Утромъ, какъ-разъ къ чаю, въ докторскомъ экипажѣ, явились: Сажинъ, Крыгинъ и,-- чего ни я, ни Сагинъ не ждали,-- Линицкій. Онъ былъ блѣденъ, и замѣтно взволнованъ. Сажинъ былъ угрюмъ. И одинъ только Крыгинъ былъ совершенно спокоенъ, и не улыбался, не иронизировалъ, и былъ непривычно корректенъ.
Не успѣли мы сказать и двухъ словъ, какъ въ дверяхъ показалась Саша...
Всѣ встали.
-- Моя жена...-- сказалъ я и -- назвалъ фамиліи своихъ гостей. Всѣ такъ и вперились глазами въ застѣнчиво порозовѣвшую Сашу. Особенно -- Линицкій, который, несмотря на замкнутую сосредоточенность своего настроенія, видимо, былъ пораженъ даже,-- и долго внимательно всматривался въ жену своего недруга... По выраженію глазъ и по тому, какъ мы переглянулись съ Сагинымъ, я понялъ, что эту подробность отмѣтилъ и онъ...
"Да, братецъ!-- безъ словъ говорили эти глаза:-- хоть снова дерись на дуэли"..
Саша предложила всѣмъ чаю. И Обжинъ, и Крыгинъ изъявили согласіе. Линицкій же вѣжливо поклонился и отказался, сказавъ, что онъ пилъ и не хочетъ
-- Можетъ быть, кушать хотите?-- привѣтливо сказала Саша, подвигая къ нему сыръ, масло и яйца...
Его передернуло...
-- Нѣтъ. Очень вамъ благодаренъ!-- покраснѣлъ вдругъ Линицкій, и нервно-торопливо завозился съ своей папиросой...
И не одинъ Линицкій -- всѣ мы почувствовали себя вдругъ неловко и заторопились съ чаемъ...
-- Господа! идемте въ садъ...-- пригласилъ насъ всѣхъ Сагинъ. И только сойдя съ террасы и вступивъ въ аллею, мы всѣ свободно вздохнули. Присутствіе Саши стѣсняло насъ всѣхъ. Пройдя въ конецъ всю аллею, мы вышли къ рѣкѣ, на площадку, и -- остановились...
-- Намъ здѣсь не помѣшаютъ,-- сказалъ я.-- Садитесь, господа!-- указалъ я на лавочки.
Всѣ сѣли.
-- Вамъ, Абашевъ, извѣстна, конечно, цѣль нашего пpiѣзда?-- спросилъ Обжинъ.
-- Конечно.
-- Ракъ вотъ... Я, прежде всего, долженъ сказать вамъ, мы -- и я, и Крыгинъ -- всячески были противъ того, чтобы участвовать во всей этой исторіи. Принципіально, мы противъ Линицкаго. Мы не можемъ признать за нимъ права -- дѣлать подобнаго рода шаги. И. если мы и уступили его настояніямъ, такъ потому только, что убѣдились въ томъ, что мы своимъ отказомъ толкнемъ его только на шагъ еще болѣе рѣзкій и грубый и, можетъ быть, даже еще и болѣе нежелательный, по своимъ послѣдствіямъ... Вы, вѣдь, знаете его точку зрѣнія, то-есть -- что онъ рѣшилъ предпринять, на случай, если бы дуэль не состоялась?
-- Знаю.
-- И надо думать, что и вы тоже, учтя положеніе вещей, то-есть, возможность дальнѣйшихъ шаговъ со стороны Линицкаго, нашли болѣе цѣлесообразнымъ -- дать и ваше согласіе. Да?
-- Ну, это, положимъ, не совсѣмъ такъ....-- опротестовалъ я.-- Никакіе "дальнѣйшіе шаги" со стороны г. Линицкаго, сами по себѣ, не могли бы понудить меня съ нимъ согласиться. Наоборотъ,-- это только могло ему помѣшать достигнуть своей цѣли. Я не уступилъ бы насилію. Я противопоставилъ бы ему нѣчто другое. Нѣтъ! не это толкнуло меня съ нимъ согласиться. Я просто призналъ за нимъ "право на безправіе" (какъ очень удачно вчера выразился г. Сагинъ). То-есть призналъ за нимъ право -- смотрѣть въ данномъ случаѣ такъ, какъ онъ хочетъ и можетъ смотрѣть. Вотъ. Что же касается "учитыванія" по части "положенія вещей", такъ я, изъ всего того, что онъ говорилъ мнѣ, выдѣлилъ одно обстоятельство, которое, дѣйствительно, могло быть для меня стимуломъ -- пойти навстрѣчу его желаніямъ. Это -- неприкосновенность и непричастность ко всей этой исторіи Зинаиды Аркадьевны,-- что ближе всего и достиглось путемъ дуэли, на предложенныхъ имъ мнѣ условіяхъ...
