День былъ сѣренькій. Сплошная пелена тучъ покрывала небо. Все, словно, притихло, задумалось... И казалось,-- что, вотъ-вотъ, это сѣрое, низкое небо спустится еще ниже и безутѣшно заплачетъ осеннимъ мелкимъ дождемъ...
Тоска меня грызла. Силуэты и образы прошлаго вставали въ моей памяти и до боли давили мнѣ грудь... И странно: мнѣ, почему-то, сейчасъ вспоминались такія далекія были прошлаго, которыя давнымъ-давно уже были мною забыты и затканы паутиной времени... И вотъ -- онѣ вдругъ ожили и улыбнулись мнѣ грycтнo-привѣтливой, милой улыбкой...
Далекія и милыя -- "какъ вешнія воды умчались онѣ"...
(Особенно ярко и живо смотрѣло на меня, улыбаясь сквозь слезы, румяное личико служанки-дѣвушки, которую когда-то, студентомъ еще я такъ горячо и такъ беззавѣтно любилъ, и она вѣроломно забыла меня и yшла, отдавшись первому встрѣченному шалопаю... Я потерялъ ее сразу изъ вида. И тутъ же, вскорѣ потомъ, и забылъ ее, брезгливо отъ ней отвернувшись обиженный и озлобленный... И вотъ, теперь -- она стоить какъ живaя, и смѣется сквозь слезы (а это всегда такъ украшало ее)... И мнѣ до боли мучительно жаль этого прошлаго -- жаль этого порочнаго ребeнка-дѣвушку, которая потомъ, одумавшись, можетъ быть и каялась гоpько, и плакалаа, уткнувшись въ подушку лицомъ и вцѣпившись ручонками въ русые волосы, покинутая всѣми, забытая и поруганная...
И во мнѣ вдругъ заныло тоскою и болью:
Гдѣ ты теперь? Съ нищетой горемычной
Злая тебя сокрушила борьба?
Или пошла ты дорогой обычной,
И роковая свершилась судьба?
Кто жъ защититъ тебя?..
И почему и зачѣмъ ты мнѣ вспомнилась? Жива ли ты? А можетъ быть давно умерла yже, и -- когда-то мною любимая и предо мной виноватая -- пришла теперь, чтобъ быть поводыремъ мнѣ въ "страну безвѣстную"? Можетъ быть, ты со мной расплатиться за прошлое хочешь? Можетъ быть, "спихнувъ" съ себя "суету земную", ты стала другой -- непорочной и чистой?..
Стала другой... (и я улыбнулся знакомому призраку). Да! грустно усмѣхнулся я.-- Но, вѣдь, эта мысль... эта мысль... Она -- не моя. Нѣтъ! Я не умѣю такъ мыслить. Я эту мысль гдѣ-то слышалъ... Но -- гдѣ и -- когда?..
И мнѣ вдругъ вспомнилась худая и костоватая фигура чахоточнаго студента-медика... Онъ умеръ въ больницѣ. И я не помню даже и фамиліи бѣднаго юноши... Всѣ его звали у насъ почему-то "Кирилловичемъ". Онъ часто бывалъ у насъ (въ нашемъ обособленномъ кружкѣ). Его любили и всегда бережливо къ нему относились. Съ нимъ даже не спорили. Его щадили и избѣгали его волновать, зная, что больная грудь юноши не вмѣщаетъ ужъ многаго...
И вотъ -- передо мною мелькнула давняя сценка... Въ тѣсномъ кружкѣ "своихъ", Кирилловичъ, восторженно сверкая глазами и удушливо покашливая, съ чахоточнымъ румянцемъ на впалыхъ щекахъ, развиваетъ намъ мысль о "потусторонней" жизни... Разговоръ шелъ о томъ, какъ одинъ нашъ общій знакомый, узнавъ и уличивъ въ измѣнѣ любимую женщину, застрѣлилъ ее и себя. Всѣ мы волновались, жалѣли и спорили, относясь всякъ по-своему къ факту...
