Я не скоро уснулъ въ эту ночь.
Нервы мои были напряжены, и во мнѣ мало-по-малу (я это чувствовалъ) росло и поднималось то особенное настроеніе отвращенія и даже страха жизни, которое всегда таится во мнѣ, не обнаруживается иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ, а потомъ вдругъ и опять, какъ разбуженная змѣя, шипя, поднимаетъ свою плоскую, сѣрую голову... Во снѣ, по ночамъ, настроеніе это чаще всего разрѣшается у меня кошмарами. И кошмары эти бываютъ иногда настолько ужасны и такъ потрясаютъ меня, что, право, я начинаю думать, что тѣ, кто, ложась въ постель совершенно здоровыми, неожиданно вдругъ умираютъ отъ разрыва сердца,-- они, можетъ быть, просто-напросто не выдерживаютъ давленія ужаса своихъ кошмаровъ. А въ душѣ современнаго человѣка, къ слову сказать, поистинѣ "живутъ мучительные сны"...
Чего я боялся, то и случилось. Я уснулъ -- и кошмаръ (онъ, словно стоялъ у меня за спиной: и караулилъ меня) подкрался ко мнѣ и впустилъ въ меня острые когти...
На этотъ разъ -- гадъ изъ цвѣтовъ выползъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Мнѣ снилось, что я жадно цѣлую обутыя въ бархатныя туфельки ножки-цвѣтки. Но онѣ, неожиданно скользнувъ у меня изъ-подъ губъ, быстро-быстро бѣгутъ отъ меня вверхъ, по холоднымъ ступенямъ чугунной рѣзной лѣстницы... И я тоже бѣгу, я силюсь догнать ихъ; но раздѣляющія насъ ступени, куда-то вверхъ уходящей лѣстницы, растутъ и растутъ и я отстаю все дальше и дальше отъ заманчиво и быстро мелькающихъ ножекъ, и ужъ не вижу ихъ и остаюсь одинъ,-- одинъ, въ полумракѣ суровыхъ, огромно-большихъ, таинственно-молчаливыхъ и шепчущихъ эхомъ моихъ шаговъ комнатъ... Холодный ужасъ сдавилъ мое сердце. Я узналъ эти комнаты -- да! Это былъ тотъ самый лабиринтъ-дворецъ, въ нѣдрахъ котораго (я зналъ это!) покоится страшная мумія... Прочь отсюда! Силясь уйти и найти гдѣ-нибудь выходъ я повернулъ назадъ; я торопился, бѣжалъ... Но безконечныя анфилады суровыхъ комнатъ тянулись безконечной шеренгой и со всѣхъ сторонъ окружали меня. Я повернулъ въ одну, другую, третью комнату и, я предчувствовалъ, я зналъ это,-- столкнулся съ рваной фигурой босяка-Мелентича... (О, только бъ не мумія!--мелькнуло во мнѣ). Заплывшіе черные глазки его яростно вперились въ меня...
-- Помнишь?-- сказалъ онъ:-- "онъ всталъ, онъ ходитъ"... Это, вѣдь, я. (Минотавръ!-- мелькнуло во мнѣ...).-- А! узналъ?-- зарычалъ онъ и вскинувъ кверху когтистыя руки, рванулся ко мнѣ...
Я закрылъ глаза... и -- проснулся...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Сердце мое замирало отъ ужаса и мурашки озноба ползли у меня по плечамъ и спинѣ и кололи мнѣ тѣло...
Я привсталъ на постели.
Сквозь стекла окна мигали и искрились звѣзды. А ниже ихъ -- слабо отливало зарево далекаго пожара, которое, то выростало, ширясь по небу касалось звѣздъ, то опять выцвѣтало, блѣднѣло и незамѣтно сливалось съ густой синевой неба...
Я долго наблюдалъ эти свѣтовые эффекты далекаго пожара и, мало-по-малу, нервы мои успокоились. Правда: тамъ, гдѣ-то, кто-то горѣлъ и страдалъ; но что въ томъ? Драматизмъ этой картины таялъ въ пространствѣ, и ко мнѣ -- ея далекому зрителю -- доходили одни лишь эффекты разлитаго по небу зарева, которое будило во мнѣ не состраданье и ужасъ, а развѣ только красивую грусть... И во всемъ, и вездѣ, и всегда такъ. Такъ было и съ моимъ "рыцарскимъ" переживаніемъ этой проклятой "тоски по общимъ вопросамъ"... И было это такъ до тѣхъ поръ, пока это было забавой лишь разума, логической формулой, которую пріятно было построить, т.-е. спокойнымъ отношеніемъ изъ "красиваго далекаго". Тогда все это было красиво, эффектно и развѣ только лишь грустно... А потомъ, когда я шагнулъ ближе, когда дерзнулъ заглянуть въ лицо сфинкса, когда картина этого мірового пожара приблизилась и ожгла мою совѣсть, тогда (я вспомнилъ свой сонъ),-- тогда, въ числѣ роковыхъ "семи" и "семи", я взятъ былъ на бортъ корабля, который когда-то возилъ изъ Аѳинъ въ Критъ свой живой грузъ въ пасть Минотавра... И вотъ оказывается, что Минотавръ этотъ живъ и понынѣ. Умеръ только Тезей. И, что хуже и горше всего, изъ рукъ геніальнаго Грека давнымъ-давно уже вырвана нить Аріадны,-- та руководящая нить античной мудрости, которая нр дала бы намъ затеряться въ лабиринтахъ нашей стонушей мысли, какъ нѣкогда не дала она затеряться и греку Тезею въ построенномъ Дедаломъ лабиринтѣ Кноссійскомъ, этомъ страшномъ жилищѣ -- дворцѣ Минотавра...
