А вечеромъ того же дня...
(Я пишу это ночью, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ милой картины, я дышу ароматомъ ея... И когда я ищу мнѣ нужнаго слова и оглядываюсь на синѣющее небомъ окно, тогда, сквозь стекло двойныхъ рамъ, мнѣ, ласково теплясь, привѣтно мигаютъ далекія звѣзды...),--
...вечеромъ того же дня мы съ Сашей, торопясь и мѣшая другъ другу, вскрываемъ ящикъ съ полученной обувью. Сагинъ писалъ, что онъ "обобралъ магазины всего Петербурга"...
Милый Сагинъ...
Ящикъ былъ вскрытъ -- и передъ нами явилась цѣлая стая милыхъ игрушекъ-футляровъ для крохотныхъ женскихъ игрушекъ-ножекъ... Тутъ была цѣлая фаланга разнообразныхъ, всевозможныхъ цвѣтовъ и фасоновъ, разностильныхъ ботинокъ и туфелекъ -- лакированныхъ, лайковыхъ, сафьяновыхъ, бархатныхъ даже, красиво опушеннымъ мѣхомъ. И все это, словно пернатая пестрая стая весеннихъ птицъ ворвалось къ намъ въ комнату и прихотливо осѣло по стульямъ, столамъ, по дивану и полу... Подъ цвѣтъ этой милой игрушечной обуви Сагинъ не забылъ прислать и цѣлую серію шелковыхъ тонкихъ чулокъ, блѣдноватые тона которыхъ красиво оттѣняли густую окраску всѣхъ этихъ милыхъ женскихъ сапожекъ.
Глаза Саши сверкали восторгомъ; блѣдныя щеки ея заалѣлись. Въ ней заговорила женщина. И какъ же иначе? Вѣдь, все это -- для ея крохотныхъ и, видимо, милыхъ кому-то ножекъ...
-- Ну, зачѣмъ же такъ много!-- мило роптала она, торжествуя ирадуясь.
-- Хорошо, хорошо. Станемте-ка лучше мѣрить...
-- Какъ, развѣ... сейчасъ?-- вспыхнула Саша.
-- Конечно!-- сказалъ я насколько возможно спокойно, но втайнѣ боясь, что мнѣ откажутъ въ этой милой картинѣ примѣрокъ...
И, слава Богу, я не былъ ограбленъ...
Поставленная на полу и обнаженная отъ абажура лампа ярко заливала матовымъ свѣтомъ всю комнату, а больше всего -- осторожно и скупо, но зато то и дѣло обнажаемую ножку, которая всякій разъ стыдливо спѣшила юркнуть въ новый, тѣсный чулокъ и спрятаться въ туфельку, чтобы потомъ твердо стать на коверъ, постоять такъ съ минуту (хорошо ли, дескать, смотрите?), затѣмъ граціозно прильнуть къ полу и показать намъ свой профиль. А тамъ -- и опять обнажиться, для новой примѣрки..;
Все это затянулось очень надолго. Да и какъ же иначе? Иногда вдругъ надѣтая туфелька казалась намъ такъ хороша, что, для полноты впечатлѣнія, обувалась и лѣвая ножка, которая сиротливо стояла въ тѣни и рѣдко когда демонстрировалась. И тогда щегольски обутыя ножки долго давали собой любоваться, кокетливо высматривая изъ-подъ слегка приподнятой юбки. И часто, въ пылу разговора и спора о томъ, что красивѣе -- темный, или свѣтлый чулокъ къ этимъ туфлямъ,-- неосторожно приподнятый краешекъ платья до колѣнъ открывалъ эти стройныя, статныя, ножки; а я (грѣшный человѣкъ!) не соглашался и спорилъ, т.-е. умышленно затягивалъ эти минуты...
Милый Сагинъ! какое онъ мнѣ наслажденіе далъ этой присылкой...
Особенно хороши были спальныя туфли изъ синяго бархата, опушенныя темнымъ мѣхомъ. Въ нихъ сухощавая, тонкая щиколка стройной, икристой ноги казалась изящнѣй и тоньше и, утопая въ опушкѣ красиваго мѣха, становилась похожей на стебель, а ножка -- на синій цвѣтокъ. Я сказалъ это Сашѣ. Она, какъ и всегда, ничего не отвѣтила и только слегка усмѣхнулась лукаво... И въ наказаніе за эту усмѣшку и это лукавство, а прежде всего -- потому, что соблазнъ былъ великъ и я не хотѣлъ и усталъ съ нимъ бороться, я неожиданно быстро пригнулся вдругъ къ полу и прикоснулся губами къ ножкѣ-цвѣтку... Ножка-цвѣтокъ затрепетала и пугливо скользнула у меня изъ-подъ губъ... И я ужъ не помню, въ чемъ меня упрекали эти нѣжныя, розовыя губки дѣвушки, я ихъ не слушалъ: я въ это время сдѣлалъ другое открытіе -- о, что губки эти очень похожи на лепестки розъ, и я смотрѣлъ на эти дрожащія и о чемъ-то мнѣ шепчущія розы, смотрѣлъ на это переконфуженное, милое личико, на эти счастливые, застланные слезами глаза (все это было очень красиво!),-- смотрѣлъ и не могъ насмотрѣться...