-- Особенно тяжело,-- сказалъ кто-то изъ насъ:-- умереть несчастнымъ, обиженнымъ...
-- Да!-- вцѣпился Кирилловичъ.-- Но, вѣдь, все это, сразу, какъ только порвется процессъ жизни тѣла,-- все измѣнится... О, безусловно такъ! Я такъ въ это вѣрю! И здѣсь вотъ... Вы только вдумайтесь и ясно представьте себѣ... Онъ былъ обиженъ, несчастенъ, поруганъ въ чувствѣ своемъ; и, охваченный негодованіемъ и ненавистью къ ней, убиваетъ ее и себя... Я понимаю весь ужасъ этого переживанія, всю тоску, муку и весь паѳосъ отчаянія, которое и толкаетъ его къ послѣднему шагу... И вотъ -- занавѣсъ падаетъ и снова взвивается... И передъ нимъ -- другая, невѣдомая, но всегда нами ожидаемая и предчувствуемая жизнь внѣ плоти... И все вдругъ стало омытымъ и чистымъ. Область познанія вдругъ расширяется во всю свою ширь и вглубь, и становится цѣльнымъ и непосредственнымъ... И нѣтъ муки и страданія тѣла (оно умерло); и нѣтъ злобы и ненависти (оно умерло вмѣстѣ съ тѣломъ); и образъ той, которую онъ ненавидѣлъ и которую онъ только что убилъ звѣрски,-- онъ съ нимъ, онъ, можетъ быть, первый и встрѣтитъ его... Онъ радостно льнетъ къ нему и благодаритъ за то, что онъ освободилъ изъ смрадныхъ и удушливыхъ оковъ грѣшнаго тѣла... Она -- душа этого тѣла -- она боролась и спорила съ нимъ, и не могла преодолѣть его, и страдала и мучилась, и вотъ -- онъ отворилъ ей эту темницy, и она съ ними, непоpочная, чистая, любящая... О, это непремѣнно такъ будетъ! Это должно быть такъ! Я не спорю за частности, за неумѣлость моихъ выраженіи (они неточны и грубы). но, дѣло не въ этомъ. Я хорошо понимаю всю неумѣлость попытокъ проникнуть туда -- въ невѣдомую область, гдѣ все будетъ не такъ, какъ здѣсь,-- гдѣ убійцу любовно обниметъ убитая,-- гдѣ не будетъ грѣха и страданія, ни муки, ни слезъ здѣшней жизни...
На глазахъ у Кирилловича сверкали слезы...
Бѣдный идеалистъ-мистикъ! У него ничего не было здѣсь, и онъ страстно вѣрилъ въ то, что все это онъ встрѣтитъ и найдетъ тамъ -- въ лазурномъ мірѣ красивой фантазмы...
-----
Я незамѣтно подъѣхалъ къ лѣсу.
Безвѣтренный, сѣрый денекъ вошелъ и сюда -- въ глубь лѣса -- съ своей тишиной и задумчивостью. Лѣсъ, словно, замеръ: ни одинъ листъ не шелохнулся. Я задержалъ лошадь и чутко прислушался -- да; даже осины -- и тѣ неподвижно дремали, унеся вверхъ свои заостренныя и зыбкія макуши...
Еле примѣтная дорожка, по которой я ѣхалъ, уползала въ глубь лѣса. Я зналъ всякій ея поворотъ, всякій изгибъ, всякое встрѣчное дерево... О, сколько разъ я ѣздилъ по ней! И вотъ я ѣду по ней и сейчасъ... Неужели -- въ послѣдній разъ? Въ послѣдній разъ сижу въ сѣдлѣ, ласкаю гриву лошади? Въ послѣдній разъ думаю, чувствую и вижу все это? Нѣтъ! Мысль эта не входитъ въ меня... Я усмѣхнулся даже -- такъ это было странно и ни на что не похоже... Боюсь ли я? Нѣтъ. Я задержалъ даже лошадь -- и внимательно, чутко прислушался къ самому себѣ, стараясь провѣрить свои ощущенія... Нѣтъ, и страха не было. Одна только грусть ныла во мнѣ, да развѣ еще вотъ ворчливое чувство сознанія полнѣйшей ненужности и аффектированности предстоящаго шага...