-- Да. Но, вѣдь, это жъ шантажъ!-- вставилъ Сагинъ.
-- Но я готовъ признать за г. Линицкимъ право и на это "безправіе",-- отвѣтилъ я Сагину.
-- Но, можетъ быть...-- нерѣшительно сказалъ Обжинъ:-- возможна и другая какая-нибудь почва для соглашенія? Можетъ быть, мыслимъ какой-нибудь выходъ?
-- Выходъ есть!-- обрывисто и сухо сказалъ вдругъ Линицкій.
Всѣ обернулись къ нему.
-- Какой же?-- спросилъ Сагинъ.
-- Господинъ Абашевъ долженъ прервать всякое знакомство съ Зинаидой Аркадьевной и избѣгать даже съ нею встрѣчаться...
Я усмѣхнулся.
-- Развязно сказано....-- процѣдилъ сквозь зубы Сагинъ.
Я старался сдерживаться, но чувство животной злобы начинало расти и подыматься во мнѣ...
-- На подобнаго рода. заявленія со стороны г. Линицкаго, я могу отвѣтить слѣдующимъ. Я согласился съ нимъ драться, и подтверждаю свое согласіе. Но только съ тѣмъ, непремѣннымъ условіемъ, что онъ (въ томъ случаѣ, конечно, если онъ и я останемся живы), послѣ дуэли, сейчасъ же прерветъ всякое знакомство съ Зинаидой Аркадьевной и избавитъ ее отъ лицезрѣнія своей особы...
-- То-есть, позвольте-съ! На какомъ же это основаніи?-- рванулся съ мѣста Линицкій.
-- Запросы объ "основаніяхъ" звучатъ въ вашихъ устахъ немножко комично, г. Линицкій! Это -- разъ. И два: дуэль съ вами, внѣ этихъ условій, теряетъ всякій смыслъ. Въ самомъ дѣлѣ: сегодня мы съ вами деремся, а завтра -- вы создаете поводъ для новой дуэли, и такъ безъ -- конца... согласитесь, не могу же, вѣдь, я, уврачевывая ваше самолюбіе отвергнутаго трубадура, не отходить всю свою жизнь отъ барьера, въ томъ случаѣ, если вы и стрѣлять не умѣете и все будете ничѣмъ кончать вашу дуэль! Я, вѣдь, и прошлый разъ (если вы потрудитесь вспомнить), давая вамъ свое согласіе драться съ вами, ставилъ условіемъ, что -- въ томъ случаѣ, если дуэль кончится для насъ съ вами благопріятно, то-есть, ни вы, ни я не будемъ убиты, вы даете мнѣ слово, что оставите меня въ покоѣ...
-- Васъ -- да; но при чемъ же здѣсь Зинаида Аркадьевна?
-- Такъ неужели же, въ виду всего происшедшаго, вы могли думать, что я могу оставаться спокойнымъ, видя васъ рядомъ съ Зинаидой Аркадьевной, хотя бы даже и -- послѣ дуэли? Да, и наконецъ; вамъ не угодно видѣть, рядомъ съ нею меня, а мнѣ -- васъ. Или вы полагаете, что требовать и ставить условія можете только вы, а на предъявленныя требованія къ вамъ -- вы можете и просто отвѣтить отказомъ. Такъ что ли?
Онъ запнулся...
-- Нѣтъ, мой милѣйшій,-- вступился и Обжинъ.-- Здѣсь и размышлять тебѣ не о чемъ. Сдѣлавъ такое, дѣйствительно, "развязное" предложеніе, ты обязанъ признать вполнѣ умѣстнымъ таковое и по отношенію самого себя.
