашъ разговоръ, такъ я могу сказать только то, что вы его просто не поняли. Отсюда -- и ваша запальчивость. Вамъ, напримѣръ, кажется мало понятнымъ -- зачѣмъ это г. Абашевъ читалъ сейчасъ Гейне? А, между тѣмъ, стоило только принять во вниманіе его точку зрѣнія, съ которой онъ сейчасъ освѣщалъ и расцѣнивалъ факты -- и вамъ было бы ясно, что онъ этимъ дѣлалъ выпадъ по адресу Герцена, которому онъ, надо думать, не вполнѣ довѣряетъ, какъ и вообще всякому "рыцарю",-- не даромъ же онъ и сопоставляетъ его точку зрѣнія съ "жемчужною розсыпью фразъ" Гейне. Вотъ, дескать, съ какими подлинными мыслями стоятъ эти господа у изголовья "неизлѣчимо больного"!
-- Виноватъ господинъ Сагинъ!-- прервалъ его рѣчь Крыгинъ.--
Позвольте васъ обезпокоить вопросомъ...
-- Сдѣлайте ваше одолженіе!
-- Скажите, пожалуйста: вы, собственно, какъ же -- въ компаніи съ г. Герценомъ, у изголовья "неизлѣчимо больного"? Или васъ надо отыскивать въ "жемчужной розсыпи фразъ" г. Гейне?.. Я бы, знаете, просилъ бы большей точности: для полноты и законченности, такъ сказать, впечатлѣнія. Любопытно это, знаете ли,-- знать болѣе точный адресъ своего собесѣдника...
Обжинъ фыркнулъ...
-- Не думаю, чтобы намъ съ вами пришлось когда переписываться, господинъ Крыгинъ. Но адресъ мой, все-таки, къ вашимъ услугамъ. Вотъ онъ. Принципіально -- я съ Герценомъ. Это -- подъ давленіемъ "ума холодныхъ наблюденій". Всѣ же симпатіи мои -- на сторонѣ Гейне. Сюда влекутъ меня призывы "сердца горестныхъ замѣтъ". Мнѣ жаль всего того благороднаго и цѣннаго въ жизни, чему суждено быть растоптаннымъ сапогомъ разночинца. Жаль мнѣ казовой стороны цивилизаціи... Словомъ: я всячески признаю непредотвратимость побѣднаго марша этого "сапога" (я посторонюсь даже), но аплодировать этому маршу не стану: не хватитъ мужества... Я стану плакать надъ тѣмъ, что будетъ смято этимъ торжествующимъ сапогомъ. Я не стану опровергать положенія, что -- "всѣ люди имѣютъ право ѣсть"; но я постараюсь спасти "Книгу Пѣсенъ" Гейне отъ грязныхъ лапъ бакалейнаго торговца, замѣнивъ ее просто сѣрой бумагой. И если я встрѣчу "боговъ въ изгнаніи" -- я, вмѣстѣ съ Гейне, стану согрѣвать дыханіемъ окоченѣвшія ручки и ножки божественныхъ нимфъ. И если надо -- прикрою своимъ тѣломъ ихъ отъ камней голодныхъ варваровъ...
-- Трогательная, право, картина, господинъ Сагинъ! При соотвѣтственномъ настроеніи, и прослезиться можно... Ну, а вы, господинъ Абашевъ? Вы ужъ простите, пожалуйста, мнѣ мою назойливую любознательность вандала! Никакъ не утерпишь -- такъ вотъ, и подмываетъ спросить!
-- Не стѣсняйтесь, сударь. Пожалуйста... Жалѣю только, что не сумѣю насытить вашей любознательности. Въ своемъ посвященіи сыну своей книги -- "Съ того берега" -- Герценъ говоритъ, между прочимъ: "Не ищи рѣшеній въ этой книгѣ,-- ихъ нѣтъ въ ней, ихъ и вообще нѣтъ у современнаго человѣка".-- И я думаю, что Герценъ правъ. Нѣтъ этихъ рѣшеній и у меня. И вы, обрашаясь ко мнѣ съ вашимъ запросомъ, стучите въ пустую грудь...
-- Грустный отвѣтъ. Адресъ г. Сагина я знаю теперь. Его надо искать въ лѣсу, съ промерзшими нимфами, которымъ я, къ слову сказать, посовѣтовалъ бы просто надѣть юбки и не затруднять напрасно легкихъ господъ Гейне и Сагина. А вы... на васъ, г. Абашевъ, поди, и сыскать не сумѣешь. Вы, такъ сказать, въ маскѣ инкогнито...
-- О, г. Крыгинъ! Грусть моего отвѣта въ вашу грудь не толкнется, конечно. Вы -- человѣкъ будущаго. И у васъ -- надо думать -- полные карманы всякихъ отвѣтовъ и всякихъ рѣшеній. На этомъ вы и утѣшьтесь И -- если позволите -- я бы только одно посовѣтовалъ вамъ: не пытайтесь и вы давать вашего адреса. Вѣдь, вы -- тотъ "Летучій Голландецъ" легенды, переписка съ которымъ (а онъ тоже пытался съ кѣмъ-то общаться) никогда не достигала цѣли: почтальонъ никогда не находилъ адресата... Такъ вотъ: врядъ ли и вы найдете того. кого стали бъ искать; да и васъ не сумѣютъ сыскать въ безбрежномъ океанѣ вашего (не знаю, право, далекаго, близкаго ли) "завтра"... А теперь: позвольте пожать вашу руку. Вѣдь, ваши сарказмы (рискну удивить васъ) -- вода. цѣликомъ, на мой шлюзъ... Вы, правда, по-адвокатски немножко распоряжались съ вашимъ матеріаломъ. Но, вѣдь, это -- обычный пріемъ на форумѣ. Тамъ слово -- мечъ, а грудь оппонента -- арена, которую топчатъ и конскимъ копытомъ... Я вотъ. не умѣю только понять удара кинжаломъ въ спину со стороны г. Линицкаго...
Тотъ вздрогнулъ...
-- Я противъ васъ ровно ничего не имѣю...-- сдавленнымъ голосомъ отвѣтилъ Линицкій.-- Не имѣю основаній...
Онъ вдругъ покраснѣлъ и смутился...
И опять -- холодное и непріятное чувство къ нему сдавило мнѣ грудь.-..
По лицу Зины скользнула быстрая тѣнь... Она встала и выпрямилась...
-- Господа! идѣмте-ка на террасу. Посмотрите: какая чудная ночь! Луна...-- и она направилась къ двери.-- Валентинъ Николаевичъ. идемте. Мнѣ надо съ вами посовѣтоваться -- гдѣ и какъ намъ ставить купальню: прямо -- противъ площадки, или немножко лѣвѣе? Идемте...
-- Къ вашимъ услугамъ,-- сказалъ я, вставая и идя вслѣдъ за нею...