...Зачѣмъ все это?-- нѣтъ-нѣтъ -- и закипало во мнѣ...
-- А такъ--ни за чѣмъ, какъ это всегда, во всемъ и бываетъ...-- отвѣтилъ я вслухъ.-- Просто: пошелъ -- и споткнулся; упалъ -- и сломалъ ногу; а тамъ: гангрена, смерть... Зачѣмъ это? Атакъ -- ни зачѣмъ. Такъ и это...
Одно вотъ только меня безпокоило (и я не зналъ -- отчего это такъ); ни Саши, ни Зины, ни Плющикъ -- никого со мной не было... Одно вотъ только румяное, смѣющееся сквозь слезы личико забытой мной дѣвушки,-- только оно одно и стояло предо мной, какъ живое... Ее звали -- Луша. И, Боже мой, какъ я когда-то любилъ эту Лушу! А потомъ -- мучился, плакалъ по-дѣтски... А потомъ -- и забылъ, постарался забыть... И вотъ -- теперь (почему же -- теперь?) она вдругъ и вспомнилась... Странно!..
...И зачѣмъ ты смѣешься сквозь слезы? Что? Неужели, и правда, что ты пришла проводить меня въ "страну 6извѣстную"ѣ А, что жъ, мой юный поводырь! если и такъ -- я готовъ. Да и не все ли равно? Вѣдь, не нынче -- такъ завтра, а шагъ этотъ сдѣлать придется...
-----
Я свернулъ въ лѣсъ къ назначенному мѣсту для сбора. Это была большая, ровная поляна, окруженная со всѣхъ сторонъ старымъ дубовымъ лѣсомъ. Правильная по формѣ (она представляла собой треугольникъ), окруженная колоннадой темныхъ стволовъ, она была похожа на колоссальный залъ, потолкомъ котораго было само небо. Сагинъ былъ пораженъ таинственной и мрачной красотой этой поляны...
-- Это -- пріемный залъ вашего лѣса. Или -- еще лучше -- заброшенный храмъ друидовъ...-- сказалъ онъ, увидя ее въ первый разъ.
Онъ же выбралъ ее и мѣстомъ дуэли.
Я сошелъ съ лошади, привязалъ ее и -- осмотрѣлся...
...Ну,-- грустно усмѣхнулся я:-- посмотримъ, "что день грядущій мнѣ готовитъ"... И не день даже, а-- часъ... Въ самомъ дѣлѣ: сфинксъ-тайна "грядущей" минуты скоро откроетъ свой несложный секретъ -- все будетъ ясно, понятно и просто. И цѣпь событій пойдетъ дальше и дальше ковать и вязать свои звенья...
Я закрылъ глаза -- и постарался всмотрѣться въ лицо этого сфинкса... И -- нѣтъ! Глаза сфинкса-тайны были просто темными дырами въ вѣчность, которая молчала и оставалась непроницаемой...
Я отвернулся отъ этихъ дыръ-глазъ и отыскалъ глаза Луши, которые, улыбаясь сквозь слезы, ласково смотрѣли на меня...
...Бѣдная моя! Декламирую: "Нѣтъ виноватыхъ!", а тебя осудилъ, и отвернулся отъ тебя, и забылъ про тебя, бросивъ на произволъ судьбы... Бѣдная и беззащитная, сиротка моя! Гдѣ ты теперь?..
И -- неожиданно для себя -- я вдругъ заплакалъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я вздрогнулъ...