Блуждаю въ этомъ дворцѣ-лабиринтѣ и я. И гдѣ ты, моя нить Аріадны? Красивыя ножки, цвѣтки? -- Да,-- усмѣхнулся я.-- Но, вѣдь, это только, какъ въ сказкѣ о болѣзни богатаго барина-грѣшника (плеоназмъ сказки) -- тарелка съ ягодами, способная на время выманить гада, который, скоро, конечно, пресытится лакомымъ блюдомъ и снова вползетъ и станетъ сосать кровь...
О, да, въ этомъ-то и вся бѣда наша, что мы не дослушали словъ геніальнаго Грека. Насъ очаровало пѣнье восточныхъ сиренъ. И мало-по-малу впитывая ядъ этихъ пѣсенъ, мы стали тѣмъ, чѣмъ мы есть...
И правъ Гейне:
"...Римъ погибъ не отъ раздѣленія на двѣ имперіи. У Босфора, какъ и на Тибрѣ, Римъ былъ истощаемъ все тѣмъ же еврейскимъ спиритуализмомъ, и тамъ, какъ здѣсь, римская исторія было медленнымъ вымираніемъ, агоніей, длившейся нѣсколько вѣковъ. Быть можетъ, коварная Іудея, навязывая римлянамъ свой спиритуализмъ, хотѣла отомстить побѣдоносному врагу, подобно тому, какъ нѣкогда умирающій Центавръ вѣроломно надѣлилъ сына Юпитера платьемъ, отравленнымъ своею собственною кровью. Дѣйствительно, Римъ, этотъ Геркулесъ между народами, былъ такъ страшно отравленъ еврейскимъ ядомъ, что забрало и латы упали съ его ослабѣвшихъ членовъ, и его повелительно боевой крикъ болѣзненно превратился въ тихій.шопотъ жрецовъ и визгливость кастратовъ..."
...О, это поистинѣ змѣиная мудрость! И какъ она зловѣщи звучитъ въ устахъ того же Еврея... Ему ли, еврею, не знать о томъ, что прожорливые гробы Азіи, этого колоссальнаго склепа народовъ, гостепріимно отверзли намъ жадныя пасти... Склепы эти поютъ намъ сладкую пѣсню о радости смерти; а предостерегающій насъ голосъ (не римлянина -- грека),-- голосъ этотъ "превратился въ тихій шопотъ жрецовъ и визгливость кастратовъ"...
Картина!
И на мрачномъ фонѣ этой картины (особнякомъ и въ стеронѣ отъ всѣхъ) эффектно зарисовывается закутанная въ тайну фигура Іуды. Фигура эта молчитъ. И что удивительнаго въ этомъ? Вѣди, если ужъ "повелительно боевой крикъ" Рима заглохъ и "превратился въ тихій шопотъ жрецовъ и визгливость кастратовъ", то что же могъ сдѣлати голосъ этого, особнякомъ и въ сторонѣ отъ всѣхъ стоящаго человѣка, сумѣвшаго, однако, дослать къ намъ осколки двухъ фразъ...
Сумѣйте въ нихъ вслушаться...
------
...А зарево далекаго пожара все еще слабо отливало по небу... Я смотрѣлъ, любовался на этотъ красивый отблескъ далекаго чужого страданія, и сосущая мысль о наличности этого, послѣдняго, она незамѣтно, но упорно дѣлала гдѣ-то во мнѣ свое дѣло: мысль эта мѣшала, она нарушала гармонію этой картины, и красота ея тускнѣла и блекла...
Красота... Но, вѣдь, это, прежде всего, и есть гармонія "плоти" и "духа". Изъ рукъ вонъ плохо, конечно, если "духъ бодръ, но плоть немощна" (въ этомъ все и безсиліе всѣхъ рьяныхъ спиритуалистовъ); но, съ другой стороны, и чисто пластическое рискуетъ сильно продрогнуть въ холодной температурѣ мрамора... И если въ первомъ случаѣ мы неминуемо придемъ къ отвратительному (христіанское искусство), то во второмъ мы рискуемъ столкнуться съ жестокимъ. И потому афоризмъ Гейне: "Въ искуствѣ форма составляетъ все, содержаніе -- ничего",-- это не уголъ зрѣнія, и тѣмъ менѣе -- принципъ; это -- просто ошибка...
...А зарево пожара все еще пятнало небо...