-- Да, вы правы!-- отвѣтилъ онъ сдавленнымъ голосомъ.-- Я согласенъ.
Пусть будетъ по-вашему...
-- И я могу быть вполнѣ гарантированнымъ въ томъ, что сказанное вами будетъ исполнено?-- настойчиво спросилъ я.
-- Я, г. Абашевъ, не давалъ повода сомнѣваться въ моей порядочности,-- сухо отвѣтилъ Линицкій.-- А, стало-быть, разъ я сказалъ, такъ сказалъ.
Я поклонился.
-- Итакъ, господа!-- привсталъ съ мѣста Обжинъ:-- въ виду всего сказаннаго, намъ остается только выработать подробности предстоящаго поединка -- разъ возможность мирнаго соглашенія является недостижимой.
И я просилъ бы господъ Сагина и Крыгина обсудить это дѣло сейчасъ же, но безъ присутствія лицъ заинтересованныхъ. Надѣюсь, что вы, г. Абашевъ, ничего не будете имѣть противъ того, если и я тоже примкну къ нимъ, хотя моя роль во всей этой исторіи исчерпывается только обязанностью врача?
-- Пожалуйста!
-- А ты, Линицкій?
-- Сдѣлай одолженіе!
Всѣ встали и пошли въ глубь сада.
Я и Линицкій остались. Я сѣлъ. Онъ продолжалъ шагать взадъ и впередъ по площадкѣ...
Долго прошло такъ.
-- Господинъ Абашевъ!-- неожиданно заговорилъ вдругъ Линицкій (я даже вздрогнулъ отъ неожиданности).-- Вы мнѣ позволите сдѣлать одинъ вопросъ вамъ?
-- Пожалуйста.
-- Я сейчасъ только узналъ, что вы -- женатый. И что ваша жена -- очаровательная личность... Скажите: вы любите вашу жену? Я извиняюсь впередъ за щекотливость и, можетъ быть, даже непозволительность моего вопроса... Я -- не изъ празднаго любопытства это... Повѣрьте! И потомъ: намъ сейчасъ на многое надо сумѣть взглянуть шире и глубже... Впрочемъ, это -- какъ посмотрѣть... И если вы усмотрите въ этомъ просто безтактность, повторяю: прошу меня извинить...
-- Нѣтъ, отчего же? Я вамъ отвѣчу. Люблю ли я жену свою? Очень.
-- Но, въ то же время вы -- увлекаетесь вотъ и Зинаидой Аркадьевной?
-- Какъ видите...
-- И вы тоже -- серьезно ее любите?
-- Мнѣ кажется, для васъ это должно быть вполнѣ очевидно: я принялъ вашъ вызовъ.
-- И вы... вѣдь, вы же считаетесь съ тѣмъ, что вы можете быть и убиты (я стрѣляю недурно)... А, между тѣмъ... То есть, я хотѣлъ бы сказать, что, разъ вы любите вашу жену, вы могли бы, мнѣ кажется, быть и не такъ настойчивы въ вопросѣ, который для меня, напримѣръ, рисуется совсѣмъ въ иной плоскости... Я не умѣю понять васъ, Если рискую я, то это -- понятно. Но -- вы?..
-- Видите ли: бояться смерти,-- какъ сказала одна очень умная женщина прошлаго вѣка,-- нельзя. Пока ее нѣтъ -- нечего бояться; а когда она уже есть -- некому будетъ бояться...
-- Кто это сказалъ такъ?-- встрепенулся Линицкій.
-- Дашкова.
Онъ постоялъ съ минуту, недовѣрчиво покосился на меня, и опять зашагалъ по площадкѣ...
-- Ну, а вы, г. Линицкій, не считаетесь съ тѣмъ, что, вѣдь, и вы можете быть то же убиты?
-- Нѣтъ!
-- Но, почему же? Я тоже стрѣляю недурно...
-- Я -- фаталистъ. И убѣжденъ, что если кто и будетъ убитъ, такъ не я, а -- вы.
-- Возможно. И скажите: васъ мысль эта не давитъ?
-- Нѣтъ. Я не люблю васъ. Я очень не люблю васъ!