Чуткое эхо лѣса шепнуло мнѣ: ѣдутъ...
Я оправился -- и пошелъ къ нимъ навстрѣчу.
Между деревьевъ мелькнули серебристыя тѣла сѣрыхъ-дышловыхъ (Сагинъ и Крыгинъ ѣхали впереди), за ними -- не сразу показалась и "фантастическая четверня вороныхъ"...
Всѣ спѣшились. Въ рукахъ Крыгина былъ ящикъ съ револьверами. Обжинъ несъ свертокъ...
-- Съ бинтами и медикаментами...-- пояснилъ онъ.-- Нарочно заѣзжали въ больницу (спасибо Костычова не было!). Захватилъ, что было возможно... Я вѣдь не зналъ, что -- сегодня...
-- Обойдемся!-- разсѣянно отвѣтилъ я, и -- отвернувшись отъ него -- торопливо пояснилъ кучерамъ, что они должны повернуть назадъ и отъѣхать въ лощинy, къ землянкамъ угольщиковъ (которыя съ весны еще оставались пустыми).-- Идемте, господа!-- предложилъ я всѣмъ, и -- задержавъ Сагина -- торопливо разсказалъ ему вкратцѣ о Лушѣ, поручивъ ему, на случай моей смерти разыскать ее въ Петербургѣ (гдѣ бы она ни была) и сдѣлать для нея все, что нужно, не останавливаясь ни передъ какими тратами...
-- Хорошо, хорошо...-- сказалъ онъ.-- Все будетъ сдѣлано. Главное же -- успокойся (неожиданно перешелъ онъ на ты),-- и не отвлекайся. Тебѣ надо будетъ стрѣляться серьезно. Старайся съ перваго выстрѣла свалить молодца... Онъ сантиментальничать не будетъ. А, стало быть, надо и ему отвѣтить тѣмъ же...
-- Постой, Аркадій!-- взялъ я его за руку.-- Ты вотъ -- говоришь мнѣ "ты"...
-- Ну, и -- что же?-- ласково усмѣхнулся онъ.
-- Но, развѣ, между нами нѣтъ тѣни?-- неувѣренно спросилъ я.
-- Ты разумѣешь -- тѣнь Плющикъ?
-- Да.
-- Нѣтъ, дорогой мой! У меня это прошло. Да и не прошло бы -- мы бы стрѣляться не стали... "Свободны мы въ любви и охлажденьи"... Я знаю: Она тяготѣетъ къ тебѣ. И ты -- тоже... И, знаешь (я въ этомъ увѣренъ), у -- васъ съ нею будетъ и большая близость... Въ серьезность... виноватъ! въ прочность связи съ Зинаидой Аркадьевной я плохо вѣрю. Она не выдержитъ,-- и вы разойдетесь. Ее замѣститъ Плющикъ. И съ нею, и съ своей милой женой, ты, Валентинъ, будешь счастливъ...
Я, молча, пожалъ ему руку...
-----
Насъ уже ждали.
-- Господа!-- обратился къ намъ Обжинъ.-- Маленькое недоразумѣніе: одинъ револьверъ съ автоматическимъ подъемомъ, другой -- нѣтъ. Такъ -- какъ же?
-- А очень просто,-- отвѣтилъ Саганъ.-- Бросить жребій: кому какой достанется. И -- чтобы сравнить шансы -- поставить условіемъ: автоматическимъ подъемомъ не пользоваться, а -- по командѣ -- взводить самому передъ каждымъ выстрѣломъ.
-- Мѣста тоже по жребію?-- спросилъ срывающимся голосомъ Крыгинъ -- и я тутъ только замѣтилъ, какъ блѣдно и растерянно было лицо этого саркастическаго господина. Онъ, видимо, трусилъ и не могъ даже этого скрыть...
-- Конечно,-- отвѣтилъ Саганъ.
