Всѣ вышли на террасу.
Мы съ Зиной сошли по ступенямъ и утонули въ томномъ тоннели аллеи. Серебристыя полосы луннаго свѣта неподвижно легли по дорожкѣ; но подходили мы,-- и онѣ быстро взбѣгали по нашимъ фигурамъ и отлетали безшумно куда-то назадъ... Благовонно и влажно дышала тихая теплая ночь.
Зина взяла меня подъ-руку.
-- О, милый! съ какой болью въ душѣ я сейчасъ тебя слушала! Какъ мнѣ хотѣлось обнять и приголубить тебя! И какъ ненавидѣла я Крыгина...
-- За что же, родная? Онъ дѣлаетъ свое дѣло: идетъ.-- куда влечетъ его властный призывъ жизни. Какое намъ дѣло -- искрененъ порывъ его. Нѣтъ-ли? Его дорога -- дорога многихъ. Я и Сагинъ впередъ не пойдемъ. Это еще не значитъ. что мы позади: иногда, вѣдь, и отстать -- значитъ уйти впередъ... Во всякомъ случаѣ, колоссальная ломка стараго міра (а она -- ближайшій этапъ нашего завтра) ничего еще собой не предрѣшаетъ... О, да! Можетъ быть, мы -- у порога еще настоящей жизни; и все наше прошлое, вся наша исторія -- одна прелюдія пьесы. Но, можетъ быть, и -- обратно -- пьеса эта давно уже сыграна, и мы сейчасъ слышимъ аккорды финала... Вопросы эти не только не рѣшены, но они еще даже почти и не ставились. Во всей міровой литературѣ нѣтъ болѣе смѣлой попытки -- освѣтить громадную перспективу нашего завтра, какъ геніальная книга Герцена. Это -- книга -- прожекторъ. Съ высоты своихъ обобщеній, онъ (такъ мнѣ рисуется эта фигура), съ приподнятымъ факеломъ въ правой рукѣ (лѣвой -- онъ прикрываетъ глаза), освѣщаетъ необъятную картину -- даль нашего, закутаннаго въ тѣнь тайны, будущаго... Со временемъ, ему, конечно, и у насъ поставятъ памятникъ. Герценъ -- гордость и слава русскаго человѣка. И будь я художникъ,-- я именно такъ бы его и представилъ... Обломокъ скалы -- и эта фигура, съ приподнятымъ факеломъ...
Зина потянулась ко мнѣ и, нѣжно обвивъ мою шею руками, горячо поцѣловала меня, восторженно сказавъ мнѣ:
-- Это -- за красивую мысль, дорогой мой!
-- Но, Красота, это, вѣдь,-- ты. И вотъ: Красота цѣлуетъ красивую мысль. И я невольно ревную тебя къ своимъ мыслямъ...
-- А ты, развѣ, ревнивый?
Я не сразу отвѣтилъ. Зина ждала
-- Видишь -- ли, милая, я только сегодня (часъ-два назадъ) и узналъ что -- да...
-- Но, милый!
-- Постой, постой... Дай договорить мнѣ. Когда мы возвращались съ тобой изъ аллеи, и (помнишь?) всѣ были заняты споромъ, и только Линицкій сидѣлъ въ сторонѣ это всѣхъ, я замѣтилъ, когда мы съ тобой подходили, какъ онъ оглянулся и вздрогнулъ... Онъ, какъ-то особенно, осмотрѣлъ насъ съ тобой... И я понялъ: кого поджидалъ онъ, и почему поджидалъ, и отчего сидѣлъ особнякомъ это всѣхъ, и ясно представилъ себѣ, что онъ, этотъ юноша любитъ кого-то, что онъ мечтаетъ о комъ-то, и...
-- Перестань, дорогой мой: мнѣ слушать противно...-- поежилась Зина.
-- Тогда... тогда во мнѣ вдругъ задыбилось недоброе чувство -- и я понялъ его и гадливо отъ него отвернулся, потому-что оно было -- ревность.
-- Но, милый, мнѣ непріятно и больно...
-- Я, Зина, лгать не умѣю. И разъ ты спросила...
-- Да, да, дорогой мой! Говори... Я хочу (и пусть это будетъ всегда) близко-близко смотрѣть въ твою грудь. И ты всегда и все говори мнѣ. И слушай: сейчасъ вотъ -- мнѣ больно; но, можетъ быть, потому это и такъ, что я слишкомъ счастлива... Ты вотъ -- ревнуешь, а стало-быть и любишь меня... А, вѣдь, мнѣ только это... (Зина прижалась ко мнѣ и заплакала.) -- Да, мнѣ только это и надо! Я такъ долго ждала тебя, милый! Вѣдь, это же правда (помнишь, я пѣла и плакала?): "Ночью ли, днемъ, все лишь о немъ думой себя истерзала"... Такъ это и было. И вотъ: все это прошло. Ты любишь, и любишь такъ, какъ я и мечтала... И, право,-- спасибо ему, этому мальчику, за то, что онъ (второй уже вотъ разъ) даетъ мнѣ такое огромное счастье! Но, ты забудь о немъ, милый! Не оскорбляй своей гордой души этими гадкими мыслями... Знай: всѣ мысли о Зинѣ, женѣ твоей, со стороны всѣхъ этихъ разныхъ Линицкихъ,-- онѣ мнѣ противны, до отвращенія...