-- Простите, но я вамъ не вѣрю. То-есть -- не тому, что вы меня очень не любите (это такъ очевидно),-- я не вѣрю тому, что вы легко отнесетесь къ тому, что убьете меня. За чаемъ, когда вамъ новая ваша знакомая предлагала "покушать", вамъ было не по себѣ... И я это замѣтилъ.
Линицкій слегка поблѣднѣлъ и обернулся ко мнѣ...
-- Но, вы... вы не такъ меня поняли. Мнѣ тяжело было пользоваться ея гостепріимствомъ. Я Не имѣлъ на него права. Но этого не знали -- и я, такъ сказать, какъ бы воровалъ ея тепло и радушіе. Оттого это такъ. И потомъ: ваша жена произвела на меня чарующее впечатлѣніе. Она... да -- она очень красива, и по-особенному, какъ-то, красива. Когда глядишь на такое лицо -- становишься чище, лучше, добрѣй...
-- А скажите, г. Линицкій,-- не утерпѣлъ и спросилъ я:-- кто, на вашъ взглядъ... (Спѣшу оговориться: не подумайте только, пожалуйста, что за спиной моего вопроса стоитъ что-нибудь другое и скрытое. Нѣтъ! Мнѣ просто хотѣлось бы знать... Я вчера объ этомъ самъ случайно задумался.) Скажите: кто, на вашъ взглядъ, красивѣе -- Зинаида Аркадьевна, или ваша новая знакомая?
Онъ подозрительно покосился, и -- не сразу отвѣтилъ:
-- На этотъ вопросъ я (и зачѣмъ это вамъ?), еслибъ даже и хотѣлъ, то, все равно, не сумѣлъ бы отвѣтитъ. Для того, чтобы сравнивать -- надо смотрѣть съ одной точки зрѣнія. А я въ данномъ случаѣ всячески не могу располагать этой "одной точкой зрѣнія". Я буду объективенъ въ одномъ случаѣ и субъективенъ -- въ другомъ. И потомъ: вопросъ мнѣ вашъ кажется просто - циничнымъ...
-- Ну, разъ уже кажется -- вы, конечно, и правы, по-своему, вѣдь, если ужъ "міръ есть мое представленіе", то мой вопросъ -- и подавно. Задавая его, я просто вслухъ думалъ, и -- подъ впечатлѣніемъ вашего недавняго заявленія, что "намъ-де на многое надо сумѣетъ взглянуть шире и глубже" -- не въ мѣру, какъ видно, довѣрчиво отнесся къ вашей способности -- сумѣть такъ "взглянуть"... Я просто не учелъ того обстоятельства, что всякая вслухъ. сказанная мысль, проходя сквозь призму пониманія слушателя, соотвѣтственно и окрашивается въ ту, или иную краску...
-- Да, вы правы. Ни беру свои слова назадъ. Дѣло въ томъ, что, слушая васъ, я не всегда могу быть вполнѣ объективнымъ: вы слишкомъ антипатичны для меня, г. Абашевъ!
-- Не могу сказать, чтобы это было любезно. Но, все же -- на этотъ разъ вамъ "кажется" вѣрно. Я часто замѣчала что я произвожу впечатлѣніе человѣка несимпатичнаго. "я рискую показаться неискpеннимъ, сказавъ, что я вполнѣ раздѣляю этотъ взглядъ на меня, со стороны не только, что -- васъ но и многихъ... Я и на самого себя произвожу впечатлѣніе человѣка несимпатичнаго...
-- Что это -- одна изъ аффектированныхъ вашихъ позъ?-- ѣдко усмѣхнулся Линицкій.
-- Но, передъ кѣмъ же? Ужъ не передъ вами ли г. Линицкій? Или это мы опять имѣемъ дѣло съ однимъ изъ вашихъ "представленій"? И наконецъ, неужели вамъ сударь? такъ чужда самая мысль о возможности критическаго отношенія къ себѣ лично, что вы эту черту и въ другомъ трактуете какъ рисовку и позу? Положимъ, насколько я успѣлъ васъ узнать, вы на себя, вообще, рѣдко оглядываетесь... у Гейне, помнится, есть одна стародатская пѣсня о нѣкоемъ необузданномъ рыцарѣ Фонведѣ, который, обуреваемый мыслями о разныхъ подвигахъ только и дѣлалъ что -- бряцалъ своимъ мечомъ... Подчepкивая, можетъ быть, эту его необузданность каждая строфа пѣсни упрямо заканчивалась однимъ и тѣмъ же припѣвомъ:-- "Оглядывайся, рыцарь Фонведъ!" -- И знаете, я рекомендовалъ бы мудрый совѣтъ этой пѣсни: сдѣлать девизомъ и всякому рыцарю "безъ страха и упрека". Не мѣшаетъ, знаете ли, умѣть иногда оглянуться...
