Я на дворѣ цѣлые дни...
Выйдешь на крыльцо -- да такъ и застынешь на немъ въ созерцаніи чудной картины, вѣющій въ лицо вамъ влажнымъ и ласковымъ воромъ ранней весны, которая все еще не пpишла, но близко уже къ вамъ: вы уже слышите ея задорный и радостный, юношескій смѣхъ, этотъ немолчный говоръ ея быстрыхъ ручьевъ которые дрожатъ золотой чешуей ропщутъ и пѣнятся, булькаютъ и несутъ свои вешнія грезы и думы холодныхъ снѣговъ сѣкира изъ притока въ притокъ, изъ рѣки въ рѣку къ далекому, теплому, южному морю, гдѣ --
Острова зеленѣютъ садами,
Да несутся валы за валами...
Tепло, жарко даже.
Надъ вѣтрякомъ разыгравшись на солнцѣ рѣютъ стаи галокъ, которыя, словно шабашъ справляютъ, кричатъ и шумно кружатся въ ней, кладя на него подвижной и пятнистый узоръ черныхъ точекъ... Надъ этой стаей, повыше,-- другая; еще выше -- третья. А вонъ, выше всѣхъ и глубже всѣхъ тонетъ въ ней, еле примѣтная глазу, черная точка -- воронъ. Онъ зашелъ за тихо плывущее бѣлое облачко и гордо скрылся за нимъ, для всѣхъ недоступный далекій. И вамъ завидно и грустно: какой тамъ просторъ, какая ширь! какой кругозоръ!..
И вотъ и далекiе, милые гости -- станица дикихъ гусей трепетнымъ треугольникомъ плыветъ, вонзается въ небо и тянетъ къ востоку... Вы стоите и смотрите ввeрхъ, откуда къ вамъ изрѣдка падаютъ гортанные, вольна крики ихъ...
И вамъ завидно и грустно. Да, тотъ, гордо зашедшій за облако, онъ -- выше васъ; а эти вотъ -- мимо... Отъ васъ бѣгутъ куда-то и эти ручьи. А вы? Вы -- ниже всѣхъ; вы -- сзади всѣхъ; вы -- никуда не стремитесь...
А влажный ласковый вѣтеръ шаловливо паруситъ рукава вашего платья и шепчетъ вамъ что-то, тихонько и вкрадчиво... И вы понимаете, вы смутно догадываетесь: что и о чемъ онъ вамъ шепчетъ. Но не пытайтесь о томъ разсказать, не ищите вамъ нужнаго слова,-- его нѣтъ, и вы его никогда не найдете. Вѣдь, то, что сейчасъ васъ волнуетъ и мучитъ,-- это не чувство, это не мысль (и то, и другое вливаются въ слово), это -- музыка мысли и чувства -- область, гдѣ "слово" безсильно. Въ эту интимную область вашего "я" вы никого и никогда не введете никакою "тайной руническихъ словъ", о которой (не помню гдѣ) говоритъ Гейне. Его кто-то училъ этой тайнѣ, и, надо думать, училъ не удачно, такъ какъ въ эти области нашей души не вползаетъ и, какъ змѣя гибкая, фраза Гейне...
Кстати, тотъ же Гейне... Въ "Флорентійскихъ Ночахъ" онъ дѣлалъ попытку поймать въ клещи слова то сложное и своеобразное настроеніе, которое въ немъ соткано было игрой Паганини на скрипкѣ; и попытка эта, такъ-таки и осталась попыткой, несмотря на всю геніальность пріемовъ великаго мастера слова. Вы помните, пестрая и затѣйливая арабеска картинъ, которая прихотливо скользитъ тамъ предъ нами,-- она только сухой протоколъ, т.-е. остовъ, скелетъ, лишенный плоти и крови. А, между тѣмъ, во всей міровой литературѣ, это лучшій образчикъ того, какъ на Прокрустово ложе слова геній-писатель кладетъ недоступную слову музыку мысли и чувства...
------
Но вернемся къ веснѣ.
Хороши были дни; хороши были и влажныя, тихія ночи. Луна серпомъ красовалась на небѣ. Лѣниво и кротко (не такъ, какъ зимой, лучисто и ярко) мерцали далекія звѣзды. И тонкія, хрупкія плитки льда, который наросталъ къ вечеру, отражали и небо, и звѣзды, и блѣдный румянецъ заката. Неподвижно стояли деревья сада. Гдѣ-то въ кустахъ перекликались дрозды. А на плотинѣ шумѣла, смѣялась вода...
И было что-то тревожно-волнующее и въ этомъ блѣдно-радужномъ небѣ, съ его скромно мерцающими звѣздами, и въ этомъ блѣдномъ свѣтѣ луны, которая тонкимъ серпомъ охватывала еле-мерцающій шаръ свой и золотымъ жолудемъ высилась въ небѣ, и особенно, въ этомъ немолчномъ шумѣ куда-то бѣгущей воды...