-- Но, Зина, я всячески далекъ отъ мысли, что ты могла бы быть другой, не той Зиной, о которой ты сейчасъ говоришь мнѣ... Ты для меня -- выше всякихъ сомнѣній. И не оттого и не потому тяжело мнѣ, что во мнѣ задыбилось это недоброе чувство. Повторяю: я гадливо отъ него отвернулся... Тѣмъ болѣе, что все это въ порядкѣ вещей: ты -- красавица, ты чудно поешь, и все это не можетъ не привести къ твоимъ ногамъ многихъ... Но, что мнѣ до нихъ? Гордая фраза: "Она -- моя!" -- покрываетъ ихъ всѣхъ... Что же касается Линицкаго, такъ... Ты, вотъ, ему благодарна за то, что онъ, второй уже разъ, даетъ тебѣ счастье... Благодаренъ не меньше и я. Вѣдь, это онъ маршемъ Шопена сдѣлалъ мнѣ этотъ великолѣпный подарокъ -- отдалъ всю Зину! А я... я не хотѣлъ бы брать Зину не изъ чьихъ рукъ! О, я понимаю, конечно, что онъ -- простая случайность; что если даже и такъ, то не онъ, а -- геній Шопена сдѣлалъ мнѣ этотъ великолѣпный подарокъ, отъ радости обладанья которымъ душа замираетъ отъ счастья... Но Зина! даже и эта, чисто случайная роль которую суждено было ему сыграть въ характерѣ нашихъ съ тобой отношеній -- даже и онъ гнететъ меня. Я не могу уже покрыть все это фразой: "Она -- моя!" Нѣтъ, онъ -- мой кредиторъ а я -- должникъ его...
-- О, гордый мой Демонъ! твой счетъ не такъ ужъ велику какъ ты думаешь. Вѣдь, если даже и учесть эту простую случайность -- игру этого мальчику то и тогда даже, скинувъ со счета геніи Шопена (то-есть -- почти все!),-- ты въ ктогѣ получишь такую мелочи о которой смѣшно говорить. Тѣмъ болѣе, что даже и геній Шопена -- да, даже и онъ ускорилъ этотъ моментъ, развѣ только на нѣсколько дней можетъ бытъ даже и просто -- часовъ... вѣдь послѣ того, какъ я увидѣла тебя лежащимъ у моихъ ногъ -- все рѣшено уже было... Потерять тебя снова? Да еще такимъ страдающимъ любящимъ? Да развѣ жъ это было возможно! Но нѣтъ дорогой мой! Порви этотъ вздорный счетъ и не обижай своей: Зины. И если я въ томъ виновата -- такъ задуши меня лучше въ своихъ объятіяхъ... Какою это, право, счастье -- "любить и, любя, умереть"...
И она вдругъ выпрямилась вся и, стоя лицомъ къ лунѣ, которая окутала ее серебристою дымкой,-- красиво прижала къ груди своей руки и запѣла:
Знаешь ли ты тотъ край,
Гдѣ такъ чистъ неба сводъ,
Гдѣ, средь темной листвы,
Померанцы растутъ?
Зачѣмъ не могу я съ тобою
Въ тотъ край навсегда улетѣть,
И тамъ жить жизнью иною,
Любитъ и, любя, умереть?..
Я стоялъ, какъ очарованный...
Синяя ночь жадно пила эти чудные звуки. "И звѣзды тихонько дрожали"... И неподвижно стояли, залитыя свѣтомъ луны и одѣтыя въ черныя тѣни, деревья. А рѣка, съ ея серебристыми чешуйками, мерцала и искрилась, и, ажурнымъ холстомъ вязаныхъ кружевъ, уползала къ ногамъ этой дѣвушки въ бѣломъ и, словно, вязала ей длинную-длинную дорогу на небо -- къ звѣздамъ...
Когда послѣдняя фраза растаяла въ воздухѣ, издалека, съ террасы, послышались крики: "браво!" и -- аплодисменты...
Зина вздохнула и потянулась ко мнѣ:
-- Люблю!-- тихо шепнула она, вложивъ въ это короткое слово всю ласку и -нѣгу,-- все то, что дрожало и пѣло въ душѣ у ней.-- Милый! Возьми меня на руки и унеси меня...
-- Туда -- "гдѣ, средь темной листвы, померанцы растутъ"?
-- О, нѣтъ! Это слишкомъ далеко и слишкомъ хорошо... Это, вѣдь, такъ только въ грезахъ!-- вздохнула Зина..-- На террасу...
Я взялъ ее на руки и вошелъ съ этою милой ношей въ аллею...
-- Какой ты сильный!-- сказала она, обнимая меня и цѣлуя.
-- Зина! когда я увижу тебя одну?
-- Когда хочешь, родной мой! Завтра, утромъ. Какъ тогда... Но только не вздумай опять загонять свою лошадь...
-- Я хочу тебя видѣть одну долго -- всю ночь!
-- А это... На-дняхъ наши гости уѣдутъ. Я поѣду въ городъ. И ты тоже пріѣдешь. И тогда... (Она пригнулась ко мнѣ и тихонько шепнула мнѣ):--тамъ... ты уснешь у меня на груди...
Я судорожно сжалъ ее...
-- О, милый! мнѣ больно... Пусти. Ты устанешь... Скажи мнѣ.: ты счастливъ?
-- Зина! можно ли спрашивать объ этомъ!
-- Вижу, вѣрю, люблю! и задыхаюсь отъ счастья...