Дистанція въ двадцать пять шаговъ была отмѣрена Обжинымъ и обозначена носовыми платками.
-- Ну, докторъ!-- обратился къ нему Саганъ.-- Бросайте жребій. Съ подъемомъ -- "орелъ".
Обжинъ вынулъ серебряный рубль.
-- Ну-съ, господа!-- покосился на насъ онъ...
-- Орелъ!-- крикнулъ Линицкій.
Монета мелькнула вверхъ...
-- Вашъ!-- наклонился и поднялъ Обжинъ.-- Теперь -- второй жребій на мѣсто. Вправо отъ меня -- "орелъ", влѣво -- "рѣшка".
-- Орелъ!-- заторопился и крикнулъ Линицкій.
Монета мелькнула опять...
-- Опять угадали!-- сказалъ, поднимая рубль, Обжинъ.
-- Итакъ, господа!-- вручилъ намъ револьверы Сагинъ:-- прошу васъ занять ваши мѣста. И по командѣ: "разъ... два... три -- огонь!" -- стрѣлять...
Приподнятое ощущеніе бодрости и легкости во всѣхъ членахъ радостно охватило меня... Мнѣ стало вдругъ неудержимо весело -- и мурашки восторженнаго озноба пріятно кольнули мнѣ спину и голову...
Мѣста были заняты.
-- Господа!-- обратился къ намъ Сагинъ.-- Считаю умѣстнымъ еще разъ настоятельно рекомендовать вамъ отказаться отъ вашего поединка, какъ крайне жестокой и грубой формы, съ помощью которой вы пытаетесь свести ваши счеты. Еще не поздно: подумайте...
-- Господинъ Абашевъ знаетъ мои условія...-- холодно сказалъ Линицкій.
-- Да -- знаю,-- отвѣтилъ я.
-- И?
-- И считаю ихъ очень неумными...
-- Какъ видите, г. Сагинъ.-- пожалъ плечами Линицкій:-- дальнѣйшіе разговоры излишни...
-- Господа!-- сказалъ повелительно Сагинъ.-- Приготовьтесь. Дайте другъ другу профиль. и -- слушайте команды...
Мы повернулись другъ къ другу плечомъ...
-- Взводите курки!
И -- пождавъ -- онъ. рѣзко отчеканивая каждое слово. скомандовалъ:
-- Разъ... два... три -- огонь!!!
Одинъ за другимъ грянули выстрѣлы...
На Линицкомъ сдвинулась назадъ фуражка...
Онъ снялъ и внимательно осмотрѣлъ ее...
-- Ого!-- сказалъ онъ.-- Насквозь... Еще бы немножко пониже -- и... я бы вышелъ въ тиражъ! Вы, сударь, серьезный противникъ,-- обратился ко мнѣ онъ.-- Постараюсь отвѣтить вамъ тѣмъ же...
-- Пожалуйста...
-- Господа! прошу васъ...-- началъ снова Сагинъ.-- Приготовьтесь. Разъ... два... три -- огонь!!!
Опять грянули выстрѣлы...
-- Что это?-- пожалъ плечами Линицкій.-- Опять мимо...
-- Да!-- невольно усмѣхнулся я наивной его откровенности.-- И слушайте: у васъ теперь одинъ только шансъ! Простите. Я думалъ, что вы стрѣляете лучше...
-- Не искушайте судьбы, г. Абашевъ! И помните; "смѣется послѣдній"... процѣдилъ онъ сквозь зубы...
-- Ну-съ, господа!-- прервалъ насъ Сагинъ...
-- Виноватъ!-- заторопился Линицкій. Мнѣ неудобно стрѣлять, стоя въ профиль. Я стану прямо. Вы ничего не имѣете противъ?
-- Давая противнику фасъ, вы мѣняете шансы, и не въ вашу пользу...-- отвѣтилъ Сагинъ.