-- Но, почему-же вы думаете, что я не способенъ "оглядываться"?! спросилъ сухо Линицкій.
-- Ну, хотя бы даже изъ этой развязной смѣлости всѣхъ вашихъ характеристикъ, которыя вы часто бросаете въ лицо вашего собесѣдника. Возражая на что-нибудь, вы рѣдко когда абстрагируете нежелательное для васъ положеніе и никогда не возражаете противъ него принципіально,-- вы просто рѣшаете тотъ, или иной вопросъ, не уходя, какъ говорится, изъ комнаты, то-есть -- дѣлаете ваши выпады непосредственно противъ личности вашего собесѣдника, не лазя при этомъ за словомъ въ карманъ, и не считаясь ни съ чѣмъ... И согласитесь, что развязная смѣлость всѣхъ этихъ выступаній вашихъ,-- она и умѣстна, и вполнѣ понятна развѣ только въ устахъ неоглядывающагося рыцаря Фонведа, которому, поди, иной разъ и очень не мѣшало бы умѣть "оглянуться"... Тогда -- и вызывающій задоръ его репликъ неминуемо поутратилъ бы свою, остроту и развязность... Все это мелочи, конечно... Ну, а вотъ -- взять, хотя бы, вашъ вызовъ... Смѣю увѣрить васъ, если бы рыцарь Фонведъ умѣлъ "оглянуться",-- онъ бы этого шага не сдѣлалъ...
-- То-есть -- другими словами -- вы бы очень и очень не прочь сумѣть убѣдить меня взять этотъ вызовъ назадъ и -- не драться! Такъ, г. Абашевъ?-- усмѣхнулся Линицкій.-- Скажите, помимо цитатъ по адресу неумѣющихъ оглядываться рыцарей Фонведовъ, у васъ, г. Абашевъ, нѣтъ въ запасѣ цитатъ, изъ того же Гейне, по адресу Фонведовъ трусливыхъ -- а? Мнѣ, напримѣръ, вспоминается что-то имъ сказанное по поводу "стальныхъ штановъ", "подбитыхъ желтою трусостью".. Вы -- какъ -- по адресу этихъ господъ сказать ничего не имѣете?-- вызывающе глумился Линицкій, сверкая глазами...
-- Отчего бы и нѣтъ! Но, вѣдь, я, сударь, ни васъ, ни себя не имѣлъ и не имѣю пока основанія считать трусомъ; а, стало быть,-- зачѣмъ бы я сталъ и марать свои руки штанами этихъ господъ? Эта роль не по мнѣ. Вѣдь, и Гейне ("Оглядывайся, рыцарь Фонведъ!") никого не рядилъ въ эти штаны. По натурѣ, онъ не былъ лакеемъ. Онъ, правда, не могъ не видать этихъ штановъ -- и остроумно и ѣдко умѣлъ заклеймить ихъ владѣльцевъ. Но самъ онъ ихъ никому не напяливалъ. Повторяю, это дѣло лакеевъ, которымъ, волей-неволей, приходится марать свои руки штанами господъ! Есть и добровольцы-лакеи, у которыхъ, если и не штаны, такъ ихъ-руки очень и очень нуждаются въ чистой водѣ, или чистыхъ перчаткахъ... Особенно -- когда у нихъ является претензія облекаться въ эффектный костюмъ рыцаря... Говорятъ: "шила въ мѣшкѣ не утаишь!" -- Не тамъ -- такъ здѣсь, но оно проскочитъ. Не утаишь и лакея въ кольчугѣ: онъ проболтается...
Линицкій дрожалъ отъ бѣшенства... Онъ-хотѣлъ что-то сказать, но ему помѣшали: къ намъ незамѣтно для насъ (мы увлеклись и не слыхали: шаговъ), подошелъ Обжинъ и -- вслѣдъ За нимъ -- Крыгинъ и Сагинь....