Сколько красивыхъ возможностей невольно вставало предъ вами, и вы безсильно тянулись къ этимъ синѣющимъ далямъ вашихъ миражей.
-----
Я цѣлыми днями стою на плотинѣ.
Цѣлая рѣка, всей своей массой, врывалась въ открытыя настежь шлюзы и, сотрясая плечи плотины, гривистымъ дракономъ уползала куда-то впередъ, по заросшему лозой и ракитой низу... Она жадно лизала корни деревьевъ, валила ихъ... Вчера я долго не могъ оторваться: смотрѣлъ, какъ одна высокая, стройная осина, сильно уже подмытая въ корнѣ, упруго вся сотрясалась и клонилась все ниже и ниже. А сегодня (я ушелъ и не дождалъ ея смерти) ея уже не было: рѣка унесла ее...
-----
Утромъ мнѣ давали подсѣдланную лошадь, и я уѣзжалъ въ лѣсъ. Хорошо и весело было пробираться верхомъ по заросшимъ уже нѣжно-зеленой травкой берегамъ пологой лощины къ лѣсу, откуда бѣжалъ этотъ задорно и радостно булькающій ручей, гдѣ -- вовсе прозрачный и мягко текущій по травянистому дну, гдѣ -- весь трепещущій и нарядно одѣтый въ свои золотыя чешуйки, которыя такъ ослѣпительно ярко оперяли его подвижную, гибкую спину...
Весело было слѣдить за его капризными и неожиданными извивами, его миніатюрными водопадами, его островками, заливами, бухтами,-- и все это въ игрушечномъ, крохотномъ видѣ...
Въ лѣсу лежалъ еще снѣгъ. И было забавно, рискуя ежеминутно засѣсть гдѣ-нибудь вмѣстѣ съ лошадью, предусмотрительно сумѣть выбрать дорогу, иногда ошибиться въ расчетѣ -- загрузнуть въ снѣгу, уронить въ него лошадь и упруго, прыжками, выбраться снова на чистое мѣсто. Хорошо было дальше и дальше въѣзжать въ эти глухія нѣдра лѣса и затеряться вдругъ въ нихъ, потерять направленіе, заблудиться даже немного, и неожиданно выбраться вдругъ на задумчивую опушку лѣса, и не сразу узнать хорошо вамъ знакомое мѣсто...
Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ это вы?..
Прямо предъ вами -- поле, съ его привольно разостланными коврами
зеленѣющей озими и опадающими линіями водораздѣловъ, одинъ изъ которыхъ, дальній отъ васъ, касается неба и легъ горизонтомъ. Справа на васъ ползетъ, наступаетъ знакомая и нѣтъ вамъ лощина, по которой, мѣстами лежитъ еще снѣгъ, и которая дальше скалится въ глинисто-желтый овражекъ. Изъ-за лѣса выползаетъ конецъ деревушки. Вѣтрякъ машетъ крыльями... Надъ ракитами деревушки маячитъ бѣлая труба чьей-то хатенки. Слѣва -- синѣетъ задумчиво даль. И нагрѣтыя солнцемъ воздушныя волны дрожатъ и бугрятся, какъ волны, и, сквозь нихъ, утопая въ синѣющей дали, дрожитъ бѣлѣющее пятно колокольни, и погасая и вспыхивая до васъ, нѣтъ нѣтъ, и дойдетъ, доструится лучъ -- искра зажженнаго солнцемъ креста...
Да гдѣ жъ это вы?..
И сразу вдругъ (по неуловимой какой-то чертѣ пейзажа) вы узнаете хорошо вамъ знакомое мѣсто и долго стоите, любуетесь этой картиной, обогрѣтой тепломъ и лаской весенняго солнца,-- и радостно чувствуете, что и на васъ тоже льются тѣ же лучи весенняго солнца. Надъ вами тихо плывутъ облака. Жаворонки беззаботно поютъ свою нѣжно звенящую пѣсню. И какъ хорошо пахнетъ сырой корой дуба, перегноемъ листвы, талой землей и холодкомъ вешней воды, которая, куда ни посмотришь, пестритъ озерами поле. И тѣ изъ нихъ, въ которыя смотрится небо, сверкаютъ, какъ плавленное золото; а тѣ, въ которыя глянуло небо, такъ же лазурны и такъ же бездонны, какъ небо. А вонъ, у корня стараго дуба, семейка подснѣжниковъ... Смотрите: и ихъ тоже окрасило небо той же лазурной краской. О, это небо коснулось и васъ: вы -- молоды, сильны, здоровы; вы радостно вздыхаете полною грудью; и бъ груди у васъ:
...море лазурныхъ мечтаній...