-- Да. Но ихъ можно и уравнять, эти шансы,-- сказалъ я.-- Пожалуйста!-- и сталъ тоже прямо.
-- Но, можетъ быть...-- запнулся Линицкій -- такъ -- вамъ неудобно?
-- Нисколько!
-- Господа! прошу васъ, Разъ... два... три -- огонь!!!
Догоняя одинъ другой, громыхнули выстрѣлы...
Линицкій бросилъ револьверъ...
-- Э, чортъ! Опять мимо...
-- Вы ошибаетесь...-- сказалъ я.-- Успокойтесь. Я -- раненъ... Кровь.
Я хотѣлъ что-то сказать, и неожиданно для себя шагнулъ разъ и другой въ сторону...
Кто-то крикнулъ (я помню):
-- Абашевъ!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Молодое, румяное личико Луши приблизилось вдругъ и -- смѣялось, сквозь слезы... И радостное состояніе блаженнаго покоя охватило меня... Я потянулся къ ней -- Луша!..
Толчокъ паденія заставилъ очнуться меня...
Я лежалъ на травѣ. И кто-то снималъ съ меня куртку и дрожащими руками разрывалъ воротъ рубахи... Мнѣ было не видно -- кто... Я видѣлъ только Линицкаго, который стоялъ, опершись о мою лошадь, и что-то съ ней дѣлалъ...
...Что это онъ -- верхомъ ѣхать хочетъ? Но,-- зачѣмъ же? И лошадь повязана...-- недоумѣвалъ я.
Линицкій склонился къ сѣдлу и, словно, разсматривалъ что-то... Вотъ онъ поднялъ руки, обнялъ шею лошади -- и, словно. закашлялся...
...Нѣтъ, это -- не то. Онъ плачетъ... Славный малый! Я раненъ, можетъ быть, даже убитъ -- "вышелъ въ тиранъ"... Какъ это глупо...
-- Ну, что?-- тихо спросилъ кто-то сбоку...
-- Рана серьезная. Навылетъ... Но, по счастливой случайности, ни крупные сосуды, ни кости не тронуты. Здѣсь (видите?) -- между реберъ; а тамъ -- ниже лопатки...
Я хотѣлъ что-то сказать, и -- закашлялся... кровью...
-- Ничего, ничего! Это -- всегда такъ. Это -- задѣто легкое...
А Линицкій все еще обжималъ шею лошади...
И опять все ушло... И только личико Луши смѣeтся, сквозь слезы... И это было красиво и трогательно. И зачѣмъ вотъ только -- мѣшаютъ, несутъ, и не даютъ мнѣ откашляться? Кричатъ даже:--
-- Ну-да! Уѣзжайте... И Костычова сюда! Не въ усадьбу, а--прямо сюда... И скорѣй!..
А вотъ -- и коляска рокочетъ колесами...
...А! это -- "фантастическая четверня вороныхъ"... она меня увозитъ куда-то...И я не могу только вспомнить -- куда... Я это зналъ но забылъ.
Меня поведетъ туда Луша... И кто-то обнимаетъ и держитъ меня, прижимая къ себѣ. Душистая бородка щекочетъ лицо мнѣ... Это -- Сагинъ. Это -- хорошо и удобно, и пахнетъ пріятно. Но только все же -- это -- не то! Надо такъ, чтобъ смѣяться сквозь слезы... Это -- очень красиво!..
-----
Я очнулся опять, когда меня поднимали и выносили изъ коляски. Помню я, какъ осторожно меня вносили во флигель, какъ уложили меня на мягкомъ диванѣ, какъ обмывали холодной водой мою грудь... Мнѣ было холодно. Меня знобило... Но все это мало интересовало меня. Все это только мѣшало мнѣ видѣть личико Луши, которая одна и умѣла такъ дѣлать, какъ я хотѣлъ и даже просилъ всѣхъ (и никто не умѣлъ!): смѣяться сквозь слезы...