-- Господа!-- началъ обжинъ.-- Первымъ условіемъ нашего участія во всей этой исторіи (я говорю отъ лица всѣхъ), это -- безусловное ваше подчинена всѣмъ нашимъ рѣшеніямъ. Иначе -- вы можете устраивать, камъ вы хотите; но только безъ нашего содѣйствія и участія. Словомъ, это -- conditio sine qua non.
-- Не могу сказать, чтобы мнѣ это вступленіе нравилось!-- сказалъ ѣдко Линицкій.
-- Но, душа моя!-- огрызнулся обжинъ:-- никто изъ насъ и не имѣетъ претензіи кому бы то ни было нравиться...
-- А я, съ своей стороны,-- холодно-вѣжливо проговорилъ Сагинъ:-- просилъ бы г. Линицкаго (и разъ навсегда!) быть болѣе сдержаннымъ въ сввихъ выраженіяхъ и вообще -- перестать быть фамильярнымъ. Я, господа, принципіально, стою за полную корректность и оффиціальность въ нашихъ взаимныхъ отношеніяхъ. Изъявивъ свое согласіе быть секундантомъ, я взялъ на себя отвѣтственность, мало того, что -- нравственную, но я являюсь лицомъ и юридически отвѣтственнымъ, въ томъ случаѣ, если бы намъ, при несчастномъ исходѣ поединка, не удалось симулировать самоубійства. И разъ это такъ -- я настоятельно просилъ бы всѣхъ участвующихъ отнестись вполнѣ серьезно къ своимъ обязанностямъ. Я, напримѣръ, противъ даже того, чтобы господа Линицкій и Обжинъ говорили на ты. Это -- мелочь, конечно. Но она вноситъ нежелательную фамильярность въ тонъ нашихъ отношеній и создаетъ почву для всякихъ несдержанныхъ выходокъ со стороны, хотя бы того же г. Линицкаго. Повторяю, я разъ навсегда опротестовываю его манеру держать себя. Она коробитъ меня. И я очень хотѣлъ бы слышать, какъ отнесутся къ моему заявленію мои товарищи...
-- Вы безусловно правы!-- торопливо согласился съ нимъ Обжинъ.
-- Я тоже вполнѣ присоединяюсь къ заявленію г. Сагина,-- отозвался и Крыгинъ, который все время безмолствовалъ.-- И даже настаиваю на такого рода отношенія къ дѣлу. Въ томъ же случаѣ, если бы г. Линицкому, или г. Абашеву не угодно было бы согласиться съ указанной точкой зрѣнія,-- я сію же минуту слагаю съ себя всякія полномочія...
-- Я, господа, готовъ подчиниться всѣмъ вашимъ указаніямъ и требованіямъ...-- привсталъ и поклонился я.
-- Я -- тоже,-- сухо, но сдержанно отозвался Линицкій.
И -- странное дѣло -- сейчасъ же, послѣ сказанныхъ Сагинымъ словъ, что-то, словно, случилось -- кто-то, словно, незримо, пришелъ къ намъ и сталъ среди насъ, и появленіе этого невѣдомаго пахнуло вдругъ холодкомъ въ лица всѣхъ... Я оглянулъ ихъ всѣхъ -- да: они стали серьезны и важны и слегка поблѣднѣли...
Жутковатое чувство ознобомъ скользнуло у меня по спинѣ...
Я не хотѣлъ уступить, я хотѣлъ усмѣхнуться и не признать этой силы, и -- не сумѣлъ этого сдѣлать (усмѣшка моя уперлась, словно, во что-то -- и отпала назадъ); и я понялъ, что дѣлать этого было не нужно...
-- Господа!-- говорилъ Обжинъ:-- позвольте васъ познакомить съ постановленіями господъ секундантовъ...
Я оторвался отъ своихъ мыслей и сталъ внимательно слушать.
-- Дистанція въ десять шаговъ,-- продолжалъ Обжинъ:-- для нихъ непріемлема. При стрѣльбѣ изъ пистолетовъ (которыхъ, къ несчастію, нѣтъ), они соглашаются на 15-ть шаговъ, а при стрѣльбѣ изъ револьверовъ -- на 25-ть.
-- Виноватъ!-- заволновался Линицкій.-- Надѣюсь, мнѣ будетъ позволено коснуться вопроса о дистанціи?
-- Пожалуйста!-- отозвался Сагинъ.
-- Я предложилъ г. Абашеву дистанцію въ десять шаговъ. Онъ согласился. И мнѣ кажется, что вопросъ этотъ исчерпанъ вполнѣ...
-- Да. Но -- для васъ только,-- отвѣтилъ Сагинъ.-- Дистанція въ десять шаговъ, да еще при стрѣльбѣ изъ револьверовъ,-- это уже не дуэль, а убійство. Кто первый выстрѣлитъ,-- тотъ и убьетъ. И вы могли, конечно, желать стрѣляться и на еще болѣе тяжелыхъ условіяхъ (хотя бы даже въ двухъ-трехъ шагахъ,-- ваше дѣло),-- но найти себѣ секундантовъ для подобнаго рода дуэли -- вамъ было бы трудно, если только возможно. Ни одинъ благоразумный и порядочный человѣкъ не позволитъ сдѣлать изъ себя пассивный матеріалъ для пособничества въ запальчивыхъ затѣяхъ подобнаго рода. Все имѣетъ свои границы. Мы сдѣлали уже одинъ компромиссъ, давая свое согласіе на револьверы, стрѣляться изъ которыхъ на дуэляхъ не принято (для этого -- вы знаете это -- существуютъ гладкоствольные пистолеты); и, допуская это обстоятельство, мы переступаемъ законныя формы поединка и усугубляемъ тѣмъ нашу отвѣтственность. Но итти дальше въ этомъ направленіи мы не согласны.
Линицкій, молча, поклонился.
Всѣ остальныя условія дуэли сводились къ слѣдующему. Намъ предлагалось: или отложить дуэль и достать гладкоствольные пистолеты (отчего мы оба отказались, не желая тянуть дѣла), или на разстояніи 25-ти шаговъ не сходя съ мѣста обмѣняться тремя выстрѣлами изъ револьверовъ, по командѣ: разъ, два, три -- огонь! съѣхавшись въ моемъ лѣсу, съ готовыми записками въ карманахъ. Время дуэли -- утро завтрашняго дня.
Противъ послѣдняго обстоятельства возразилъ я.
-- Зачѣмъ, господа, завтра? Да еще -- утромъ... Чѣмъ ближе къ ночи,-- тѣмъ легче и скрыть слѣды... Мы можемъ свободно успѣть покончить съ этимъ и нынче. Вы всѣ уѣзжайте впередъ, какъ будто къ Костычовымъ. И Сагинъ съ вами. А я подъѣду...
Линицкій такъ и вцѣпился:
-- Да, да! Пожалуйста... Къ чему тянуть? Не нынче -- завтра...
-- Что жъ,-- согласился и Сагинъ:-- нынче -- такъ нынче. Идемте писать протоколъ,-- обратился онъ къ Крыгину.-- А вы, Абашевъ, прикажите, пока, запрягать...
-- Позвольте! А какъ же быть съ лошадьми Костычова?-- спросилъ Обжинъ.-- Оставить ихъ здѣсь? Или -- какъ?
-- Отошлю ихъ назадъ. Вотъ и все,-- отвѣтилъ я Обжину, и пошелъ распорядиться...
-----
Часъ спустя, все было готово. И всѣ,-- исключая меня,-- уѣхали. Линицкій и Обжинъ -- въ коляскѣ, на "фантастичной четвернѣ вороныхъ". Сагинъ и Крыгинъ -- въ фаэтонѣ, на парѣ сѣрыхъ.
У крыльца стояла и моя подсѣдланная лошадь.
-- А вы -- не поѣхали?-- удивилась Саша.
-- Нѣтъ, моя Эосъ! Мнѣ скучно немножко -- и я хочу проѣхать верхомъ въ лѣсъ. Разсѣюсь...
-- Да. Поѣзжайое. А то вы нынче совсѣмъ нехорошій -- блѣдный, нахмуренный...-- участливо сказала она.-- Вы скоро вернетесь?
Я улыбнулся:
-- Не знаю, милая. Постараюсь...-- и, поцѣловавъ ея милое личико, волосы и безмятежно, довѣрчиво и кротко смотрѣвшіе на меня глаза Саши, я заторопился уѣхать...